Текст книги "СМЕРШ – 1943. Книга четвертая (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Ильич склонился над картой. Провел мозолистым пальцем по синим жилкам рек и тонким линиям дорог.

– До Воронежа километров двести двадцать выйдет, товарищ капитан. Если через Тим и Касторное идти. Только там сейчас не дороги, а одно название. Танками всё перемесили. После дождей колеи по колено, грязь жирная. Плюс переправы не везде восстановили, придется кое-где и в брод. На нашей «полуторке» если поедем, рессоры по дороге оставим и увязнем по самые мосты.

– Значит, лучше взять «виллис», – констатировал Котов. – Хм… Например, генерала Потапова. ему он один черт уже не пригодится. Да, точно. Что по горючему?

– Жрет американец прилично, – прикинул в уме Ильич. – Нужно минимум три канистры сверх полного бака в кузов кинуть. Я организую. И лопаты надо взять. Пригодятся.

Я сидел на табурете, слушал их разговор вполуха и крутил в пальцах латунный ключ. Пытался думать. Пытался – потому что боль в плече снова вернулась, она сильно отвлекала. На смену бодрости, которую подпитывал адреналин, а по-другому уже не бывает, пришел откат. Меня начала бить мелкая, противная дрожь, в суставах заломило.

Сидорчук, оторвавшись от карты, метнул в мою сторону быстрый взгляд. Он всё понял без слов. Молча подошел к раскаленной буржуйке, снял с нее закопченный чайник. Насыпал в помятую алюминиевую кружку заварки, залил ее кипятком.

– Выпей, лейтенант. Легче станет, – Ильич поставил кружку прямо передо мной.

Я поблагодарил старшего сержанта. Осторожно, чтоб не обжечься, сделал несколько глотков. Горячий напиток мгновенно избавил меня от неприятного озноба.

Потом вернул кружку на стол и снова посмотрел на ключ. Цифры…Слишком свежие. Их нацарапали максимум пару дней назад. Когда Воронов уже сидел в подвале Управления.

– Андрей Петрович…

Котов поднял голову от карты.

– Чего тебе, Соколов?

– Вы когда Воронова обыскивали… После церкви и перед самым выездом к Гнилому колену. У него в карманах было что-нибудь острое? Имею в виду, не шило, конечно, не нож. Может, проволока. Кусочек.

– Нет. Если бы нашел, вы бы об этом знали, – нахмурился капитан. – Ты к чему клонишь?

– Царапины свежие, – я провел ногтем по выбитой цифре «42». – Латунь внутри борозд блестит, не окислилась. Если у него не было инструмента, значит, он не мог выцарапать это в камере или в кузове машины.

Котов, старлей и Сидорчук уставились на меня с полнейшим непониманием, к чему идет разговор. А уже в следующую секунду Карась тихо, сквозь зубы выматерился.

– Думаешь, ему этот ключ передали? – спросил Мишка. – Прямо перед нашей поездкой к реке.

– Вполне возможно, – ответил я.

– Слушай, лейтенант, – Карась громко цыкнул сквозь зубы, покачал головой, – Мы, конечно, обязаны всех проверять и никому не верить, но ты уж совсем перегибаешь. Хорошо, пусть царапины свежие. Однако Воронов у нас не целую неделю сидел в подвале. С момента, как мы его взяли в церкви и до того, как повезли к Гнилому колену, прошло несколько дней. Цифры могли появиться прямо перед арестом. Нацарапал их, а потом отправился свои шифровки фрицам отбивать.

Я промолчал в ответ. Не стал никого убеждать. К тому же, в Мишкиных словах тоже имеется смысл.

А вот Котов помрачнел. Видимо, пометочку в голове сделал. Возможное наличие еще одной крысы в Управлении Андрея Петровича явно не радовало, но отметать эту версию сразу он не стал. Капитан снова уткнулся в карту, о чем-то напряженно размышляя. Сидорчук отошел обратно в свой угол и принялся собирать винтовку.

