Текст книги "Псих (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– Молчи, – сказал я тихо. – Просто молчи. И уходи.

Меня начала колотить мелкая дрожь. От того напряжения, с которым приходилось держать контроль над телом и разумом. Голос в голове уже не просто шептал, он бесновался и орал благим матом: «Да что ты стоишь⁈ Давай, кончи его. Он же ссыкло. Бей в кадык. В кадык бей, говорю! Мгновенная смерть!»

И тут накрыло уже меня. Я вдруг понял, что смеюсь. Гогочу, как идиот. Просто сама ситуация была неимоверно смешной. Мне так показалось. Раньше я был Психом, потому что меня так назвали, а теперь – реально псих. Говорю сам с собой, вижу какую-то хреновину. Я сошёл с ума. Какая, сука, досада.

Бурый буквально завис. Стоял и пялился на меня, хлопая глазами. Видимо, никак не мог понять, что смешного во всей ситуации. По его ошалевшей роже было видно – придурок реально не знает, как реагировать. То ли добавить пару-тройку угроз, то ли врезать мне, то ли вообще свалить от греха подальше.

Гением Ким никогда не был, иначе не попёрся бы сейчас устраивать разборки, но конкретно в этот момент в его башке, похоже, сработал какой-то остаточный инстинкт самосохранения. Мой смех его напугал. Дымка вокруг Бурого дрогнула, багровое пятно на секунду поблекло, а жёлто-серая нитка страха запульсировала и стала толще.

Бурый молча, без каких-либо вопросов или пояснений резко крутанулся на месте и пошёл прочь. Даже в рожу мне не плюнул напоследок. Хотя, уверен, ему сильно этого хотелось. Просто отступил, как отступает собака, когда чувствует, что зверь по ту сторону забора крупнее, чем ей показалось поначалу.

Зуб и Кабан на пару секунд замешкались, растерянно переглянулись, а потом поспешили удалиться за своим предводителем. Оба явно не поняли, что произошло, только чуяли, что расклад снова вышел не в их пользу. Кабан вообще выглядел так, будто у него в голове сгорели последние два нейрона.

Я выдохнул. Только сейчас понял, что всё это время не дышал полной грудью. Метла в руках слегка дрожала, как и сами руки.

Ржать я перестал так же резко, как и начал. Стало не смешно. Стало погано. Голос в моей голове только что орал и требовал вбить придурку Киму кадык в горло, и я еле сдержался, чтобы не сделать этого, – вот что по-настоящему настораживало.

Кем я становлюсь? Что за хрень со мной творится?

«Тряпка… Конченых надо мочить…» – снова пронеслось в башке, но потом, к счастью, всё затихло. Приступ сумасшествия закончился так же внезапно, как и появился.

Честно говоря, имелось у меня подозрение, что в башке трындит кто-то другой, как было в бункере. Если бы не одно «но». Когда перед моей физиономией летала светящаяся медуза, голос точно не принадлежал мне, он был чужим. А сейчас… сейчас это был я. Или кто-то очень сильно желающий выдать себя за меня.

Я подхватил метлу и потащился за хозблок, к теплицам. Работы там было больше всего, и это как раз то, что нужно. Час тишины. Просто час, чтобы подмести чёртов мусор и попытаться сообразить, как жить дальше с новым набором опций.

Не получилось.

За хозблоком я почти сразу натолкнулся на Штыка.

Ссыкло отирался там в одно лицо, без прикрытия. Тащил два набитых мешка с прелой листвой, согнувшись под их тяжестью. Штык пыхтел и не смотрел по сторонам, поэтому увидел меня только тогда, когда я оказался в семи метрах от него.

Парень поднял голову и в одно мгновение превратился в соляной столб. Глаза расширились, губы побелели. Мешки выпали из его ослабевших рук. Штык дёрнулся в сторону, споткнулся о собственный мусор и рухнул на задницу прямо в раскисшую лужу.

Я не двигался, ничего не говорил. Просто стоял и смотрел.

