Текст книги "Псих (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Псих

Глава 1

Шлёп. Шлёп. Шлёп.

Трое или четверо, судя по звукам шагов. Идут уверенно, прямо по лужам, даже не пытаются скрыть свое появление. Знают, суки, что деваться мне некуда.

Чёртово шакальё.

Я медленно выдохнул через нос. Огляделся по сторонам в поисках отходного пути. Слева – теплица с грязными от дождя стёклами. Справа – кирпичный хозблок с навесным замком на двери. Совсем рядом – мусорные баки. Отступать некуда.

Повернулся к забору, прикидывая, смогу ли перелезть.

Высокий, метра три. Можно попробовать, но за попытку побега из «Инкубатора» посадят в карцер минимум на неделю. Если поймают за оградой – в личном деле появится пометка «склонен к побегу». Тогда до самого совершеннолетия будут дрюкать проверками, а после выпуска из интерната отправят на исправительные работы.

Не выдержал и нервно хохотнул вслух. На хрен попёрся среди ночи на улицу? Вопрос на миллион.

А всё началось с того, что мне просто не спалось.

Два часа после отбоя ворочался на жёсткой панцирной койке, считая трещины на потолке. В голове крутилось дневное происшествие. Ну как происшествие… Драки в интернате – привычная история. Тут всегда кто-то кого-то мудохает. Обычно я стараюсь их избегать. Не потому, что ссыкатно получить в морду. Скорее, боюсь сам себя.

Погоняло Псих мне дали в первый же год пребывания в интернате. За то, что веду себя неадекватно с точки зрения остальных. Ни с кем не общаюсь, ни о чем не разговариваю, не вступаю ни в какие группировки. Пару раз пытались докопаться «старички», закончилось это плачевно. Одному порвал ухо, второму сломал руку. Когда у меня падает забрало, вообще перестаю соображать. Могу покалечить и не заметить. Реально. Поэтому мое главное правило – никуда не лезть. Но сегодня не выдержал. Сорвало.

В памяти моментально всплыла мерзкая рожа Штыка, его поганая улыбочка и тихий шёпот прямо мне в ухо: «Псих, говорят, у тебя поехала крыша, когда ты узнал, что твоя мамаша путалась с кем-то из одаренных. Ага. Типа, шлюха». Следующая картинка – металлический поднос в моей руке и хруст носа этого ублюдка.

Жалел ли я о случившемся? Конечно, нет! Жалость в «Инкубаторе», как мы сами называем свой долбаный интернат для трудных подростков, – непозволительная роскошь. Слабых тут сжирают. Но я сразу знал – будет ответка. Штык – шестерка Бурого. Бурый просто так это не оставит. Пинать своих шавок может только он сам.

Я ощутил тревогу сразу же, как только сломал нос Штыку. Грёбаное предчувствие. Оно у меня с детства. Не Дар – никакого Дара во мне отродясь не было и не появится, я обычный человек. Просто внутренним чутьем понимаю: вот-вот произойдет какая-то срань. Воздух будто меняется. Тяжелеет. Словно кто-то внутри моего черепа начинает осторожно крутить ручку громкости. Как нарастающая зубная боль.

Живу с этим, сколько себя помню. Родители утверждали: я особенный. Без Дара, но не такой, как все. Врач в больничке, куда впервые загремел лет в пять, говорил – мигрень на нервной почве. Тётка, с которой пришлось жить после смерти матери и отца, считала меня шизанутым на всю голову. А я просто чувствовал этот чертов зуд в башке, и мне хотелось биться лбом о стену.

Перевернулся еще пару раз с боку на бок. Кровать скрипела, как психованная. Толик Гнус, пацан с соседней койки, в конце концов взбеленился. Вынырнул из-под колючего серого одеяла и швырнул в меня тапок.

– Слышишь, Псих, – прошипел он. – Или угомонись, или иди мозги проветри. Задолбал, придурок.

Я с какого-то перепугу решил, что это отличная идея.

Молча сполз с постели, натянул треники, кеды, накинул куртку. Скользнул к двери. На входе обернулся – Гнус уже укрылся одеялом с головой. Сосед как сосед. Не корефан, не враг. В Инкубаторе друзей не бывает. Бывают только те, кто пока тебя не подставил.