Карась бросил быстрый взгляд в сторону Ильича и Котова, придвинулся ко мне вплотную. Сделал вид, будто тоже разглядывает латунный ключ, а сам наклонился к прямо моему уху.

– Слышь, Соколов, – зашептал он тихо, – Ты этот Воронеж так уверенно назвал… Прям без запинки. Знаешь то, что не известно нам?

Мишка снова скосил глаза на Котова. Убедился, что капитан занят маршрутом и нас не слышит, затем продолжил:

– Если что-то знаешь, рассказывай. Или вас в вашей… спецшколе учили скрывать информацию от товарищей?

Карасев намекал на ту легенду про Судоплатова и Четвертое управление, которое я ему скормил не так давно. Мишке всё еще не давала покоя моя осведомленность. Карась – парень с улицы, он привык во всем искать подвох.

Я сделал еще один глоток горячего чая. Посмотрел на старлея абсолютно ровным, спокойным взглядом.

– Нас много чему учили, Миша, – ответил так же тихо, – В том числе – складывать два и два. Лесник сказал – Воронеж. Воронов сказал – Воронеж. Тут не надо быть академиком, чтобы понять, откуда ветер дует. Не накручивай себя. И потише с такими вопросами. Я тебе секретную информацию доверил. Помнишь?

Карась насупился, но согласно кивнул. Сообразил, что сболтнул лишнего.

Ждать Назарова в общей сложности нам пришлось около получаса. За окном уже начало смеркаться. Да еще дождь разошелся не на шутку. Он с силой долбил тяжелыми каплями по стеклу.

Наконец в коридоре послышались торопливые шаги. Дверь распахнулась.

Сергей Ильич вошел в кабинет. Выглядел он так, словно по дороге с ним приключился приступ острой зубной боли. Лицо хмурое, брови сдвинуты к переносице, во взгляде – какое-то злое недоумение. Майор промаршировал к столу, раздраженно бросил на него фуражку. Провел пятерней по волосам.

– Значит так, орлы, – глухо произнес Назаров. – У меня для вас две новости. Как водится – одна хорошая, другая из рук вон плохая. С какой начнем?

– Давайте с хорошей, товарищ майор, – Котов выпрямился, отодвигая от себя карту. – Плохого на наш век и так с избытком хватит.

Сергей Ильич обогнул стол, плюхнулся на свое обычное место.

– Добро. Пришел ответ от воронежских товарищей. По Федотову. Подняли они довоенные картотеки адресного бюро. Илья Игнатьевич Федотов, тысяча девятьсот пятого года рождения. Прописан и проживал в Воронеже. Железнодорожный район, Отрожка, улица Суворова, дом сорок два.

Карась аж подскочил на месте.

– Сорок два! – обрадовался Мишка. – Тютелька в тютельку!

Котов тут же снова склонился над расстеленной картой. Нашел Воронеж.

– Отрожка… Разумно, – пробормотал капитан, двигая пальцем по бумаге. – Это левый берег. Там крупный железнодорожный узел. Правый берег немцы считай полностью разбомбили, живого места нет. А Отрожка всю оккупацию под нашими была. Фронт прямо по реке проходил. Бомбили их, конечно, крепко, но частный сектор там уцелел.

– Замок, скорее всего, врезной. Тайник в самом доме. Нам повезло, что это левобережная часть города. На правом, боюсь, мы уже ничего разыскать бы не смогли, – сказал Назаров,– В общем, товарищи, совпадений таких не бывает. Соколов оказался прав. Завтра на рассвете отправитесь в Воронеж. Командировочные предписания я уже оформил, спецпропуска для контрольно-пропускных пунктов и комендантских патрулей выправил. Ваша задача – вскрыть дом, найти тайник, забрать всё, что там есть, и пулей обратно. Понятно?

– Так точно, – Котов свернул карту. – Сделаем, Сергей Ильич. А что по поводу плохой новости?

Назаров достал папиросу, долго разминал мундштук пальцами, прикуривать не стал.

