Текст книги "СМЕРШ – 1943. Книга четвертая (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

– Помню, – нахмурился Карась. – Гнида. Прямо у меня под носом сработал. Я Сидорчука отправлял его искать, когда та история с Мельниковым приключилась. Помните?

– История… – Назаров зыркнул в Мишкину сторону раздраженным взглядом, – Как любопытно ты называешь убийство майора Главного Управления Контрразведки. Помним, Карасев. Отлично помним.

Старлей скромно потупился и снова предпочел замолчать. Очевидно – сегодня начальство на взводе.

– Товарищ майор, разрешите я поясню? – спросил Котов. Дождался кивка от Сергея Ильича и продолжил. – Сидорчук тогда не зря съездил. Он у нас парень дотошный. Пробил по путевым листам и комендатуре. Выяснил. Все машины, которые той ночью привозили раненых с передовой, приписаны к одному месту. Автобат. Случайных не было. Ну и, как вы понимаете, быть не могло.

– Автобат, который в Золотухино? – догадался я.

– Верно, – подтвердил Андрей Петрович, – Сто двадцать четвертый отдельный автотранспортный батальон. Стоит на окраине поселка.

Назаров махнул рукой капитану. Мол, достаточно. Дальше сам.

– Этот сержант – часть сети Пророка, – Уверенно заявил майор, продолжая рассказ Котова, – Связной. Или шестерка. Плевать. Он нам нужен. Выжмем из него всё. Кто дал приказ, как связывались, где искать остальных. Уже понятно, сеть у этой гниды была немаленькая. Еще могут остаться пособники. Кроме того, не помешают любые факты, подтверждающие предательство Воронова и Мельникова. Поедете в Золотухино. Официально – везёте больную женщину в госпиталь. С моего, естественно, разрешения. Сопроводительных документов, конечно, не будет, но в данном случае можно обойтись словом. Неофициально – берете этого ушастого ублюдка за шиворот и тащите сюда. Тихо. Без стрельбы, без шума. Ясно?

– Предельно, – я с умным видом ответил и за себя, и за Карасева.

Мишка уже опасался даже просто поддакивать. Он сегодня явно не в фаворе у Назарова. Какую фразу не скажет, сразу получает моральных люлей.

Котов быстро подошел к окну, выглянул во двор.

– Отлично. Сидорчук вернулся. Я его отправил пораньше, чтоб он сразу привез их обоих – обходчика и супругу. Дабы не тратить время.

– Вот и замечательно, – Назаров махнул рукой в сторону двери, – Машина ждет. Свободны. И без результата можете не возвращаться. Лучше сразу шуруйте на передовую.

Мы с Карасем козырнули начальству, вышли из кабинета, спустились на первый этаж. Очень быстро спустились. Чтобы не встретиться невзначай с Шульгиным или членами комиссии.

Несмотря на ранее утро, солнце уже палило во всю. На смену дождям пришла июньская жара.

У крыльца пыхтела знакомая «полуторка». Сидорчук копался в моторе. Рядом, на деревянной скамейке, сидел обходчик Михалыч. Рядом с ним, закутанная в старую пуховую шаль, устроилась женщина.

Ее кожа казалась прозрачной, глаза ввалились. Она дышала громко, со свистом, периодически заходясь сухим, лающим кашлем. Очевидно – ей правда нужна помощь.

– Доброго дня, – я подошел к Михалычу.

Он поднял голову. Сразу меня узнал.

– Товарищ лейтенант… не обманул, значится. И правда в госпиталь едем. Вон, товарищ сержант сказал. Приехал, велел бегом собираться.

Мы с Карасем осторожно помогли супруге обходчика подняться, усадили в кабину к Ильичу. Сами, вместе с Михалычем, залезли в кузов.

Дорога заняла почти час. Сидорчук торопился, но не гнал как обычно. Понимал, что рядом сидит тяжело больной человек. Въехали в Золотухино, сразу двинулись к ПЭП. Машина остановилась у главного входа.

