Текст книги "Псих (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 9

Сон пришёл не сразу. Долго ворочался, слушал, как за окном брешет всё та же собака. Откуда только взялась? До города километров двадцать, деревень поблизости тоже нет. Может, в лесу заблудилась?

Потом провалился. Это, наверное, самое подходящее сравнение. Не заснул, не отключился, не вырубился. Именно провалился, как прошлой ночью в бункер. Только теперь без полёта по трубе коллектора, без удара о бетонный пол. Будто меня сначала одним пинком отправили вниз с обрыва, а потом, практически сразу, выдернули за шиворот наверх.

Открыл глаза, огляделся. Всё вокруг было белое. Исчезли потолок спальни, облезлые стены, сопящие рядом пацаны. Я оказался… Да хрен его знает, где оказался! Со всех сторон меня окружала кристально чистая белизна. Ни углов, ни теней, ни понимания – какого чёрта вообще происходит. Пола тоже вроде бы не было, но стоял же я на чём-то. Значит, был. Просто его не видно. Дичь какая-то.

Самое первое ощущение, которое словил в этой белой комнате-ничто, – пустота. Она была повсюду. Я чувствовал её, ощущал всеми фибрами души, впитывал кожей, втягивал ноздрями как запах.

– Опять ты! Опять!

Голос раздался прямо за спиной. От неожиданности меня буквально подкинуло на месте. Развернулся резко, чуть не потерял равновесие – пол, которого вроде нет, качнулся под ногами, как зыбучий песок. Я взмахнул руками, пытаясь не упасть, но тут же понял – белая комната далеко не самая большая проблема. Напротив меня стоял Штык. Реально. Тот самый ссыкун, которого я каким-то удивительным образом отправил в продолжительный нокаут.

Штык замер возле стены. Хотя стены никакой не было, просто дальше начиналась ещё более плотная белизна. Он скрючился, руками сжал голову, спиной вдавился в белое ничто. Придурок был одет точно так же, как вчера. Только его одежда выглядела слишком чистой и новой. А ещё у Штыка пропали синяки под глазами и нос выглядел вполне себе целым. Хотя я прекрасно помню, как смачно приложил его подносом.

– Эм… ну… Ты?

Я просто не знал, что ещё спросить. Поэтому выдал какое-то нечленораздельное мычание. Никогда прежде, за все семнадцать лет, мне не снились сны. А тут – сразу какой-то психоделический треш да ещё со Штыком в главной роли. Хочешь не хочешь – офигеешь.

Ссыкун убрал руки от своей башки, посмотрел на меня с ненавистью, а потом рванул в мою сторону. Вернее, попытался рвануть. Сделал два шага – пол под ним просел, будто вата. Штык провалился в белизну по колено, дёрнулся, выкарабкался. Буквально мгновение – и белая хрень под его ногами резко затвердела. Стены тоже обрели более явные очертания. Комната реально стала похожа на комнату.

– Ты… – Штыка колотило так, что его зубы отбивали дробь. – Ты чё, опять припёрся? Мало было?

Я молчал, пялился на ссыкуна, как дурак, и упорно пытался понять, что вообще происходит. У меня появилось сомнение – такой ли уж это сон. Больно уж всё выглядело по-настоящему.

А самое главное – Голос пропал. То есть на самом деле пропал. Я вдруг точно понял, что его нет в этой белой комнате. Он будто не смог пройти вслед за мной. Или не захотел.

От этой мысли стало как-то нехорошо. Честно говоря, именно сейчас было бы весьма неплохо услышать парочку дельных советов. Да чёрт с ними, с советами, просто услышать кого-то, способного объяснить очередную дичь, которой в моей жизни за последние сутки стало слишком много.

– Где мы? – спросил я Штыка.

В конце концов, меня сюда только что закинуло, а он тут уже был. Пусть рассказывает.

– Где мы⁈ – взвизгнул Штык и нелепо взмахнул руками, как плакальщица, которая сейчас начнёт голосить. – Ты серьёзно? Я не знаю! Прикинь? Не знаю, где мы. Сижу тут уже…

Придурок заткнулся, взгляд его стал ещё более безумным. Наверное, пытался понять, сколько времени находится в белой комнате. С пониманием у Штыка было туго. Он потупил немного, а потом снова заговорил, но уже немного спокойнее:

– Помню, как стоял у теплицы. Тебя помню. Потом… Потом резкий удар, прямо в голову, и всё – очутился в этом проклятом месте! И я никак не могу отсюда выйти. Слышишь? Всё обошёл. Всё! Двери. Нет.