– Наша версия по поводу личность Пророка дала серьезную трещину, – медленно произнес майор. – Я взял дело Воронова. Внимательно просмотрел интересующий нас период. Потом генерал Белов, чтобы уж наверняка, связался по ВЧ с Москвой.

Сергей Ильич в сердцах бросил нераскуренную папиросу на стол.

– Не было Воронова в Воронеже. Ни в марте, ни в феврале, ни в апреле.

– Как не было? – опешил Карась. – А где же он был? Легенда прикрытия?

– Какое к черту прикрытие, старший лейтенант, – зло оборвал его Назаров. – В марте сорок третьего года капитан ГУКР Воронов находился в Свердловске. В глубоком тылу, за тысячи километров от линии фронта. В центральном эвакогоспитале. У него ключица была раздроблена осколком, плюс тяжелая контузия после ржевской мясорубки. Он в марте только с больничной койки вставать начал. Москва всё подтвердила. Медицинские карточки, приказы по ведомству, путевые листы – всё бьется. Воронов физически не мог сидеть на лавочке в воронежском парке и вербовать Федотова.

Глава 11

Утро началось с отборного мата. Это Карась в потемках нашего пропахшего сыростью и табачным дымом блиндажа споткнулся о дрова, которые скромной горкой лежали возле остывшей буржуйки. Так что проснулся я под забористое:

– Твою мать… лять… уки…рву… пришибу.

Часть слов смазалась из-за того, что в момент удара Мишка держал во рту папиросу. Он как раз намеревался подойти к печке, чтобы разыскать хоть какой-нибудь, хоть самый малюсенький уголек. Спички у старлея закончились.

В любом случае, эмоциональный посыл Карася был ясен вопреки неразборчивой речи. По-моему, он пообещал оторвать руки, вспоминал чью-то мать и женщин с низкой социальной ответственностью.

Я завозился на своем лежаке, принял сидячее положение, потер ладонями лицо.

На сон нам выделили аж пять часов, что по меркам службы контрразведчиков считается неимоверным барством. Однако состояние было абсолютно разбитое и точно не бодрое. Наверное, из-за того, что до поздней ночи пришлось решать кучу вопросов, связанных с поездкой в Воронеж.

Командировка предстояла серьезная, в прифронтовой город – наскоком такие дела не делаются.

Сидорчук, например, половину ночи воевал с тыловиками в автобате. Оформлял временное изъятие «виллиса» арестованного генерала Потапова. Машина статусная, дефицитная. Как только генерала взяли, гаражные товарищи на радостях активно взялись за дело. Они уже успели скрутить с нее американский аккумулятор и новенькую запаску. Ильичу пришлось, поминая всех святых и угрожая трибуналом, заставить механиков вернуть всё на место. Потом он лично проверял скаты, свечи, с матом выбивал дефицитный бензин – полный бак и три запасные канистры.

Котов тоже мотался по штабу. Ему надлежало закончить все дела, связанные с оформлением командировочных предписаний. Назаров механизм запустил, но все эти бумажные бюрократические процессы требовали контроля и прямого участия капитана. Кроме того, Андрею Петровичу пришлось знатно тряхнуть интендантов на предмет сухпайка. В Воронеже на котловое довольствие вставать нам нельзя – засветимся.

Чтобы получить законную миску горячего супа, нужно явиться к местному коменданту или начпроду, предъявить документы и вписать свои фамилии в раздаточные ведомости. Оставлять подобный бумажный след в городе, где нам надо искать секретную информацию, связанную с матерым диверсантом – чистой воды идиотизм. Кто даст гарантию, что у Пророка не осталось своих «ушей» при местном гарнизоне? Любой прикормленный писарь или тыловик может обратить внимание на троих пришлых офицеров и слить информацию кому не надо.

Да и перед своим начальством Назаров светить предстоящую командировку категорически не хотел. Генерал Белов хоть и дал добро на поиск остатков диверсионной сети, деталей нашего маршрута Сергей Ильич ему благоразумно не докладывал. Узнает московская комиссия, что мы тайком помчались в Воронеж проверять ребусы сумасшедшего – вопросов не оберемся, еще и палки в колеса вставят. А корешки из продовольственных ведомостей – штука подлая, они рано или поздно всплывают в штабных отчетах. В основном, по закону подлости – рано.