Мы с Карасем выбрались первыми, помогли жене Михалыча. Сам обходчик суетился рядом. Он даже попытался просочиться вслед за нами в здание бывшей школы, которое теперь занимал госпиталь, но тут же получил от Сидорчука нагоняй.

– Тебя куда несет⁈ – рявкнул сержант, – Сядь, жопу прижми. Чай не на прогулке и не в обычной больничке. Там гражданским делать нечего.

– Да как же…– растерялся Михалыч, – Настасья моя…

– Ничего с ней не случится, если ты подождешь во дворе, – Отрезал Ильич, – А вот если полезешь внутрь, можешь все испортить.

В итоге в госпиталь вошли только мы с Карасем и надсадно кашляющая Анастасия. Ее состояние, кстати, нравилось мне все меньше и меньше. Она прижимала во время приступов ко рту платок и я заметил на ткани красные пятна. Кровь.

– Ждите здесь, – бросил Карасю. – Найду доктора.

Пробежал по коридору, стараясь не столкнуться с персоналом и теми раненными, которые могли передвигаться самостоятельно. Заглянул в обе перевязочные. Попытался проверить операционные, за что чуть не огреб по спине половой тряпкой от санитарки. Поднялся на второй этаж, где палаты. Скворцовой нигде не было видно.

В итоге Елена Сергеевна нашлась в ординаторской. Она стояла возле окна, задумчиво смотрела в одну точку и тихонько прихлебывала горячий чай из металлической кружки. Держала ее обеими руками, будто пыталась согреться. Хотя на улице, так-то, совсем не холодно. В госпитале – тем более.

Рядом с ней суетилась Лиза. Медсестричка отчитывалась доктору за минувшую ночь. Видимо, Скворцовой тоже дали несколько часов отдыха. Чтоб она во время очередной операции на рухнула рядом с раненными.

– Елена Сергеевна, – я вежливо стукнул о дверной косяк костяшками пальцев и шагнул в кабинет.

Скворцова обернулась. В ее взгляде мелькнуло удивление. И что-то еще. Радость?

Однако она тут же взяла себя в руки, натянула привычную холодную маску.

– Лейтенант Соколов. Какими судьбами?

– Товарищ военврач, я к вам не по службе. Скорее по личному вопросу.

– По личному? – Синеглазка иронично изогнула бровь.

Лизавета при виде меня тоже оживилась. Она вытянула шею и принялась высматривать кого-то за моей спиной.

– Простите, а… товарищ старший лейтенант с вами? – поинтересовалась девушка, густо покраснев.

– В коридоре ждет, на первом этаже, – кивнул я.

– Елена Сергеевна, можно идти? – медсестра уставилась на Скворцову с такой надеждой, что та, не выдержав, улыбнулась и молча кивнула.

Лиза просияла, пискнула что-то нечленораздельное, пулей вылетела из ординаторской. Похоже, рванула к объекту своих девичьих грез.

Мы остались вдвоем.

– Слушаю вас, Соколов, – Скворцова скрестила руки на груди.

– Женщину привез. Плохо ей. Кровью кашляет. Гражданская. Ее супруг очень сильно помог нам в поимке опасного диверсанта.

– У нас военный госпиталь, лейтенант. ПЭП. Мест нет. Вы же сами видели, раненые лежат прямо в коридорах.

– Елена Сергеевна. Я дал слово. Обещал. Посмотрите ее. Не прошу невозможного. Если совсем безнадежна – так и скажите.

Скворцова тяжело вздохнула. Прядь волос упала ей на лоб. Я еле сдержался, чтобы не подойти ближе и не убрать локон рукой. Наваждение какое-то.

– Хорошо, – кивнула доктор, – Показывайте, где ваша больная.

Мы вышли из кабинета, спустились по лестнице на первый этаж.