Вокруг Штыка колыхалось густое, тошнотворное болотно-жёлтое марево с прожилками какой-то гнилой прозелени. Страх. Такой плотный, что казалось, будто я стою по колено в этом дерьме. А под страхом, прикрытая паникой, пряталась ещё одна нота – тонкая, зеленовато-серая, с гнилостным отливом. Готовность сдать, настучать, донести. Не активная, а как бы отложенная. Сейчас он молчит, потому что Бурый запретил рассказывать правду и потому что боится, но если предводитель мудаков разрешит, Штык уже завтра побежит к Церберам. Выдаст им всё, что произошло ночью. Но только в вольной интерпретации. Думаю, по версии Штыка инициатором драки буду именно я.

– Не подходи! – пискнул ссыкливый придурок из лужи. – Псих, не надо! Не трогай!

Ноги сами понесли меня вперёд. Не то чтобы я решил тряхнуть Штыка. Там трясти-то некого. Он реально был напуган до усрачки. Скорее, кто-то во мне решил это за меня.

Наклонился, схватил Штыка за воротник грязной куртки и одним рывком поднял. Оказался он на удивление лёгким. Почти восемнадцать, а весит как ребёнок. Наверное, потому что ест мало, спит мало и вечно ходит с мокрыми штанами от страха перед Бурым.

Толкнул придурка к стволу старого тополя. Спина Штыка впечаталась в шершавую кору с глухим стуком. Парень закашлялся.

– Что вы рассказали воспитателям? – голос звучал ровно, холодно. И главное – никакой злости. Просто равнодушное желание узнать подробности и возможные перспективы. Будто я наблюдал за собой со стороны.

– Н-ничего! – мотнул головой Штык. Болотная дымка вокруг него сгустилась так, что казалось, вот-вот потечёт по земле. – Честное слово! Бурый запретил! Сказал, сами разберёмся! Ты же должен понимать, Псих! Раз тебя до сих пор не кинули в изолятор – значит, мы ничего не сдали! Отпусти!

Врать он и правда не врал. Но это уже не имело значения.

Со мной начало происходить что-то странное. Из самого нутра, медленно, тяжело, как поднимается из ила старая коряга, вверх к голове поползла ледяная ненависть. Не такая горячая, как в присутствии Бурого. Эта злость вообще была какой-то чужой, непонятной. Будто кто-то другой, сидящий глубоко во мне, открыл глаза, посмотрел на Штыка и решил – эта падаль зря топчет землю.

К сожалению, я не сразу понял, снова началась какая-то дичь. Наверное, потому что эмоции не были яркими, острыми. Слишком поздно сообразил, что надо срочно как-то брать под контроль очередной приступ безумия.

«Раздавить бы гниду. Заставить заткнуться навсегда».

Мысль вспыхнула сама, без моего согласия. И в ту же секунду что-то невидимое – резко, плотно, как разряд из оголённого провода – вышло из моего тела. Я не видел, что именно и как, просто почувствовал. Будто вся накопленная энергия ушла в Штыка.

Ссыкло вздрогнуло всем телом. Его глаза резко закатились, оставив только нижние белые полумесяцы. Рот открылся в немом крике, а потом звук всё-таки пришёл, рваный и запоздалый.

– А-А-А-А-А!

Истошный, высокий, нечеловеческий. Обе руки парня судорожно вцепились в собственную голову, пальцы скрючились, словно пытались вырвать волосы. Мне показалось, что череп Штыка сейчас взорвётся изнутри, и сам Штык это тоже понимает.

Из ноздрей придурка хлынула кровь, полилась по подбородку на куртку. Из правого уха тоже потекло, тонкой струйкой, медленнее.

Штык мешком осел на землю, забился в короткой судороге, а потом вообще перестал двигаться.

Глава 5

Штык лежал в грязи и не двигался. Кровь продолжала течь из его ноздрей. Из правого уха тоже сочилось. Твою мать! Просто – Твою мать!!!

Я наклонился над придурком, пристально вглядываясь в его лицо. Дышит или нет? Была мысль пощупать пульс, но она испарилась так же быстро, как и возникла. По закону подлости, только трону урода, непременно появятся церберы. Потом вообще хрен отбрешешься.