Поэтому в интересах следствия предусмотрен режим полной автономии: грызем сухари, ковыряем ножом холодную тушенку и не отсвечиваем.

Для нас с Карасем тоже нашлась работенка. Сначала мы чистили оружие, проверяли каждую деталь. Потом до глубокой ночи разгребали бумажные «хвосты». Бюрократию в контрразведке никто не отменял даже во время аврала, а уж на момент приезда московской комиссии – тем более. При свете чадящей керосинки мы спешно дописывали и подшивали рапорты по операции в церкви, составляли акты на изъятое у всех диверсантов оружие и скрупулезно, до мельчайших деталей, сверяли факты в разных отчетах.

Единственное, что не смогли подправить – инцидент у Гнилого колена и предварительный допрос Воронова. Там у нас зияла опасная дыра. Официальные протоколы в нужное время составить не успели, шизик совершенно по-гадски взял и сдох. Теперь приходилось переносить черновые записи набело, что напоминало хождению по минному полю.

Одно неправильно сформулированное предложение в официальном документе могло дать московским проверяющим повод прижать всю нашу группу к ногтю за фальсификацию или халатность. Поэтому мы с Мишкой сговорились пока придержать эти бумаги, оформив для секретариата лишь сухие, ничего не значащие рапорты о факте задержания.

После бумажной работы Карась занялся еще одним важным делом. Вспомнил, так сказать, воровскую молодость.

– Нам необходим особый рабочий инструмент, – категорично заявил он, – Такой, с помощью которого можно любую дверь открыть. А главное – сделать это тихо.

Отмычки на армейских складах, понятное дело, не выдают даже контрразведке. Но Мишку это не остановило. Старлей пошел на поклон к технарям. Раздобыл у связистов надфили – крошечные напильники для тонкой работы по металлу, нашел кусок упругой сталистой проволоки и за полчаса выточил себе пару изящных щупов. А заодно прихватил в автобате небольшую, но увесистую монтировку-фомку

В итоге, оказались мы в блиндаже только за полночь. По-быстрому перекусили и сразу же провалились в глухой, тяжелый сон. Естественно, когда старлей разбудил меня своим виртуозным матом, я мысленно проклял его до десятого колена. Надеялся подремать еще хотя бы полчасика. Вместо этого пришлось вставать, умываться, одеваться и двигать к столовой. Встреча с Котовым была назначена там.

В шесть утра мы уже сидели в офицерской «трапезной», завтракали куском хлеба и пустой пшенкой. Разговаривать не хотелось – каждый молча переваривал вчерашние новости от Назарова. По поводу Воронова, который, вот же сволочь, ухитрился не быть в марте там, где надо.

После скудного завтрака я отправился в госпиталь. Требовалось сделать перевязку. Ну и заодно проверить, не растревожилась ли рана после моих гонок с Пчёлкиным.

Капитан медицинской службы Тимошин встретился мне сразу же, в коридоре. Он стоял, привалившись плечом к стене, курил в кулак. Заметив мое появление, хирург засиял, как начищенный медный таз.

– А-а, лейтенант! Явился, голубчик, – Тимошин метким щелчком отправил окурок в металлическое ведро, подошел и по-хозяйски хлопнул меня по здоровому плечу. – Ну, идём. Порадуешь товарища доктора.

Мы пришли в перевязочную. Не успел я стянуть гимнастерку, как в кабинет просочились еще трое. Возглавлял процессию вчерашний хирург Сергей Иваныч – тот самый, с которым Тимошин спорил на папиросы. За ним семенил щуплый военврач в съехавшем на нос пенсне, последним был молоденький лейтенант-медик. Вся эта делегация выстроилась полукругом возле кушетки. Доктора уставились на меня так, будто я – говорящая лошадь в цирке. Только что в бока не тыкали и за щеки не трепали.