Выскользнул в коридор. Прислушался. Время почти около полуночи, воспитатели, которых мы называем Церберами, по-любому уже спят. Спустился на первый этаж, притаился у лестницы. Из комнаты отдыха персонала доносился громкий храп.

Сегодня в жилом корпусе дежурят Жирный и Скользкий. По именам Церберов мы почти никогда между собой не называем. Конкретно эти двое – те еще долбоящеры. Оба лет под сорок, неопрятные, с вечно грязными головами. Похожи друг на друга, как братья. Садисты, которые пришли работать в интернат только потому, что здесь им есть где разгуляться. За любую провинность лупят или тащат в карцер. Ненавижу этих сук.

На цыпочках прошёл по пустому коридору к служебному сортиру. Там на раме окна расшатана щеколда. Окошко маленькое, выходит на задний двор, не попадает под камеру наблюдения. Отличный способ выбраться из корпуса, когда хочется немного свободы.

Просочился внутрь сортира. Здесь до блевотины мерзко воняло хлоркой и застарелой мочой. Запах въелся в стены так, что никакой ремонт не спасёт. Поддел створку пальцами, аккуратно отжал – петля скрипнула еле слышно. Подтянулся, перевалился через подоконник и спрыгнул на влажный гравий снаружи.

Прохладный сентябрьский воздух после духоты спальни ощущался как глоток жизни.

Постоял минуту, разглядывая такой знакомый и такой ненавистный задний двор Инкубатора. За моей спиной – серое, погружённое в темноту жилое здание, чуть в стороне – «административка». Если пройти дальше, там – плац для построений и столовая. Прожекторы по периметру выключены – экономят электричество. Это мне сейчас на руку.

И тут услышал их. Они вошли в сортир, откуда я только что выбрался. Метнулся к стене, прижался, чтобы не спалить свое присутствие.

– Ну что, проверил? – донёсся громкий шёпот.

Голос узнал сразу. Ким Бурый. Самый большой мудак в старшей группе. Нет. Самый большой мудак во всем Инкубаторе.

– Проверил, спят, – отозвался второй. – Не бзди, Бурый. Церберы по ночам пузыри изо всех щелей пускают. Лежат в своей комнате, попёрдывают. Никто даже не дёрнулся.

Вася Кабан. Дружок Бурого. Такая же конченая тварь, только ещё и тупой.

– Отлично, – голос Кима зазвучал довольно. – Короче, сейчас поднимаемся в среднюю группу и мочим мудилу. За то, что он сегодня сломал нос Штыку, его надо наказать. Штык, конечно, ссыкло и чмошник, но он из старшей группы. А значит – наш.

Я медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Вот сука. Вот же сука.

«Мудила» – это я. И мочить они собираются меня. Хотел бы сказать: «Как неожиданно!», но чего уж врать самому себе. Просто рассчитывал, что мстить за Штыка Бурый будет днем. Тогда больше шансов избежать серьезных увечий. Начнется кипиш, прибегут Церберы, драка остановится.

Главное правило всех драк в Инкубаторе – не спалиться перед воспитателями в процессе мордобоя. Когда они по факту, после замеса, находят следы от побоев, это все объясняется просто – шел, упал, ударился. Если поймали за руку – жди наказания.

Бурый решил не ждать до следующего дня. Сейчас он с дружками поднимется в среднюю группу, ввалится в нашу комнату и не найдёт меня. Что сделает? Правильно – пойдёт искать. И первое место, куда сунется, – задний двор. Сюда приходят все инкубаторские, когда на душе дерьмо полное, когда хочется побыть одному.

То есть встречи не избежать. Можно только к ней подготовиться. В любом случае возвращаться в комнату середнячков смысла нет.

В спальне – десять свидетелей, которые промолчат, потому что Гнус и остальные не идиоты. Под одеялами отсидятся, как мыши, пока Бурый с дружками будут меня методично укладывать в больничку. Никто не вмешается. Буду орать – прибегут дежурные воспитатели. В итоге получу еще от них и отправлюсь в карцер как зачинщик драки.