Жена Михалыча из-за дороги и напряжения совсем обессилела. Карась крепко поддерживал её под руку, прислонив к стене, чтобы Анастасия не сползла на грязный пол. Рядом растерянно замерла Лизавета. Она преданно заглядывала Мишке в глаза и что-то тихонько ему рассказывала, но старлею сейчас было не до флирта.

Заметив Скворцову, Карась заметно приободрился.

– Елена Сергеевна! – радостно выдал он, что в свете всех обстоятельств, мягко говоря, было немного неуместно. – Счастлив видеть… Вы как всегда… ослепительны.

Синеглазка смерила его холодным, равнодушным взглядом.

– Оставьте свои комплименты для кого-нибудь другого, старший лейтенант Карасев. В перевязочную больную, живо! Вторая дверь направо. Нечего в общем коридоре инфекцию разносить.

Мишка поперхнулся словами, загрустил. Подхватил Супругу Михалыча поудобнее и провел ее в указанный кабинет. Усадил на застеленную клеенкой кушетку.

Скворцова тут же подошла к больной. Быстро, профессионально осмотрела. Послушала легкие стетоскопом, простучала грудную клетку.

– Кавернозный туберкулез, похоже на то, – тихо констатировала она. – Стадия открытая. Кровь – это распад тканей легкого.

– Помру я? – обреченно спросила Настасья.

Елена Сергеевна посмотрела на нее, взгляд Синеглазки смягчился.

– Не помрете. Не позволим. Лиза! – Скворцова обернулась к медсестре. – Проводи пациентку в изолятор. А вы, товарищ старший лейтенант, – доктор посмотрела на Карасева, – Помогите им. Боюсь, Лиза одна не справится.

Глава 6

Как только мы с Еленой Сергеевной остались вдвоем, она сразу перешла к делу.

– Оставим её в госпитале. Не имею права, но и мимо пройти не могу. Я врач, меня учили оказывать помощь всем больным без исключения. Сделаю пневмоторакс. Попытаюсь остановить кровотечение. Положу в изолятор, там всё равно никого нет. Опять вы меня в какую-то авантюру втягиваете, Соколов. Это нарушение всех инструкций. Если начальство узнает, что я держу гражданскую с открытой формой чахотки в ПЭП – меня под трибунал отправят.

– Не отправят, – твердо ответил я,– Елена Сергеевна, с этого момента женщина, которой вы оказываете помощь, не просто гражданская. Она – секретный и очень ценный свидетель по делу о диверсиях на железной дороге. Если кто-то из проверяющих сунет нос в изолятор, шлите всех к майору Назарову. Ссылайтесь на гриф секретности. У нас есть его негласное добро на эту комбинацию.

Скворцова криво, устало усмехнулась. Посмотрела мне прямо в глаза. В ее взгляде мелькнуло что-то особенное, настоящее. Наверное, та самая искра, которую так любят упоминать писатели и поэты. И эта искра относилась не к больной жене Михалыча, не ко всей ситуации в целом. Она относилась ко мне.

– Свидетель, значит… – Синеглазка медленно покачала головой, недоумевая с той версии, которую я ей сейчас озвучил,– Авантюрист вы, Соколов. Точнее не скажешь. В опасные игры играете.

– Жизнь заставляет. Я ваш должник, Елена Сергеевна. Век не забуду.

– Забудете, – она отвела взгляд. – Вы, мужчины, забавные товарищи. Когда жизнь кладет вас на лопатки, готовы пообещать многое. Но стоит подняться на ноги и все. Уже совсем другая картина. Ладно. Идите. Занимайтесь своими важными сверхсекретными делами. У вас же наверняка тут не только благотворительная миссия. СМЕРШ просто так людей по врачам не возит.

Я конечно мог с пылом и жаром начать убеждать эту красивую женщину в обратном. Что все такие, а лейтенант Соколов – не такой. Уж что-то, а убедительно говорить умею. Но не стал. Наверное, слишком уважительно к ней отношусь, чтоб разыгрывать из себя рыцаря светлого образа. Вместо этого коротко ответил:

– Вы очень проницательны, доктор.