Ссыкун ткнул пальцем в одну стену, потом в другую, крутанулся на месте. Закрыл лицо ладонями, опустился на корточки и начал тихонько подвывать.

Просто дурка на выгуле, честное слово.

Я, не двигаясь с места, огляделся ещё раз. Делать шаг в какую-либо сторону совершенно не хотелось. Видел, как Штыка засосало по колено в белую субстанцию. Ну его к чёрту. Сам попутно пытался анализировать всю ситуацию. Уже очевидно – Голоса нет, никто мне не поможет и не подскажет. Перспектива зависнуть в комнате со Штыком совсем не прельщала.

Так… Этот придурок сказал, что обошёл комнату, двери нет. Ну ок. Соглашусь, пожалуй. Сейчас, когда контуры белого помещения стали более чёткими, я и сам вижу – реально нет. Ни дверей, ни окон, ни чего-либо ещё.

Значит, мы…

Мысль ещё не успела сформироваться в моей голове до конца, а я уже понял ответ.

Комната, из которой нет выхода, и Штык в ней, как узник. Это здесь, во сне, подозрительно похожем на лихорадочный бред. В реальной жизни ссыкун лежит без сознания, типа в коме. Человек так устроен, что ему нужны чёткие границы, нужны стены и твёрдый пол под ногами. Иначе он свихнётся. Что если чёртова комната существует в башке Штыка? Он создал её в сознании, и теперь мечется, но не может понять, как выйти на свободу. А у него это хрен получится, потому что он в коме.

Прямо настоящий замкнутый круг. Но зато такая версия вполне объясняет происходящее. А вот моё пребывание здесь – ни хрена не объясняет. Почему я оказался в коме Штыка? В его башке?

Если только… он меня притянул? А что? Придурок помнит удар и понимает, что сразу попал в это чудное место. Он просто связал между собой два явления, вот и всё.

– Псих, – Штык уже почти скулил. – Псих, не понимаю я. Жрать хочу. Охренеть как жрать хочу, а тут ни жратвы, ни двери. Помоги!

Я смотрел на него и не чувствовал ничего. Ни злости, ни жалости. Пусто. Как вокруг.

Сказать придурку, что он в коме? А смысл? Всё равно не поймёт и не поверит. Или ещё хуже – сорвётся окончательно, и… утянет меня в свою белую реальность без возможности вернуться. Будем тусить с ним вдвоём, пока не сдохнем. Не знаю, возможно ли такое. Мне об этой долбаной телепатии ничего не известно. Одно знаю наверняка – кровоизлияние у Штыка случилось потому, что я чем-то долбанул его в голову.

Не, не, не! Мне такое не надо. Тогда с ума точно сойду я.

– Как же тебя вытащить отсюда… – произнёс вслух, задумчиво разглядывая скрюченную фигуру ссыкуна. По сути, мой невидимый удар отправил его в нокаут. То есть – сюда, в белую комнату. Чисто теоретически, у меня должно получиться провернуть фокус в обратную сторону. По крайней мере, очень на это надеюсь. Голос сказал – что реально, а что нереально решаю я. Хм…

– Штык, – позвал придурка тихим, спокойным голосом.

Он вздрогнул, отнял руки от лица.

– Тебе здесь нечего делать. Слышишь? У меня больше нет злости к тебе. Вообще насрать, если честно. Я хочу, чтобы ты вышел отсюда.

Штык раскрыл рот. Закрыл. Снова раскрыл.

– И… – сглотнул. – И что? Мне можно идти?

– Конечно, – пожал я плечами. – Вали уже. Достал. Тебе надо выйти из этой комнаты. Хочешь дверь? – махнул рукой, очертив в воздухе прямоугольник. – На! Сколько угодно. Давай только завязывай с истерикой и струячь обратно.

Мои слова повисли в воздухе. Серьёзно. Не в переносном смысле, а вполне по-настоящему. Я пялился на них и чувствовал себя ещё большим кретином. Буквы менялись местами, кружились и парили в воздухе прямо перед моей очень удивлённой физиономией.