Бурого точно не тронут. Все помнят, как после служебной записки учителя труда, в которой тот отчитался директору о хамстве Кима, бедолагу нашли утром возле лестницы. Лежал на полу в луже собственной мочи. Упал со ступеней. Прямо с третьего этажа. Итог – пробитая голова, сломанные конечности, инвалидная коляска до конца жизни. И полное отсутствие адекватного восприятия реальности. Превратился в овощ.

Все знали, что это сделали Бурый и его дружки, но доказать не докажешь. Трудовик, когда пришел в себя через пару дней, только мычал и пускал слюни.

К тому же Киму скоро исполнится восемнадцать, он уйдет из Инкубатора. Церберы выбрали в отношении него такую тактику: подождем, скоро сам отвалится.

В общем, возвращаться в спальню не вариант. Там меня просто запинают ногами Бурый и его дружки. Задний двор Инкубатора хотя бы дает возможность для маневров. Здесь – забор, который прикроет спину, отсутствие камер и открытое пространство.

Усмехнулся, сунул руки в карманы и пошел к «аппендиксу» между теплицей и хозблоком.

Страха не было, если честно. Было четкое понимание – грядёт мордобой. Или избиение. Как пойдет.

Я мог бы избежать этой ситуации со Штыком. Промолчать или сделать вид, что не услышал его слов о матери. Никто из одногруппников не осудил бы. Никто, кроме меня самого.

Остановился возле теплицы, обернулся и посмотрел в сторону жилого корпуса. Окна были темными, но я знал: Бурый и его дружки уже поднялись в спальню, уже увидели пустую кровать. Скоро явятся.

В Инкубатор я попал три года назад, сразу в среднюю группу. Мне было как раз четырнадцать. «Середнячками» числятся до семнадцати, потом – переход в старшую, год в статусе «выпускника», и здравствуй, взрослая жизнь. Младшая группа – детишки от десяти до тринадцати. Тех, кому не исполнилось десяти, в интернат для трудных подростков не берут. Типа, не доросли еще.

После Инкубатора кто-то валит на завод. Кто-то – в армию Конфедерации. Кто-то – в техникум при корпорации. У всех есть будущее, потому что у всех хватает ума не отсвечивать. А у кого не хватает, тот становится такой мразью, как Бурый.

У меня, похоже, нормального будущего нет, потому что я – Псих. Не собираюсь молчать, когда какая-то гнида шепчет мне своим вонючим ртом в уши всякую хрень.

Тётка, помню, орала когда-то: «Ты больной! Ты, ёб твою, реально шизик!» Мне как раз исполнилось четырнадцать. Полгода как родителей закопали – авария на трассе, лоб в лоб с фурой. Тётка взяла меня к себе. Она вообще-то не родная – двоюродная сестра матери. Подержала ровно шесть месяцев, а потом подписала бумаги о передаче племянника в «учреждение специального типа». Больше ни разу за три года я ее не видел.

Подошел к решетке, развернулся спиной к металлическим прутьям, приготовился ждать.

Взгляд выцепил в темноте, далеко за пределами Инкубатора, высокую башню ретранслятора. Через нее идет сигнал телевидения и радио. Сейчас она, скорее всего, передаёт ночной выпуск новостей. Что-нибудь про очередной подвиг кого-нибудь из Девятки. Например, как Апогей поднял в воздух обрушившийся мост в Самаре, спас тридцать человек. Или как Горнило сжёг бандитское логово в Шанхае. А может, про то, как Панацея вытащила с того света ребёнка, рождённого с пороком сердца.

Девятка. Авангард нации. Девять одарённых, на которых молится вся Конфедерация. Их улыбающиеся рожи на каждом билборде, на каждой пачке сухариков, на каждом автобусе. Сокровища человечества, чтоб им обосраться. Богоподобные ублюдки, способные остановить танк рукой или вскипятить воздух взглядом.

Я их никогда не видел вживую. И не увижу. Одарённые в Конфедерации – это другая каста. Их всего полсотни, ну максимум сотня по всему миру. Они рождаются в нужных семьях, проходят отбор в нужном возрасте, поступают в нужные академии. Потом лучшие из них становятся членами Девятки. Если повезет. Каждый, кто попал в Авангард, держится за свое место до усрачки. Последний раз состав Девятки менялся лет двадцать назад. Погибла Горгона, и пришел Горнило.