Если это конченое ссыкло оклемается – есть шанс обойтись малой кровью. Если сдохнет – трындец. Никак не смогу выкрутиться. Воспитателям нужен будет крайний, на кого можно свалить смерть воспитанника. А тут – я. Готовый, как свежеиспеченный пирожок.

Хотя, по большому счету, я его вообще руками не трогал.

«Да, да. да… не трогали мы его руками, точно…» – ехидно протянул в башке голос.

Я раздраженно цыкнул сам на себя. Господи, какая же дичь. Даже мое персональное сумасшествие протекает в идиотском режиме. Альтер эго не просто со мной говорит, оно откровенно глумится.

Опустил взгляд на собственные руки. Они мелко дрожали от того самого непонятного энергетического выброса, будто отжался сотню раз подряд. Зато состояние вдруг резко изменилось. Как если бы выпил шампанского и был слегка навеселе. До кучи, внутри, в районе груди появилось ощущение тепла. Снова.

Сделал несколько шагов назад и оглянулся. Вот-вот сюда прибегут воспитатели. Штык орал так, будто его режут тупым ножом. То, что Зубов еще не стоит рядом и не лупит меня дубинкой – скорее странно, чем закономерно. Либо он куда-то отходил и теперь мчит обратно, либо пока не сообразил, откуда раздался вопль.

Краем глаза уловил движение сбоку. Обернулся.

Метрах в пятнадцати, у самого угла теплицы, стоял пацан. Худой, лет двенадцати, курносый. Из-под сползшей на затылок шапки торчали рыжие вихры. В руках – пустое жестяное ведро. Пацан пялился на меня с приоткрытым ртом, как на упыря, вылезшего из могилы. Но упыря скорее любопытного, чем опасного.

Воспитанник младшей группы. Черт его знает, как он забрёл сюда, в тот сектор, который отвели для старшаков и среднячков. Мелкие убирают площадку перед центральным входом.

Наши взгляды встретились. Пацан несколько раз моргнул и резко прикрыл рот.

Самое интересное, у него не было никакой дымки. Значит, он не боится меня. Просто не понимает, что надо бояться. Это отличная новость. Похоже, чисто внешне, мой удар по Штыку остался невидимым. Только я его почувствовал, больше никто.

– Какого хрена тут происходит⁈ – раздался за спиной знакомый бас.

Ну вот, началось.

Из-за угла выскочил Зубов. Рожа красная, ноздри раздуваются. Следом спешили двое дежурных и целая толпа воспитанников, привлечённых криком Штыка. Не сильно они спешили что-то, прошло минут пять.

– Стоять! – рявкнул старший воспитатель, приближаясь широким шагом. Хотя я точно никуда не собирался бежать. Спасибо, уже набегался ночью. Дубинка Зубова нацелилась мне ровно в грудь. – Не двигайся, Рубин. Даже не шевелись!

Потом он обошел меня и замер возле Штыка.

– Да твою ж мать…– протянул бывший вояка, – Ну почему в мою смену… – он резко обернулся ко мне, глаза цербера сузились, – Что ты с ним сделал, скотины кусок⁈

Забавно, но старший воспитатель не торопился кидаться к Штыку, чтобы привести его в чувство. Возможно, искренне надеялся что ссыкло сейчас встанет, отряхнется и пойдет снова мести двор.

– Иван Сергеевич, – голос мой, как ни странно, звучал совершенно ровно. – Я его не трогал. Клянусь. Просто подошел узнать, какую часть убирает он, а какую надо убирать мне. Штык… то есть… – На секунду замялся, вспоминая, как зовут ссыкуна. Еле вспомнил, – Дима сам упал.

– Сам упал⁈ – Зубов присел рядом со Штыком, ощупал шею, проверил пульс. – Живой…Но ты глянь, что творится! У него из ушей кровь идёт, сука! Из ушей!

За спиной цербера сгрудились пацаны. Старшаки, среднячки, мелкие. Они толкались, вытягивали шеи, старались протиснуться ближе. Ни у одного на лице не было ни капли страха или сочувствия. Только жадное, наглое возбуждение. Воспитанники шушукались, посмеивались, толкали друг друга локтями и плечами. Те, кто оказались сзади, на галёрке, попрыгивали на месте, стараясь разглядеть получше тело Штыка.