Твою ж мать… если это и есть жизнь телепатов, вообще не удивлён, что они исчезли как вид. Вот так ни с того ни с сего провалиться в кому левого чувака, а потом смотреть, как из твоего рта вылетают слова и обретают физическую форму – озвереть можно.

Я ещё не сообразил, как реагировать на происходящее, а буквы вдруг начали метаться как ненормальные, стали похожи на рой пчёл. Отвечаю. Потом сбились в кучу и рванули к одной из стен. Ударились о неё, тут же сложились в тёмный контур дверного проёма. Секунда – и прямо перед нами на белом фоне появился выход.

– Вали, – повторил я.

Штык недоверчиво покосился на меня, сделал шаг. Потом ещё один. Потом сразу два. Дверь оказалась ближе, чем виделось сначала, – Штык шагнул в неё и растаял в белом.

Я остался один.

Дверное полотно пошло рябью и начало таять. Вот тут все мои сомнения исчезли в одну секунду. Сон, не сон, кома, херома – если сейчас не выскочу через исчезающий выход, потом вообще хрен выберусь. Я прыгнул вперёд прямо с места. Влетел в белую рябь чуть ли не головой вперёд, как большая охреневшая рыбина.

Белизна взорвалась и рассыпалась миллионом осколков. Я резко открыл глаза.

Потолок и пятно в форме сапога маячили прямо надо мной.

Сука… Сука, сука, сука! Никогда не думал, что скажу это, но как же рад снова оказаться в Инкубаторе.

Правое ухо чесалось, будто из него что-то вытекает. Провёл пальцами, поднёс к глазам. Кровь.

Приподнялся, посмотрел на подушку. Там расплылось пятно размером с пятак. То есть в этот раз кровь пошла не из носа, а из уха. Типа, напряжение было сильнее?

Перевернул подушку другой стороной. Не надо, чтобы увидели пацаны. Потом сниму наволочку и постираю. Если заметят, настучат воспитателям, а те отправят меня в медчасть. Не уверен, что мне сейчас это нужно. Голос сказал – я телепат. Вдруг это могут определить медицинские приборы.

За окном светало. Скоро подъём.

«Ну ты и мудак, – протянул мой невидимый кореш. – На хрена полез? Это так-то пятый уровень. Ты не можешь скачками прыгать по ступеням инициации. С первой сразу на пятую. Надо погружаться постепенно. Иначе сам себе сожжёшь мозги».

«Я не лез, – мой ответ прозвучал немного раздражённо. – А ты мог бы и помочь. Вообще не понял, как там оказался».

«Он тебя притянул. Ты же его отправил в небытие. Он теперь на поводке. Только поводок можно тянуть в обе стороны. Ты должен был обрезать связь».

Не знаю почему, но конкретно это высказывание выбесило меня просто неимоверно.

«Ой, не пошёл бы ты на хрен! – мысленно рявкнул на невидимого кореша. – Я вообще никому ничего не должен. А тебе не мешало бы такие советы давать вовремя».

Голос что-то буркнул недовольно и замолчал. Строил из себя обиженку. Ну и чёрт с ним. Пока что не до разговоров. Есть вопросы поважнее. Надо шустро постирать наволочку и ещё – перепрятать дневник из бункера. Он всё так же лежит под матрасом.

Сунул руку, нащупал твёрдую обложку. На месте. Вот и хорошо.

Принялся гонять в голове варианты, куда можно заныкать тетрадку. В спальне оставлять нельзя, по пятницам церберы шмонают каждый сантиметр. В учебной комнате есть шкафчики, но они не закрываются. Прачечная? Там-то до фига имеется подходящих мест… Но народу шляется тоже многовато. Вдруг какой-нибудь придурок решит спрятать пачку сигарет и по закону подлости полезет в мою нычку. Нет… не вариант. Нужно место, где практически всегда пусто.

Библиотека! Точно! Вот куда никто не сунется, ни церберы, ни воспитанники. Ну не считая, конечно, Люка Сиротина. Других пацанов под страхом смертной казни в читальный зал не загонишь. Нормально. Сегодня выберу момент и перепрячу тетрадь.