Забавно, но я, наверное, единственный человек в Конфедерации, который на дух не выносит всех одаренных в принципе и этих девятерых спасителей человечества в частности. Черт его знает почему. Никогда, даже в детстве, не фанател по Девятке. Никогда не мечтал быть одаренным. По мне, родиться со способностями – это ни хрена не благо. Это – наказание.

Впрочем, можно не волноваться. Моя мать была учителем русского языка, а отец – инженером. Дар проявляется только в определенных условиях. Богатые рожают богатых, сильные – сильных. К тому же происходит это в раннем детстве, а не в семнадцать. Поздновато становиться кем-то другим. Так что на хрен Девятку, на хрен одаренных.

Пожалуй, мне даже больше интересны пожилые мудаки в пиджаках, которые рулят всей Конфедерацией. Совет Старейших. Девять простых, обычных людей, не имеющих дара. Простецы, как и мы все. Как я, как Гнус, как любой человек на улице. Разница между нами лишь в том, что в руках Совета – корпорации, заводы, медиа и пресса.

А самое забавное, что девять простецов держат на коротком поводке девятерых полубогов. Говорят, количество членов Совета и Авангарда всегда должно быть одинаковым. Как именно держат – вопрос. Никто не знает. Просто одаренные подчиняются Совету Старейших, и все.

Тихо рассмеялся в темноту. Простецы держат на поводке богов. Звучит как анекдот.

А потом послышались шаги. Они приближались.

Шлёп. Шлёп. Шлёп. Шлёп.

На заднем дворе появились четверо.

Впереди – Ким Бурый. Высокий, плечистый, с круглой башкой и тяжёлой нижней челюстью. В правой руке – кусок водопроводной трубы, сантиметров сорок. Покачивает им из стороны в сторону, играется. Хочет, чтобы я железяку увидел и обоссался. В зубах – дымящаяся сигарета. Курево, как и алкашка, в Инкубаторе строго запрещено. Но Бурого перестали шмонать после случая с трудовиком.

За ним – Саня Зуб. Тощий, длинный, рожа вытянутая. На соплю похож. Неправильно ему дали погоняло. Сопля и есть.

Дальше – Вася Кабан. Переросток в потёртой кожанке, шея толще головы. Тупой настолько, что даже завидно. Его вообще ничего не парит, потому что он не способен думать.

Последним, прячась за спинами дружков, шел Штык. Под глазами два фиолетовых пятна, рожа сильно помятая. Это из-за сломанного носа, который опух как большая слива.

– Ой, вы гляньте, кто у нас тут отирается. – Бурый растянул губы в фальшивой улыбке. Голос насмешливый, чуть хриплый от курева. – Псих собственной персоной. На прогулочку, значит, вышел. А мы тебя искали. Пришли в спальню, смотрим – пусто. Заволновались.

Он шагнул вперёд, отделившись от своей кодлы. Дистанция – метров пять. Близко, но пока не критично.

– Слышишь, Псих. – Зуб сунул руку в карман джинсов. – Ты никак сбежать собрался? Хочешь, мы тебе поможем? Перекинем через забор. А потом позовем Церберов.

Тощий придурок громко заржал, его рука вынырнула обратно. Я сразу увидел кастет, надетый на пальцы. За ним он и лазил в карман. Хреново. Значит, бить будут до кровавого поноса.

– Вот-вот, – добавил Кабан, его рожа сейчас выглядела особенно тупой. Мне кажется, он даже не понимает, в чем суть происходящего. Просто хочет крови. – Ты утром Штыку нос сломал. Надо бы ответить. Нехорошо вышло.

Штык что-то квакнул сзади. По-моему, высказался по моей персоне. Ссыкло.

Я молча смотрел на эту компашку, склонив голову к плечу. Не было ни страха, ни паники – только глухое раздражение и плотное, нехорошее ощущение в районе грудной клетки. Нехорошее, но очень знакомое. Предчувствие беды. Кто-то снова выкрутил ручку мигрени на всю. Только сейчас привычное состояние разбавляло что-то новенькое. Я словно впитывал злобу четверых мудаков, стоявших напротив меня, чувствовал ее вкус на губах. Она была похожа на уксус. Такая же вонючая, кислая и обжигающая.