Люблю дружелюбную атмосферу Инкубатора.

Зубов схватил рацию, которая висела у него на поясе, нажал кнопку. Рявкнул так, что его и без подручных средств услышали бы на другом конце территории:

– Медблок, приём! Слышите меня⁈ Срочно врача к теплице на заднем дворе. Бегом!

Один из дежурных, совсем молодой помощник воспитателя, то ли Василий Петрович, то ли Петр Васильевич, вытащил стяжку из специальной сумочки, висевшей у него на ремне. В этих сумках церберы и их подручные носили всякие рабочие причиндалы типа блокнота, ручки, ключей от кладовых и вот такие стяжки, для особо буйных.

Я спокойно протянул руки вперед, позволил связать запястья. Сейчас точно ен надо сопротивляться. Сам пристально наблюдал за Зубовым. Раз уж у меня теперь появились какие-то идиотские возможности, раз могу считывать эмоции людей по цвету ауры и запахам, грех не воспользоваться этим в сложившейся ситуации.

Зубова окружала желто-серая дымка. Я уже понял, что она означает страх. Только теперь ее разбавлял светло-белёсый, ртутный слой. Что это?

«Тревога, опаска…» – радостно шепнул голос прямо в мозг. Ему видимо нравилось, что взрослого человека, военного, колбасит от негативных эмоций, связанных со мной.

Черт… если бы на сто процентов не понимал, что этот грёбаный голос говорит точь-в-точь как я, на полном серьезе подумал бы, что в моем теле сидит медуза из лаборатории и раздает инструкции. Как в старых фильмах про пришельцев. Правда, научно доказано, что пришельцев не существует, мы во вселенной одни. Но с другой стороны, простые пацаны на расстоянии людей в нокаут тоже не отправляют, а я отправил.

– Иван Сергеевич… – откуда-то сбоку раздался тоненький голосок.

Все повернулись. Тот самый рыжеволосый пацан протиснулся к старшему воспитателю и замер, по-прежнему сжимая в руке ручку ведра. Губы у него дрожали, но говорил он громко и старательно, как отличник у доски.

– Иван Сергеевич, я видел. Дима сам упал. Витя его пальцем не трогал. Я всё видел, честно.

Зубов несколько секунд смотрел на пацана, затем перевёл взгляд на меня. Не знаю, что он хотел увидеть, но, чтобы не расстраивать человека, я изобразил переживание и легкий испуг. Хотя на самом деле мне по-прежнему было немного насрать на Штыка. Единственное, что напрягало – закидоны моего собственного организма и откуда взялся голос в башке. Все. Даже за свое будущее не особо волновался. Отчего-то знал точно, даже если попытаются повесить случившееся на меня, хрен у них что выйдет.

– Ты кто такой? – нахмурился Зубов, снова уставившись на рыжего.

Ему бывать в младшей группе практически не приходилось, за бывшим военным закрепили только среднюю и старшую. Поэтому мелких воспитанников он в лицо не знал.

– Люком меня зовут. Люк Сиротин. – Мальчишка говорил быстро, взахлёб, будто отвечал на экзамене. – За ведром пришёл, оно у теплицы стояло. И видел всё. Вот он, – пацан ткнул пальцем в Штыка, – Он мешки нёс, потом закачался, за голову схватился и упал. А второй далеко стоял, вон там, – Люк махнул рукой, указывая совсем не на то место, где я реально находился в момент случившегося. – Витя его пальцем не трогал, честное слово.

Пацан не врал во всем, я реально пальцем никого не трогал, но при этом очевидно меня выгораживал. Причем делал это исключительно правдоподобно. И самое интересное, его аура – пожалуй цветную дымку можно называть именно так – она по-прежнему никак не проявлялась. Мелкий оставался совершенно спокойным.

Зубов ещё секунду молчал. Пялился на пацана со смешным именем. Потом сплюнул на землю и коротко велел дежурному.