Ещё минут десять лежал, пялился в потолок. Пытался самостоятельно, без помощи Голоса, проанализировать сон и всё, что произошло в белой комнате. Если это, конечно, был сон. По мне, так вполне реальная история.

Наконец раздался сигнал подъёма. Сразу включилось радио. Динамик на стене харкнул гимном. Следом зазвучал бодрый голос диктора, который принялся рассказывать про очередной славный день Конфедерации и новые достижения Девятки Авангарда. Такое чувство, будто нас активно пытаются убедить, что без одарённых мир рухнул бы к чертям собачьим.

Пацаны зашевелились, заскрипели койками, кто-то застонал, кто-то матюкнулся. Ранние подъёмы, а сейчас на часах было семь утра, – отдельная радость инкубаторской жизни. Час на построение и зарядку, потом завтрак, в 10.00 начало занятий.

Я сел. Опустил ноги на холодный пол.

– О, проснулся, – раздалось сбоку.

Конечно же, это был Гнус. Он уже сидел по-турецки на постели и гонял в зубах неизменную спичку. Толик снова пялился на меня, но не как вчера. Сейчас он скорее задумчиво размышлял.

Дымка вокруг Гнуса клубилась тускло-серая, ленивая. Только по краю пробегала тонкая ниточка – не разобрал какая. Слабая слишком.

– А должен был не проснуться? – раздражённо поинтересовался я у соседа.

– Да чёрт тебя знает, – многозначительно ответил Гнус.

Я больше эту тему развивать не стал. Сполз с кровати, прошлёпал к шкафчику с вещами, вытащил треники, футболку. Прежде чем метнуться в душ, сделал вид, что заправляю постель, а сам аккуратно стянул наволочку. Сунул её в стопку вещей. Только после этого сбегал в душевую. Умылся, заодно закинул стирку на быстрый режим и забрал те вещи, что постирал вчера.

Вернулся в комнату и снова наткнулся на взгляд Гнуса. Он по-прежнему пялился в мою сторону с каким-то непонятным выражением на физиономии.

– На мне картина нарисована? – не выдержал я.

– Чё ты, просто смотрю. А ты чего такой злой, бро? – прищурился Гнус.

– Не выспался. Всю ночь брехала собака под окном. И сосед у меня дурачок. Ведёт себя как маньяк со стажем. Таращится без перерыва.

– Не было никакой собаки, – Толик перекатил спичку в другой угол рта. – Ничего не слышал. И ничего я не пялюсь.

Он демонстративно отвернулся, начал собираться.

Почти сразу из коридора донёсся ор воспитателей, они выгоняли нас на плац. Впервые я был даже рад услышать крики церберов. Они избавили меня от необходимости маячить на глазах у Гнуса. Пока топал по лестнице вниз, осмыслял, не попробовать ли занырнуть в мысли Толика. Голос тут же активизировался:

«Не вздумай, придурок. Говорю же, мозги потекут, как талое мороженое. Даром надо уметь пользоваться. Ты ещё не готов к таким нагрузкам. Особенно после того, что учудил ночью».

Последнюю фразу мой кореш произнёс с особым выражением, типа ну и кретин ты, Витя.

Я гордо проигнорировал высказывание Голоса. Но к сведению принял. Быть пускающим слюни овощем мне, ясное дело, совсем не хочется.

Через пять минут все воспитанники собрались на плацу. Младшие выстроились в первый ряд, средняя группа во второй, старшие унылой кучкой рассредоточились сзади. Все невыспавшиеся, злые, в одинаковых серых куртках. Красота, да и только.

Дежурил снова Зубов. Странно. Обычно смены чередуют, а тут вторые сутки подряд он. Расхаживал перед строем, поигрывал дубинкой, подволакивая свою чёртову ногу. Ему повязку на глаз и попугая на плечо – будет настоящий пират. Старший воспитатель завёл привычную до зубовного скрежета шарманку – как нам всем несказанно повезло попасть в Инкубатор. Как государство, по доброте душевной, взяло на себя заботу о таких вот трудных, оступившихся, никому не нужных подростках. И как из нас тут сделают нормальных людей. Полезных Конфедерации. В общем, ту же самую срань, которую мы слушаем каждое утро.

Только сегодня что-то шло не так.