– Подходите, товарищи сомневающиеся, ближе. Не стесняйтесь, – хохотнул Тимошин.

Он одним движением разрезал мой вчерашний бинт и снял повязку.

Трое хирургов синхронно подались вперед, чуть ли не носами уткнувшись в мою рану. Я тяжело вздохнул. Похоже, спор между двумя врачами обрел более глобальные масштабы. Количество желающих поставить на мою скорую кончину увеличилось.

– Невероятно… – пробормотал лейтенант. – Сухо. Края стягиваются. Но как?

– Позвольте глянуть, Григорий Аркадьевич, – очкарик настойчиво оттеснил молодого плечом, – Воспалительный процесс никто не отменял. По всем канонам там должен быть сильнейший отек.

– Да какой к черту отек, Фима! – рявкнул Тимошин, затем обернулся к Сергею Ивановичу и с выражением торжества посмотрел на коллегу. – У него регенерация, как у ящерицы! Так что, товарищи, вы проиграли это пари. А я вас предупреждал, не рискуйте трофейным коньяком.

Трое хирургов одновременно вздохнули и молча развели руками, признавая поражение.

– Учитесь, юноша! – Тимошин повернулся к лейтенанту, щедро обмазывая мое плечо чем-то жгучим. – В нашей жизни не все происходит по учебникам. Запомните, а лучше запишите. Когда имеешь дело с контрразведчиками, надо быть настороже. Они, черти, иной раз, даже смерть обманывают. Ты его списал со счетов, а он уже по полям фрицев гоняет.

Через пятнадцать минут я выдвинулся обратно к столовой, где меня ждали Котов, Карасев и Сидорчук. В семь утра мы выехали из Свободы.

Очень скоро стало понятно – Ильич не просто хороший водитель, он почти что экстрасенс. Все его предположения насчет плохой дороги подтвердились. Лендлизовский внедорожник оказался как нельзя кстати.

«Виллис» пер по разбитой колее, словно взбесившийся мул. Сидорчук вцепился в руль мертвой хваткой, выкручивая баранку то влево, то вправо. Машину швыряло из стороны в сторону, подбрасывало на рытвинах. Каждый прыжок отдавался в плече тупой, пульсирующей болью. Дождь почти стих, сменившись липким, серым туманом, который клочьями висел над полями.

В Воронеж мы отправились под прикрытием, хотя слово «маскировка» в его киношном, шпионском смысле сюда вряд ли подходит. Клеить усы или переодеваться в гражданское нам не пришлось.

По легенде наша троица – офицеры связи штаба фронта. На плечах – обычные полевые пехотные погоны защитного цвета с бордовыми просветами. Тут имелся один тонкий нюанс, в котором непосвященный легко запутается, а вот комендантский патруль – никогда. Офицер связи – это не обычный радист и не линейный надсмотрщик с катушкой провода за спиной, которым по уставу положены черные канты да эмблемы со скрещенными молниями. Офицер связи – это штабной порученец. Военный курьер с особыми полномочиями. На такие должности обычно ставят толковых строевиков из матушки-пехоты.

Поэтому наш внешний вид не вызывал ни малейших подозрений. Тем более что по уставу оперативный состав СМЕРШа и так обязан носить форму и знаки различия тех частей, при которых находится. Умное, сугубо прагматичное правило. Никакой ведомственной спеси – только идеальное слияние с армейской средой. Надежная маскировка, не требующая лишних телодвижений.

А для стопроцентной достоверности у Котова в бардачке «виллиса» лежал увесистый «пакет» – плотный конверт, крест-накрест перевязанный суровой ниткой и щедро заляпанный сургучными печатями. Фельдъегерская почта особой важности. Такие документы на дорожных постах не то что вскрывать – даже рассматривать вблизи боятся. За излишнее любопытство к пакету офицера связи можно загреметь под трибунал быстрее, чем успеешь доложить начальству.

Возле Тима нас тормознули на КПП. Дорога была перекрыта шлагбаумом. Рядом с будкой, сложенной из шпал, дежурили трое: сержант с автоматом и двое бойцов, промокшие насквозь. Все из дорожно-комендантской роты, отвечающей за этот участок.