– Я просто умею наблюдать. Берегите себя, лейтенант. В первую нашу встречу у вас была только контузия. А теперь вон, – Елена Сергеевна небрежно кивнула на мое плечо, – Еще и ранение.

Она развернулась и пошла к раковине, чтобы вымыть руки.

Вообще в этот момент я должен был распрощаться с Синеглазкой. Развернуться, покинуть перевязочную, выйти на улицу, где нас с Карасёвым ждет «полуторка» Сидорчука. У меня есть цель, есть враг, который, возможно выжил. От моих поступков и действий зависит итог войны. Каждая секунда промедления или неверного слова может стоить слишком дорого. Для миллионов людей. И во всем этом точно нет места женщине с синими глазами.

Здравый смысл, орал дурниной: «Волков, уходи! Не время!».

Но мои ноги… Они словно приросли к грубому, неровно выкрашенному деревянному полу перевязочной.

Я стоял и смотрел Елене Сергеевне в спину. Молча.

Она открыла кран. Струя воды с шипением ударила в пожелтевшую эмаль раковины. Доктор взяла кусок серого, грубого хозяйственного мыла, начала методично оттирать руки. Я видел, как двигаются тонкие лопатки под белой, помятой тканью халата. Как чуть ссутулилась ее обычно прямая спина. Скворцова будто позволила себе на мгновение сбросить ту непробиваемую броню холодного профессионализма, которую носила перед ранеными, перед начальством, перед ушлыми особистами вроде меня.

В этот момент она показалась мне невероятно, пронзительно беззащитной. Хрупкая женщина, взвалившая на свои плечи чудовищный, неподъемный груз ежедневной кровавой мясорубки. Она спасала жизни в этом аду, вытаскивала людей с того света, штопала разорванные снарядами тела, дышала запахом смерти по шестнадцать часов в сутки, и при этом умудрялась сохранять в себе ту самую искру, которую я только что видел в ее удивительно синих глазах. Искру настоящей, живой человечности.

Внезапно я с кристальной, пугающей ясностью осознал всю глубину своего собственного одиночества. Майор Волков, запертый в теле молодого лейтенанта Соколова. Призрак из будущего, у которого здесь нет ни прошлого, ни дома, ни семьи. Умер там, на гранате, спасая заложников, и воскрес здесь, в крови и грязи сорок третьего года. С тех пор я не жил, а функционировал. Анализировал, выслеживал, убивал, просчитывал ходы Крестовского, играл в смертельные шахматы с системой. Я запретил себе чувствовать. Замуровал все человеческие эмоции под толстым слоем цинизма и оперативного расчета. Так было проще. Так было безопаснее.

Но сейчас, глядя на эту уставшую женщину с выбившейся из-под шапочки темной прядью волос, я почувствовал, как мой бетонный панцирь трещит по швам.

Больничные запахи, намертво въевшиеся в эти стены, вдруг отступили. Я уловил едва заметный, тонкий аромат, исходивший от Синеглазки. Сквозь хозяйственное мыло пробивалось что-то очень нежное, цветочное. Не знаю, в чем причина, в моих мыслях или в этом запахе, но кровь вдруг ударила мне в голову. Или это была не кровь…И ударила она гораздо ниже…

Вместо того чтобы двинуться к двери, я шагнул вперед. Половицы скрипнули под сапогами.

Елена Сергеевна замерла. Медленно обернулась. За ее спиной струя воды методично текла в раковину.

– Я же сказала вам идти, Соколов, – голос Скворцовой прозвучал глухо, но она изо всех сил старалась говорить с привычными командными нотками. – У меня обход через десять минут. Мне нужно…

Я не дал ей закончить фразу. Еще один шаг – и мы уже стоим настолько близко, что это точно нарушает все приличия.