Дымка вокруг Зубова клубилась не пойми какая. По краю пробивалась жёлто-серая муть, и в ней – та самая белёсая ниточка. Опаска. Тревога.

Он и говорил-то механически, без энтузиазма. Языком мелет привычное, а сам нет-нет да скосит взгляд в сторону главных ворот. Раз, другой, третий. Будто ждёт кого-то. Или, наоборот, боится, что вот-вот приедут.

Я повернулся в сторону остальных воспитателей, которые застыли возле плаца. И у всех – то же самое. Напряжённые морды, дымка с белёсым отливом. Даже помощники, обычно тупые и равнодушные, как коровы, – и те нервно переминались, оглядывались по сторонам.

Что-то назревало. Явно.

«А я тебе говорил, – недовольно высказался Голос. – Со вчерашнего вечера так. Слушай сюда, Псих: сегодня не отсвечивай. Вообще. Что бы ни творилось – ты пустое место. Понял?»

«Как скажешь, босс», – мысленно усмехнулся я.

Дальше пошла зарядка. Пробежка кругами по периметру, потом упражнения. Приседания, отжимания, прыжки – всё под моросью, на холоде, в мокрых кедах. Классика жанра. Тело работало на автомате, три года муштры даром не прошли. А в башке одно по одному крутились мысли.

Зубов вышел на вторые сутки. Воспитатели все на нервах. Директор вчера тоже вёл себя как кретин, плюс двое особистов, ошивающихся на территории. Что-то грядёт, гадом буду.

После зарядки нас погнали в столовую.

Гам, лязг подносов, кислый запах вчерашней еды, помноженный на всю ту дрянь, которую я теперь таскал в башке, превратили завтрак в испытание нервной системы. Пожалуй, радовало только одно – запахи от окружающих всё ещё ощущались, но уже меньше. Я бы сказал, теперь они просто были фоном. Правда, легче от этого не стало. Людей в столовке до хрена, и все они воняют чёрт знает чем. Вокруг большинства клубилась дымка всевозможных оттенков. Чокнуться можно.

Взял тарелку овсянки, компот, забился в дальний угол. Подальше от всех.

И почти сразу краем уха услышал разговор за соседним столом. Там сидели трое пацанов из старшей группы и громко обсуждали утренние новости.

– … под утро очнулся, говорят. Прямо перед подъёмом, – уверенно заявил один из них.

– Да ладно, – не поверил второй.

– Отвечаю. Пацаны видели нашего доктора, спросили про Штыка, он и рассказал. Так вот, Штык, прикиньте, вдруг резко сел на кровать и открыл глаза. Живой.

Я замер с ложкой в руке.

– И чё, встал? – вклинился третий.

– Куда встал, дебил, – первый покрутил пальцем у виска. – Лежит. Но в себе вроде. Только не помнит ни хрена.

– В смысле не помнит?

– В прямом. Спрашивают – как упал? А он глаза лупит. Помню, говорит, что за хозблоком мешки таскал. Потом темнота. И всё. Как отрезало.

Старшаки заржали. Кто-то бросил, что Штыку и помнить-то нечем. У него башка пустая, там мозг отсутствует как явление.

А я сидел и медленно переваривал услышанное.

Очнулся часов в семь утра. Ровно тогда, когда я вышвырнул его из белой комнаты.

Сработало. Реально сработало.

«Ты что, память ему подчистил? – мрачно поинтересовался Голос. – Ну мандец, мало того что попёрся в чужое сознание, ещё и с воспоминаниями работал».

«Ничего не чистил. Я вообще ни черта не понял, как это вышло. Просто белая комната, а потом появилась дверь».

«Ну да, ну да», – недоверчиво хмыкнул мой кореш.

Я проигнорировал его долбаный сарказм, поднялся и пошёл относить поднос. Предчувствие грядущих проблем в данный момент нервировало больше, чем недовольство телепата, живущего в моей башке. И это я ещё даже близко не понимал, какие проблемы меня ждут.

Глава 10

Поднос с грязной посудой я сдал последним, когда столовая почти опустела. Пацаны уже выскакивали на улицу, распихивая друг друга локтями. Причина спешки была вполне простая. Церберы гнали всех обратно в общежитие – до занятий оставалось чуть меньше часа. Сейчас – за учебниками, потом строем в учебный корпус. Режим, мать его так. По мне – скорее тотальный контроль.