– Стой! Глуши мотор! – сержант вскинул руку, преграждая путь.

Сидорчук плавно притормозил. Котов, не выходя из машины, лениво протянул стопку документов. Сверху лежал стандартный пропуск в прифронтовую полосу с красной диагональной полосой, а под ним – командировочное предписание штаба Центрального фронта.

Патрульный взял бумаги. Внимательно, беззвучно шевеля губами, изучил угловой штамп и круглую гербовую печать. Дошел до строчек «офицер связи», «для выполнения особого задания» и «досмотру не подлежат». Напрягся. Быстро глянул на Котова.

Затем сверил номера машины с путевым листом, настороженно посмотрел на остальных, кто сидел под тентом. Его взгляд скользнул по моему бледному лицу, по хмурой физиономии Карася, который невозмутимо жевал травинку. Все. И никаких вопросов. Ну правильно, дураков в комендантских ротах не держат. Если штабные курьеры везут пакет особой важности, значит, так надо. И уж точно не стоит интересоваться подробностями.

– В Воронеж путь держите? – козырнул сержант, возвращая бумаги. – Осторожнее на перегоне за Касторным, товарищ капитан. Там вчера «раму» видели, немецкую разведку. Могут и штурмовики по наводке налететь. А еще мост через Девицу только утром подлатали, больше двух тонн не пускают.

Котов сухо кивнул, поблагодарил патрульного. Сидорчук завел машину и наш «виллис» снова двинулся вперед по разбитой колее.

Я поежился от влажного, сырого сквозняка, гуляющего по открытой кабине, переваривая предупреждение сержанта.

Ограничение по весу на переправе нас не волнует от слова «совсем». Американец – относительно легкая тачка. Даже с полным баком, тремя запасными канистрами бензина и четверыми крепкими мужиками он едва потянет на полторы тонны. Мост через Девицу проскочим без проблем.

А вот упоминание «рамы» – знаменитого двухбалочного разведчика «Фокке-Вульф 189» – заставило неприятно напрячься. Хуже приметы на фронте просто не существует. Сама по себе эта несуразная крылатая каракатица крупных бомб не носит, но у нее на борту имеется первоклассная оптика и мощная рация. Если наблюдатель в стеклянной кабине засечет на открытой дороге одиночную машину, да еще такую приметную, как командирский ленд-лизовский джип, жить нам останется минут десять-пятнадцать. Ровно столько нужно, чтобы по переданным координатам ударила немецкая артиллерия или с воем появились немецкие пикировщики.

Учитывая, что " виллис" выглядит как открытая металлическая коробка на колесах, защищенная лишь куском брезента сверху, при атаке с воздуха шансы у нас минимальные – разве что прыгать в грязь на ходу и как кротам зарываться в нее. Ну… Будем надеяться, пронесет.

За Касторным дорога стала совсем отвратительной. Хотя казалось бы, куда еще хуже? Она превратилась в сплошное грязное месиво. «Виллис» ревел, как взбесившийся бык, переваливаясь через глубокие, залитые водой колеи. Тент спасал от мороси, но от пронизывающего сырого холода не защищал совершенно.

Андрей Петрович чиркнул спичками прикуривая папиросу.

– Ну что, мыслители, – не оборачиваясь, бросил капитан с переднего сиденья. – Трястись нам еще часа два. Давайте шевелить извилинами. Уравнение у нас сходится отвратительно. Если верить Москве, в марте сорок третьего капитан Воронов лежал в Свердловске с раздробленной ключицей. А Лесник и сам Воронов пели в один голос: вербовка была в марте, в Воронеже. Как это прикажете понимать?

Карась, сидевший рядом со мной на заднем сиденье, поправил сползший на лоб козырек фуражки, хмыкнул.

– Да как понимать, Андрей Петрович? Брешут оба. Лесник так-то вообще своего куратора в глаза не видел. Помните? У них там какие-то дурацкие игрища в парке были. Так что с Федотовым мог разговаривать не сам Пророк, а очередной завербованный идиот. А Воронов… Может, бумажки в Москве перепутали?