Правая, здоровая рука поднялась сама собой. Я вообще не думал ни о чем в этот момент и совсем не пытался анализировать ситуацию. Мной руководило что-то дикое, неконтролируемое. Кончиками пальцев коснулся той самой непослушной темной пряди, что упала Синеглазке на лоб. Осторожно, почти невесомо, убрал локон ей за ухо

Скворцова вздрогнула. Резко выставила перед собой руки, ладонями вперед, будто защищалась. В ее синих глазах появилось откровенное замешательство, смешанное с возмущением и внезапной, острой тревогой.

– Вы что себе позволяете, лейтенант⁈ – выдохнула Елена Сергеевна,– Вы в своем уме?

Она попыталась отстраниться, но сзади была раковина, в которую продолжала литься эта чертова вода.

Я молча смотрел на Синеглазку сверху вниз. На ее чуть приоткрытые губы, на пульсирующую жилку на тонкой шее. Во взгляде Скворцовой не было страха – только ошеломляющее непонимание ситуации. Она привыкла командовать мужиками, привыкла ставить на место таких, как Карась, одним ледяным взглядом. Но сейчас этот лед стремительно таял под моим напором.

– Возможно, и не в своем, Елена Сергеевна, – мой голос прозвучал хрипло, непривычно низко, – Возможно, контузия дает о себе знать. А возможно, я просто впервые за очень долгое время почувствовал себя живым.

Она открыла рот, чтобы выдать какую-то резкую, отрезвляющую фразу. Или просто хотела послать меня к черту, напомнить про субординацию. Жесткие, грубые слова уже готовы были вырваться на свободу.

Но я не собирался их слушать.

Шагнул вперед, сокращая дистанцию до нуля. Левая рука очень невовремя заныла, напоминая о ранении. Да и черт с ним. Обойдусь одной правой.

Твердо, уверенно обхватил Елену Сергеевну за талию, притянул к себе. Она тихо ахнула, ее мокрые ладони рефлекторно уперлись в мою грудь, оставляя на ткани гимнастёрки темные влажные пятна. Синеглазка попыталась оттолкнуть меня – сильно, отчаянно, но я даже на миллиметр не сдвинулся с места.

Левую руку положил ей на затылок. Наверное, от скачка адреналина даже боль отступила. Пальцы зарылись в волосы, вытащили шпильку. Медицинская шапочка слетела на пол. Темные, густые локоны рассыпались по плечам.

И прежде чем Елена Сергеевна успела издать малейший звук протеста, накрыл ее губы своими.

Это не был киношный, нежный поцелуй из тех мелодрам, что крутили в довоенных кинотеатрах. В нем не имелось ни капли романтической патоки. Только резкий, отчаянный, почти звериный порыв. В поцелуе выплеснулась вся та дикая, невыносимая тяжесть, что скопилась во мне за эти безумные дни. В нем был вкус крови, смешанный с пеплом. Вкус адреналина после прыжка на мчащийся поезд. Горечь пороха и животный страх перед смертью, который прятал даже от самого себя. Я целовал ее так, словно она – единственный глоток кислорода в комнате, из которой выкачали весь воздух. Словно пытался доказать самому себе, что существую. Что я из плоти и крови, а не просто функция, заточенная на уничтожение врага.

В первую секунду Елена Сергеевна окаменела. Я прижал ее к себе еще крепче, чувствуя, как бешено колотится сердце этой женщины. В такт моему собственному.

И вдруг что-то изменилось. То ли в ней, то ли в самом воздухе между нами.

Сопротивление рухнуло, как прорванная плотина. Пальцы Скворцовой судорожно скомкали ткань моей гимнастерки на груди. Она издала тихий, едва слышный стон. И это точно не был стон сожаления или разочарования. Уж в чем, а в женских стонах я разбираюсь неплохо. Могу отличить страсть от «пошел на хрен».

Она ответила с такой же дикой, неконтролируемой жаждой. Настоящий взрыв. Короткое замыкание. Искры, о которых хочется писать стихи.