Ситуация, чего уж скрывать, мандец какая поганая. Все четверо свалят из Инкубатора через девять месяцев. Им плевать на наказания. Никто из Церберов не станет разбираться, почему пацан из средней группы проснулся утром отметеленный как чертова боксерская груша.

Даже если эти твари увлекутся и угандошат меня, отчёт будет короткий: «Воспитанник Виктор Рубин случайно оступился и упал. Десять раз. И все десять – крайне неудачно». Подпись, печать, закрытый гроб. Тётке отправят официальное уведомление – уверен, она его до конца не дочитает, сразу выбросит.

Странная, отчуждённая злость поднялась откуда-то снизу живота.

Нет уж. Не сегодня.

– Ну⁈ – Бурый перекинул трубу из левой руки в правую. – Мы ждём. Падай на колени. Извиняйся. Может, не сильно бить будем. Чисто для профилактики.

– У меня есть другое предложение, – произнес спокойно, без малейшего напряжения в голосе. Может, я и правда шизик, раз меня не пугает все происходящее?

– Какое? – глуповато моргнул Кабан. Господи, какой же он тупой…

– Идите на хрен.

На секунду стало тихо. Только ветер шуршал листьями где-то за забором.

– Ах ты ж, кусок дерьма… – медленно процедил Бурый. Сделал ещё один шаг. Дистанция – метра два с половиной. – На колени, гнида, – повторил он. – Считаю до трёх.

Он не успел произнести даже «раз». Я не дал.

Ждать первого удара – значит проиграть. Бурый только открывал рот, чтобы приступить к отсчету, а я уже начал действовать.

Рванул вперед. Расстояние сократилось до нуля за долю секунды. Ударил не кулаком, а лобовой костью прямо в лицо Кима. Это больно для обоих, но для того, кто получил, – больнее в три раза.

Чёткий, ясный хруст, будто кто-то сломал сухую веточку, прозвучал для меня как гонг победы. Бурый коротко взвизгнул – тонко, по-щенячьи. Это совсем не сочеталось с его высоким ростом и крепким телосложением. Труба выпала из ослабевших пальцев, ударилась об асфальт.

Кровь хлынула сразу – горячая, обильная, чёрная в ночи. Бурый закрыл рожу обеими руками. Сквозь грязные пальцы потекли ручейки.

– А-а-а, сука! Сука! – заорал он. – Мой нос! Твою мать! Мой нос!

– Вали урода!! – рявкнул Зуб, который первым пришел в себя и тут же метнулся ко мне. Его правая рука с кастетом целилась прямо в мой висок.

Я не стал блокировать. Блок против свинца – это перелом руки. Резко присел и ушёл ему под локоть. Металл просвистел в десяти сантиметрах от макушки.

Левый бок Зуба открылся. Отлично! Я выпрямился как пружина. Сцепил пальцы в замок и ударил снизу вверх – в подбородок.

Голова тощего придурка запрокинулась с резким хрустом – что-то лопнуло то ли в шее, то ли в челюсти. Он замычал. Я тут же перехватил его правое запястье, то самое, с кастетом. Сжал. Развернулся.

Залом. Рука пошла за спину. Плечо хрустнуло – глубоко, влажно, неправильно. Сустав вылетел из сумки.

Теперь Зуб заорал в голос, кастет соскользнул с его руки и упал в лужу.

Добавил ему ногой под подколенный сгиб. Жёстко, всей подошвой. Нога ублюдка сложилась в коленке под неестественным углом. Тощий, завывая, рухнул на бок.

Минус двое. Неплохой расклад.

В этот момент в плечо мне прилетело. Не сильно, но ощутимо. Кабан, конечно, тупой как прости господи, но дерется он нормально. Успел дотянуться, пока я возился с Зубом. К счастью, позиция у Кабана была не самая удачная, поэтому удар получился вскользь.

Сразу же он снова замахнулся. Если попадет своим кулаком в мою челюсть – меня мгновенно вырубит. Вася тот еще дебил, но силы у него немеряно.

Я нырнул вниз. Ушёл из-под второго замаха. Рука противника просвистела в сантиметре от уха. По инерции Кабана качнуло вперед, мимо меня. Я быстро отскочил в сторону, наклонился и подхватил оброненную Бурым трубу. Не размышлял ни секунды. Размах – короткий, от пояса. Труба пролетела по дуге и с глухим, мясным звуком вошла Кабану в ключицу.