Когда я попал в Инкубатор, долго не мог к этому привыкнуть. Поначалу мне везде мерещились воспитатели, даже под дверью сортира. Так и казалось – сейчас с пинка откроется створка и появится кто-нибудь из церберов. Потом привык. Или убедил себя, что привык.

Я вышел на улицу, влился в общий поток, добрёл до жилого здания. Пока остальные толпились на первом этаже, рысью метнулся на второй, в спальню. К счастью, комната оказалась пустой. На всякий случай с умным видом подошёл к тумбочке, которая стояла прямо возле кровати, сделал вид, будто что-то ищу. Сам сунул руку под матрас, вытащил тетрадь, сунул её за пояс брюк, сверху прикрыл футболкой. После уроков отнесу в библиотеку.

Спустился в учебную комнату. Нашёл свой шкафчик – тот, где на дверце коряво выведена моя фамилия. Достал тетради, пару ручек, учебники по литературе и алгебре. Оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что за мной никто не наблюдает, потом вытащил тетрадь и спрятал ее между книжками Сойдёт. В глаза не бросается.

«Какой прилежный ученик», – умилился Голос. Сарказма в его голосе хватило бы на десятерых.

«Очень смешно, – я аккуратно поправил стопку учебников и тетрадей, сунул её под мышку. – Лучше скажи… Тот бункер… Ты же его по-любому видишь в моих воспоминаниях, верно?»

Голос как-то подозрительно замолчал. Мне, снова показалось, будто он взвешивает, о чём можно говорить, а что лучше держать при себе.

«Смутно, – последовал, наконец, ответ – Ты не совсем понимаешь природу синхронизации. Я её и сам до конца не понимаю, если честно. Но у меня нет полного доступа к твоему сознанию».

«Ладно… тогда давай попробуем зайти с другой стороны. Кофе с корицей – это круто, но хотелось бы чуть больше вводных. Вернёмся к бункеру. Там явно проводились какие-то опыты. Думаю, над одарёнными или с одарёнными. Та медуза, она связана с тобой».

«Хто-о-о?» – переспросил невидимый кореш таким мерзким голосом, что мне захотелось со всей силы долбануться башкой о стену, чтобы этого высокомерного урода хорошенько тряхнуло.

«Медуза», – повторил я терпеливо.

«Херуза! – заржал придурок. – Слышишь, Псих, ты бы поменьше ерунды всякой по телеку смотрел, отвечаю. То каких-то инопланетян придумал, теперь пытаешься из меня сделать монстра».

«Какой же ты мега урод», – мысленно констатировал я и замолчал.

Бывают моменты, когда Голос бесит неимоверно. Одно могу сказать наверняка: он не сильно взрослый, скорее мой ровесник, плюс-минус около того. Если не младше. Ведёт себя как малолетний кретин.

Народ уже потянулся на улицу, мне пришлось поторопиться.

Во дворе нас построили ровными рядами, каждую группу отдельно. Морось не унималась – та же мелкая водяная пыль, что висела в воздухе со вчерашнего дня. Воспитатели встали впереди своих групп, и вся толпа двинулась к учебному корпусу.

Я держался в хвосте среднячков, лишний раз не отсвечивал. Все как говорил Голос. С разговорами меня тоже никто не доставал, что неимоверно радовало. К тому же, если остальные воспитанники топали парами, мне пришлось идти одному. Репутация после случившегося со Штыком стала ещё более негативной. И слава богу.

Мимоходом заметил, что в старшей группе не хватает теперь и Кабана. Надеюсь, этот придурок не додумался впасть в кому. Я больше не хочу никаких путешествий по белым комнатам.

Когда проходили мимо административки, скользнул взглядом по парковке.

Микроавтобуса не было. Однако легче от этого почему-то не стало.

Первым уроком у средней группы была литература. Нужный кабинет располагался на втором этаже учебного корпуса, в самом конце коридора. Узкий, вытянутый, с вздыбившейся половицей у двери, которая скрипела каждый раз, когда кто-то переступал порог. Звук был громкий и отвратительно неприятный.