В этом мрачном, пропахшем смертью здании мы двое цеплялись друг за друга, как утопающие за обломок мачты. Я чувствовал вкус ее губ – солоноватый от слез, которых она даже не заметила, и обжигающе сладкий. Мокрые руки скользнули по моей груди вверх, обвились вокруг шеи, пальцы зарылись в коротко стриженные волосы.

Елена Сергеевна будто на мгновение забыла – кто она, где мы находимся и что идет война. На эти несколько секунд перестало существовать всё: СМЕРШ, диверсанты, раненые в коридоре, московская комиссия, время и пространство. Осталось только искрящее электричество между нами.

Но реальность – удивительная сука. Она не умеет ждать долго. Особенно на войне.

Где-то в коридоре с грохотом упал металлический таз, раздался громкий голос санитарки и чей-то болезненный стон.

Этот звук сработал как выстрел стартового пистолета. Наваждение лопнуло.

Елена Сергеевна резко, судорожно выдохнула прямо мне в губы и с силой оттолкнула. На этот раз я поддался. Убрал руки, сделал шаг назад.

Мы стояли друг напротив друга, тяжело, прерывисто дыша. Лицо Скворцовой раскраснелось, синие глаза казались огромными, бездонными и совершенно растерянными. Это был настоящий шок – не от моего поступка, а от того, с какой яростью она сама ответила на поцелуй.

Странно, но доктор даже не влепила мне пощечину. Хотя я был готов к любому развитию событий, особенно к такому.

Вместо этого Елена Сергеевна медленно, словно во сне, подняла дрожащую руку. Кончиками тонких пальцев прикоснулась к своим припухшим губам. Смотрела при этом на меня так, будто видит впервые в жизни.

Тишина затягивалась, становилась почти невыносимой. Только продолжала литься вода из долбаного крана.

Наконец, Синеглазка опустила руку. Спина снова выпрямилась, плечи расправились. Невидимая броня начала со скрипом возвращаться на свое место, пряча под собой ту живую, горячую женщину, которую я только что держал в объятиях.

– Лейтенант… – голос Елены Сергеевны дрогнул, Она тут же прокашлялась и заставила себя говорить ровно. – Мне кажется, это было лишним.

Скворцова смотрела мне прямо в глаза, и в ее откровенности было столько достоинства, что я мысленно снял перед ней шляпу.

Глубоко вдохнул, загоняя бушующие гормоны и эмоции обратно в свою личную клетку. По идее мне сейчас надо бы извиниться. Сказать, что попутал берега, что нервы сдали. Хрен там! Не собираюсь врать ни ей, ни себе.

– Ошибаетесь, Елена Сергеевна, – мой голос прозвучал удивительно спокойно и твердо. – Это было единственным правильным действием за все время. Это было необходимо. Мне. И, смею надеяться, вам тоже.

Я наклонился, поднял с пола медицинскую шапочку, стряхнул с нее невидимые пылинки, аккуратно положил на край раковины.

– Простите, что был резок. Но ни о чем не жалею, – мой взгляд опустился к ее губам, потом почти сразу поднялся вверх, к глазам, – Берегите себя, товарищ лейтенант медицинской службы.

Дожидаться ответа не стал. Развернулся, твердым шагом направился к двери и вышел вон, аккуратно, плотно прикрыв за собой створку

Больничный воздух моментально ударил в ноздри, вытесняя тонкий цветочный запах Скворцовой. Я снова сделал глубокий вдох. Надо окончательно возвращаться к реальности. Все. Романтика закончена.

Навстречу, со стороны изолятора, уже топал Карась. Он шел быстро, будто торопился вернуться в перевязочную. Лизы нигде не было видно. Наверное, осталась с женой Михалыча.

Старлей заметил меня, резко сбавил шаг. Остановился в паре метров, прищурился.