– В Четвертом управлении НКГБ карточки не путают, Миша, – отрезал Котов. – Там за каждую запятую голову открутят. Воронов был в Свердловске. Тут ошибки быть не может. А из Свердловска в Воронеж в больничном костюме на перекладных не сбегаешь.

Я молча слушал рассуждения Карася и Котова. Думал.

То, что Воронов и есть Пророк – факт неоспоримый. Слишком многое бьется в этой версии. У меня, в отличие от товарищей, созрел как раз другой вопрос.

Прежде думал, что нас с шизиком в момент переноса просто раскидало во времени. Он оказался в марте 1943 года, например. А я – в июне. Но теперь… Теперь в голове начала вырисовываться совсем другая картина.

Крестовский – сумасшедший гений, но не самоубийца. Более того, маньяки, подобные шизику, очень крепко держаться за свои ублюдские жизни. Он не стал бы рисковать собой, совершать финальный прыжок вслепую. Любой изобретатель сначала проводит испытания. Судя по всему, свой доработанный «Колокол» Крестовский в первую очередь тестировал на неодушевленных предметах – перекинул сюда флаконы с очищенным современным инсулином, ту злополучную фотографию. Черт его знает, что еще.

А потом… Потом, думаю, шизик попробовал совершить разовый, тестовый перенос сознания в какого-нибудь живого человека. «Одолжил» чужое тело на пару недель. Осмотрелся в сорок третьем году, заодно побывал в Воронеже, завербовал того же садиста Федотова, организовал тайник… Затем либо сам вернулся обратно, либо его первый носитель просто не выдержал нагрузки и сдох. И только обкатав технологию, Крестовский совершил безвозвратный прыжок, прицельно выбрав идеального кандидата, офицера НКГБ Воронова. Скорее всего, капитану предстояло погибнуть во время налета, о чем шизику было известно.

Такая версия объясняет все нестыковки. Пророк действительно был в Воронеже в марте. А капитан Воронов в это же самое время действительно лежал в госпитале в Свердловске. Просто тогда Пророк еще не был Вороновым.

Однако вслух я, разумеется, ничего подобного сказать не могу. Точно в дурку отправят.

– А вы не думали, товарищ капитан, что госпиталь в тылу – это не следственный изолятор? – спокойно спросил я, подкидывая более приземленную, практичную теорию.

Котов вполоборота развернулся ко мне. Карась перестал жевать травинку.

– Обоснуй, лейтенант, – велел капитан.

– Воронов – кадровый чекист. С опытом. Сделать так, чтобы по бумагам он лежал в палате, а физически отсутствовал неделю-другую – для него не сильно большая проблема. К примеру, достаточно надавить на врача и оставить вместо себя замену. Другого человека, но под фамилией Воронова. Может, он поэтому и Леснику на глаза не показывался. Вдруг была перевязка или что-то такое. Запоминающаяся деталь.

– Неплохая версия… – медленно произнес Котов, – Если кто-то когда-то выйдет на след Пророка в Воронеже в марте, Воронов будет вне подозрений. Ведь есть официальные медкарты.

– Именно, – кивнул я. – И это снова подтверждает предположение, что на допросе он сам, добровольно, упомянул Воронеж не просто так.

«Виллис» подпрыгнул на очередной кочке, мы снова замолчали, каждый погрузившись в свои мысли. До конечной точки нашего пути оставались считанные километры.

А еще и я, и Карась и Котов понимали один немаловажный факт. Официальный протокол допроса Воронова составить не успели – все было на уровне предварительных бесед. Следователю капитана мы не передавали. Зато показания Лесника-Федотова уже подшиты и задокументированы. И в них черным по белому значится: «Завербован Пророком в Воронеже, в марте сорок третьего».

Если комиссия Белова сопоставит эти даты с личным делом Воронова, версия о том, что капитан и есть Пророк, лопнет как мыльный пузырь. Под удар попадем мы все.