Середнячки учились вместе, в одном классе, все двадцать человек. Парты стояли в три ряда, по два воспитанника за каждой. Вообще обычно я всегда сидел один, в самом конце класса. Остальные девятнадцать пацанов распределялись так, чтобы не пришлось садиться со мной. Поэтому кто-то из них, так же, как и я, занимал целую парту в одно лицо. Но сегодня что-то пошло не так.

Только устроился на своём месте, тут же нарисовался Гнус. Он с невозмутимым видом швырнул учебники на стол, уселся рядом. Достал спичку, сунул в зубы.

– Слышишь, – повернулся я к Толику, – Это прикол какой-то? Ты чего ко мне прилепился? Я за три года не видел тебя так часто и так много, как за последние сутки.

– А в чём проблема? – Гнус перекатил спичку из одного уголка рта в другой. – Класс для всех, парты тоже. Где хочу, там и сижу.

«Я же говорил, надо его грохнуть, – мрачно констатировал Голос. – Он не просто так за тобой шляется. Что-то знает или заметил».

«Гнуса пока не трогаем!»

«Ой, ладно, потом не ной, что я не предупреждал…»

– Эй, – Сосед щёлкнул перед моим лицом пальцами, потом легонько ткнул в плечо. – Ты чего завис?

Я резко поймал его руку, но тут же отпустил. Почему-то мгновенно вспомнилось утро после бункера. Тогда чуть не сломал Толику запястье, хотя вообще не прилагал к этому усилий.

– Кошке в жопу тыкай, понял, – мой голос звучал раздражённо. – Ненавижу, когда меня трогают. Усёк?

– Так ты же псих, – заржал Гнус. – Ничего удивительного.

Он высказался и наконец заткнулся. Я тоже не имел особого желания продолжать этот тупой разговор. Сложил учебники стопкой на краю парты, уставился вперёд, на доску.

Там, прямо рядом с доской, на самом видном месте висел плакат.

Апогей.

Фальшивая улыбка, волосы уложены волосок к волоску, глаза цвета чистого, безмятежного моря. Честно говоря, сам я на море не бывал, не приходилось, но уверен, выглядит оно именно так.

Апогей на плакате парил над разрушенным мостом, одной рукой удерживая в воздухе рухнувший пролёт, а под ним, задрав головы, толпились спасённые люди. По самому низу шли золочёные буквы – «Никто не упадёт».

Глядя на предводителя Девятки, я опять словил знакомое чувство. Глухое, тягучее отвращение. И оно опять появилось само по себе, без причины. Так было всегда, сколько себя помню. Другие пацаны на Апогея молились – самый сильный, самый могущественный одарённый, – а меня от одного вида этой холёной физиономии подташнивало.

Прозвенел звонок. Дверь открылась, половица снова скрипнула. В кабинет вплыла наша учительница литературы и родного языка.

Тамара… как её там по отчеству, вечно забываю. Алексеевна, что ли… Как и все женщины на территории Инкубатора, она была очень взрослой. Думаю, это определенная стратегия руководства. Чтобы гормоны, бушующие в пубертатных подростках, не выплескивались во влажные фантазии.

Училка напоминала мне высохшую ящерицу – худая, даже какая-то изможденная, лет пятидесяти, с прямой спиной и дурацкой прической на голове. Она всегда носила закрытые блузки с воротником под самый подбородок, сверху одевала вязаный жакет. Единственным украшением была брошь, которую Тамара Алексеевна никогда не снимала.

Говорила она тихо, правильным, вычурным языком, никогда не кричала. Настоящая интеллигентка, из тех, что и в аду задрючат чертей хорошими манерами. Воспитанники за глаза называли её Графиня. Тот факт, что Тамара Алексеевна получила приличное прозвище, свидетельствовал об определенном уважении.

Несмотря на замашки тихони, держала она себя строго. Взгляд у Графини был цепкий, желчный, губы поджаты в вечном недовольстве.

Но я-то уже давно научился видеть больше, чем показывают. И под этой сухостью, если приглядеться, пряталось что-то другое. Она единственная во всём интернате всерьёз верила, будто мы ещё не потеряны для общества. Будто из инкубаторской швали можно вылепить порядочных людей. Если вбивать в наши тупые головы правильные истины, которым учит классическая литература.