Цепкий взгляд Карасёва изучал мою физиономию с дотошностью ревизора, который хочет найти недостачу. Видимо, адреналин еще не до конца отпустил, и я выгляжу достаточно возбужденным.

Достаточно… Да что скромничать⁈ Охренительно возбужденным.

– Ты чего такой… такой бодрый, лейтенант? – с подозрением поинтересовался Карась, сдвинув пилотку на затылок. – Вид у тебя сейчас… Будто ты Гитлера в коридоре встретил и голыми руками придушил.

Я молча пожал плечами. Неопределенно так пожал.

Рассказывать о случившемся, тем более обсуждать это со старлеем, точно не собираюсь. Ни с ним, ни с кем-либо еще. Это только мое.

Но Карась не унимался. Молчание он, естественно, истолковал по-своему, хотя истинную причину явно чувствовал на интуитивном уровне. Чуйка-то у Мишки звериная.

– Опять поругались? – хмыкнул старлей, скривив губы в неестественной ухмылке. – Ой, и цепляется она к тебе, лейтенант. Прямо спуску не дает. Как там говорят умные люди? От любви до ненависти – один шаг. А у вас вообще хрен поймешь, все смешалось в одну кучу. То ли любите друг друга, то ли ненавидите.

Он говорил это с напускной легкостью, с интонацией дворового балагура, но я прекрасно видел настоящее состояние Карася. Плечи напряжены, руки нервно одергивают то гимнастерку, то ремень. Мишке, пожалуй, больно и откровенно неприятно. Он ревнует. Искренне, по-мальчишески. Потому что запал на Синеглазку всерьез, а теперь вынужден признать – шансов нет.

Мне вдруг стало до одури паршиво. Мы с Карасёвым в одной связке. Спину друг другу прикрываем, под пули вместе лезем, а тут… Классический треугольник, мать его.

– Миша, я… – захотелось сгладить углы, хотя четкого понимания, как это сделать, не было.

Но Карась меня резко оборвал. Жестко, не терпящим возражений тоном, разом сбросив маску шута.

– Да ладно, Соколов. Хватит уже. Я все понимаю, – он махнул рукой, отвел взгляд в сторону. – Ты меня за дурака не держи. Видно же, что между вами происходит. Как говорится, совет да любовь. Погнали в автобат, лейтенант. Нам еще надо эту ушастую сволочь найти, пока он не сбежал. Дел по горло.

Карась двинулся к выходу, громко и зло чеканя шаг по деревянным половицам. Я пару секунд смотрел ему в спину, затем пошел следом.

Буквально минут через пять мы уже катили по пыльным улицам Золотухино на поиски ушастого сержанта.

Автобат располагался в огромном дворе, огороженном высоким забором с колючей проволокой. Перед КПП был опущен полосатый шлагбаум. За ним виднелись несколько длинных приземистых зданий из потемневшего кирпича – судя по всему, бывшие склады и мастерские.

Жизнь на территории кипела. Гудели моторы, механики, испачканные мазутом по самые брови, с громкими матерными выражениями пытались открутить прикипевшие гайки. Транспорт ремонтировали как в боксах, так и прямо под открытым небом. На деревянных настилах аккуратными рядами были сложены запасные колеса и накрытые промасленным брезентом запчасти.

Мы остановились перед шлагбаумом. Сидорчук заглушил мотор.

– Ильич, остаешься при машине, – скомандовал Карась, – Смотри в оба! Если с территории вдруг выскочит какая-нибудь ушастая гнида – вали мордой в грязь и держи. Понял? Потом разберемся, тот или не тот.

– Понял, товарищ старший лейтенант, – с серьезным видом кивнул Сидорчук.

– Добро. Жди, – добавил Мишка, и мы с ним двинули к часовому.

Тот моментально преградил дорогу, перехватив винтовку.

– Куда? Посторонним нельзя. Территория воинской части.

Карась молча сунул под нос бойцу свою красную книжечку.

– СМЕРШ. Старший лейтенант Карасёв и лейтенант Соколов. Дежурный где?