Хрусть.

Реально «хрусть». Я почувствовал это через рукоятку.

Кабан замер. Глаза остекленели. Потом он медленно повалился набок. Правая рука повисла мёртвой плетью. Тело несколько раз дёрнулось в конвульсиях и затихло. Может, в обмороке. Может, шоковое состояние от боли. Главное – пока что не встаёт.

Минус трое. Остался Штык.

Ссыкливый придурок стоял в десяти метрах от меня. Он остался один, без прикрытия. Ему реально стало страшно, по-настоящему.

Я медленно поднял зажатую в руке трубу. Указал ею на Штыка. Посыл был максимально четкий – ты следующий.

И вот тут он сломался.

– А-а-а! – заорал как потерпевший. – А-а-а-а! Помогите!! Убива-а-ают!!

Штык развернулся на месте, крутанулся как долбаный «волчок». А потом ломанулся бегом к жилому корпусу.

Тут же со стороны поста охраны, на главном въезде в Инкубатор, раздался свист. Загорелся прожектор. Полоса белого света заметалась по территории интерната. Хлопнули тяжёлые двери. Двое выбежали из административки, еще двое из жилого корпуса.

– Тревога! Перекрыть периметр! – бесновался старший воспитатель сегодняшней смены.

Обоссаться можно, если честно. Какая, к чертовой матери, тревога? Можно подумать, здесь не место для содержания трудных подростков, а закрытая военная база. Идиоты, мать их так…

Я откинул железку в сторону, оглянулся назад, где за оградой темнели деревья.

Если меня сейчас поймают на месте драки, директор разбираться не станет. Один воспитанник лежит без сознания. Второй валяется в луже с вывихнутым плечом и сломанной ногой. Третий держится за переносицу, продолжая завывать. Орущий Штык – свидетель. Бурый и его дружки сто процентов свалят все на меня. Слово одного против четверых. Поганый расклад.

Это даже не карцер. Это изолятор и психоневрологический диспансер для буйных. А оттуда – на исправительные работы, не дожидаясь совершеннолетия. И плевать, что мне всего семнадцать.

Я действовал на рефлексах. Развернулся и побежал к ограде.

Слишком высоко. Взгляд выцепил мусорные баки. С разбегу взлетел на крайний. Жесть прогнулась под ногой, чуть не съехал – но удержался. Прыжок вверх. Пальцы зацепились за один из чугунных штырей. Острая боль – кожу прорезало до крови. Плевать. Подтянулся. Буквально перекинул собственное тело через забор.

И полетел вниз.

Удар о землю выбил весь воздух из лёгких. Кувыркнулся через плечо, минимизируя последствия падения. Спасибо физкультурнику, скотине, который три года муштровал меня на полигоне. Хотел, чтобы я стал звездой школьной футбольной команды.

– Сюда! Здесь кто-то есть!

Голоса Церберов слышались уже возле хозблока.

Я вскочил на ноги и рванул к деревьям через кустарник, который рос сразу за забором. Нёсся вперед, сам не знаю куда. Сейчас главное – не попасть в руки воспитателей. Потом, под утро, вернусь в спальню и сделаю вид, будто ничего не произошло. Если не поймали на месте, доказать виновность не смогут. Бурый и его дружки в этом случае, скорее всего, промолчат. Не рискнут позориться на весь интернат тем, что их дрюкнул пацан из средней группы.

От быстрого бега дыхание стало рваным. Под ногами то и дело попадались корни деревьев. Несколько раз споткнулся, потом все же упал – не заметил в темноте яму. Перекатился, вскочил и снова побежал.

Внезапно все закончилось. Резко и неожиданно. Просто – раз – и нет под ногами твердой почвы. Я даже не понял, что случилось. Только что были деревья – а через секунду ноги уходят в пустоту, падаю куда-то вниз, в чёрную дыру.

Спиной ударился о бетонный скат – похоже на спуск в старый коллектор – и заскользил вниз.

Падение закончилось ударом о пол.

Воздух выбило начисто. В глазах потемнело. Где-то в районе рёбер что-то болезненно треснуло.

В следующую секунду я отключился.