Ради этого Графиня каждый урок, за десять минут до его окончания, гоняла нас к доске – читать стихи. По очереди, вслух, с выражением. Кто мямлил – того заставляла заново, пока не добьётся хоть какого-то проявления чувств. Пацаны ненавидели эти минуты у доски лютой ненавистью. А она стояла у окна, прикрыв глаза, и слушала так, словно перед ней выступает не воспитанник интерната, а настоящая театральная звезда.

– Сегодня учебники отложите в сторону, – объявила Тамара Алексеевна, постукивая указкой по краю стола. – Поговорим о новом, прекрасном произведении, которое, я уверена, пополнит ряды литературных шедевров.

Училка полезла в потрёпанную сумку, вытащила книгу. Толстую, в твёрдой обложке, с золотым тиснением. Подняла над головой, чтобы разглядели с задних парт.

С обложки на нас снова пялился Апогей. Тот же, что и с плаката, только тут он стоял, скрестив руки, на фоне восходящего солнца.

– «Человек, который держит небо», – прочитала училка нараспев. – Вышла на прошлой неделе. Продажи в первые три дня побили все рекорды. Уже допечатывают третий тираж. Это прекрасная история о жизни и подвигах Аркадия Воронцова, известного вам как Апогей. О том, как обычный мальчик стал щитом Конфедерации.

Класс загудел. Кто-то присвистнул, кто-то вытянул шею и чуть не свалился вместе со стулом. Читать интернатовские не любили до блевотины, но вот фильмы, передачи, ролики про Девятку глотали пачками. Стать таким, как Апогей, хотели все. Хотя каждый знал: одарёнными не становятся, ими рождаются. И уж точно подобные перспективы не светят инкубаторским.

– Да, да, да… Я знаю, что вы с большим удовольствием посмотрели бы сериал, – продолжала училка, потрясая изданием. – Соглашусь, ко всем своим достоинствам Апогей еще и прекрасный актер. Свои кинематографические образы он воплотил сам. Но эта книга, надеюсь, заинтересует вас не меньше. Её, между прочим, писали три года. По реальным событиям, по свидетельствам очевидцев…

Она обвела класс восторженным взглядом поверх очков, выдержала паузу, чтобы воспитанники притихли.

– Аркадий Воронцов, – произнесла Тамара Алексеевна с той особой торжественностью, с какой в церкви называют имена святых. – Апогей. Тридцать семь лет. И почти тридцать из них – на службе Конфедерации. Вдумайтесь! С семи лет он начал принимать участие в жизни Конфедерации!

Пацаны заёрзали. Про Апогея каждый и так знал всё, от группы крови до размера ботинок. Но училку это не смущало. Она рассказывала очевидные факты так, будто открывает нам великую тайну.

– Апогей родился в старой аристократической семье. Одной из тех, что стоят у истоков Конфедерации, – Тамара Алексеевна снова тряхнула книгой, будто собиралась нас ею благословить. – Мальчику было пять, когда его родители погибли во время землетрясения. И в тот же день, в день горя и огромной потери, впервые проявился его Дар. Говорят, маленький Аркадий поднял в воздух весь дом. Вернее его остатки. Держал обломки над головой, чтобы они не рухнули на него. Держал, пока не явились спасатели. К сожалению, помочь родителям он уже не мог.

По классу прокатился восхищённый гул.

«Красиво брешет», – процедил Голос. – «Не мог помочь, ага…».

Я мысленно цыкнул на него, отвечать не стал. Когда говорю с невидимым корешем, у меня, похоже, меняется лицо. Даже Гнус заметил, что я зависаю.

– Его Дар – власть над гравитацией, – продолжала учительница. – Может сделать мост лёгким, как пёрышко, и поднять его над рекой. Может встать под падающий самолёт и удержать его в воздухе одной рукой. А может… – Графиня понизила голос, – Сделать наоборот. Но все мы знаем, Апогей никогда не станет причиной разрушений. Он рождён не для того, чтобы разрушать. Он самый чистый и прекрасный душой человек среди одарённых.

Последние слова Тамара Алексеевна произнесла с нажимом, будто читала лозунг с плаката. Собственно, думаю, так и было.

Пацаны сидели заворожённые. Даже Гнус перестал катать спичку.

А у меня внутри снова завозилось глухое раздражение.