Часовой тут же отступил на шаг, вытянулся в струнку.

– Второе здание по дороге. Как зайдете, там прямо по коридору.

Мы вошли на территорию, двинулись в обозначенном направлении. Я попутно крутил головой по сторонам, оценивая обстановку.

Много людей. Все заняты. Идеальное место, чтобы затеряться. Если ушастый связан с Пророком, то он неплохо устроился. Машина всегда под рукой. Пропуск везде есть. Передвижения по прифронтовой полосе не вызывают подозрений.

Дежурным оказался крепкий капитан с деревенским, простоватым лицом, раскрасневшимся от жары. Он орал в телефонную трубку и каждую секунду вытирал пот со лба.

– Я тебе где возьму карбюраторы⁈ Сам выстрогаю из полена⁈ Ставьте старые, чистите, продувайте! У меня план горит!

Высказался, бросил трубку. Злобно уставился на нас.

– Чего надо?

Карась подошел к столу. Достал удостоверение.

– Старший лейтенант Карасев. Управление контрразведки фронта. Нам нужны путевые листы за шестое июня. Интересует самое начало дня. Где-то с полуночи и до утра.

Капитан резко загрусти, его злость моментально испарилась. Лицо побледнело.

– Товарищ старший лейтенант… А в чем дело? У нас всё по графику. Раненых возили с передовой в ПЭП. Нормы выполняем.

– Путевые листы, – повторил Мишка ледяным тоном. – И быстро.

Дежурный суетливо полез в железный шкаф. Вытащил папку, аккуратно положил на стол.

– Вот. Все кто ездил.

Мы с Карасем склонились над бумагами, принялись внимательно их изучать. Десять машин той ночью сделали рейсы к госпиталю Скворцовой. Десять водителей. Карась оторвался от документов, посмотрел на капитана.

– Молодой. Ушастый. Веснушки вроде есть. И голос такой… сиплый немного. Лет двадцать. Кто из них?

Капитан заметно напрягся. Сразу стало понятно, что описание он узнал.

– Ушастый… Веснушки… Это Петька. Сержант Пчелкин. Точно он. Лопоухий такой, как щенок. Машина – ГАЗ-АА, бортовой номер 45−12.

– Где он сейчас? – вмешался я.

– Да здесь, в парке. Коробку передач перебирает на третьем посту. У него вторая передача вылетала.

– Покажи.

– Да вон, в окно посмотрите.

Капитан ткнул пальцем в грязное стекло.

Мы посмотрели. На улице, у кирпичной стены ремонтного бокса, стояла «полуторка». Из-под нее торчали ноги в грязных сапогах. Уши при таком раскладе точно не разглядишь.

– Он? – спросил я.

– Он. Пчелкин.

– Отлично. Сиди здесь, капитан. С места не двигайся. Понял?

– Понял, – затряс головой дежурный.

– Никуда не уходить, никого не пускать.

Пришлось уточнить на всякий случай, потому что вид у дежурного был такой, будто он резко перестал соображать. Боюсь, если мы с Карасевым еще пару минут проведем в его обществе, так и дышать перестанет.

Я протянул руку в сторону Карася, при этом не отрывал взгляда от капитана:

– Товарищ старший лейтенант, одолжите инструмент.

Мишка всё понял без лишних слов. Этого у него, конечно, не отнять – быстро соображает. Он наклонился, привычным, отработанным движением выхватил из-за голенища сапога свою любимую финку, отдал мне.

Я шагнул к столу, подцепил лезвием толстый, затянутый в плотную тканевую оплетку телефонный провод, уходящий от аппарата к стене, и с силой резнул на себя.

Затем вернул нож старлею. Тот так же ловко спрятал его обратно в сапог.

– Это чтоб соблазна не было комбату позвонить,– пояснил я спокойным тоном. – Идем, товарищ старший лейтенант. Будем ушастому Пчелкину уши отрывать.