– Рубина в карцер. До выяснения.

В этот момент из-за теплицы выскочил наш местный врач, за ним следом бежали еще двое воспитателей из младшей группы с носилками.

– Иди давай, – дежурный подтолкнул меня в спину.

Я, не оборачиваясь, двинулся к административному корпусу.

Когда прошел сквозь толпу воспитанников, увидел троицу своих «друзей». Они стояли в стороне, возле дерева, и пялились прямо на меня.

Ким смотрел с мрачным выражением на физиономии. Дымка вокруг него была уже совсем другой. Багровое пятно ненависти побледнело, ушло куда-то на второй план. Зато жёлто-серая нитка страха теперь вылезла наружу и превратилась в целую полосу. Толстую, жирную, отчётливую.

Бурый боялся еще сильнее. Он не видел, что случилось, но точно был уверен – Штык не случайно начал вдруг умываться кровью.

Что происходило с Кабаном и Зубом, я не разглядел. Мельком заметил только, что оба встревожены, как и их вожак.

Мы дошли с дежурным до административки, сразу двинулись к карцеру. Это была не обычная комната, а чулан в подвале. Метра три в длину и два в ширину, с глухими бетонными стенами и узкой деревянной дверью, которая закрывалась на тяжелую задвижку. Пол цементный, шершавый, местами с пятнами сырости. Под самым потолком – крохотное окошко размером с две ладони, забранное решёткой. И никакой мебели. Вот в чем фишка карцера. Ни стула, ни кровати, ни какого-нибудь сраного табурета.

Если кто-то из воспитанников попадал в карцер на сутки, эти сутки он мог только стоять. Сесть, конечно, тоже можно. На пол. Но через десять минут сырость и холод бетона сделают свое дело. Вскочишь как миленький.

В углу имелось жестяное ведро с проржавевшей ручкой. Типа – сортир. Несло от него так, что слезились глаза.

Дежурный снял стяжку с моих запястий, толкнул внутрь, недовольно буркнул: «Сиди, думай. Директор разберётся», – и захлопнул дверь.

Я прошел к стене, медленно опустился на пол. Хотелось присесть хотя бы на пять минут. Прикрыл глаза. В голове было тихо, голос ничего не говорил.

Значит, самое время подумать.

За последние сутки со мной случилось столько дичи, сколько за все семнадцать лет не случалось. Провалился в бункер, впустил в себя светящуюся хрень, вернулся обратно в интернат с каким-то мудаком в башке и новыми, непонятными способностями. Чуть не убил Штыка.

И вот главный вопрос: что дальше?

Прокрутил в голове все, что произошло возле теплицы. Вспомнил холодную, чужую ненависть, которую испытал в тот момент. Точно не моя. Сто процентов. Но при этом, кем бы ни был этот ублюдок, он очень пытается косить под меня самого. Наверное, чтобы я искренне верил, будто желание убивать – это нормально.

В потустороннюю хрень я не верю. Всякие там одержимости или еще какая чушь. Единственное, что могу рассмотреть на полном серьезе – в лаборатории после каких-то экспериментов осталась та светящаяся штука. Она реально завладела моим телом и теперь…

На этой части размышлений я завис. Что «теперь»? Заполучить контроль над Виктором Рубиным – сомнительное счастье. У меня нет ни черта. Ни связей, ни возможностей, ни семьи. Да и зачем какому-то существу, способному наносить вред на расстоянии, пацан семнадцати лет? К тому же живущий в интернате? Вообще никакой выгоды.

А потом вдруг внезапно вспомнились слова Штыка, сказанные в столовой. Что моя мать якобы путалась с кем-то из одарённых.

Одаренные… Особая каста, которая априори получает от этой жизни все.

Дар проявляется в раннем детстве, от трёх до девяти лет. Кто-то из родителей непременно должен иметь хотя бы слабые зачатки способностей. Насколько мне известно, ребенка при первых признаках наличия Дара забирают в специальный центр реабилитации, там происходит полная активация. Как это выглядит – понятия не имею. Может…

Я тихо засмеялся себе под нос, тряхнул головой.

Нет, ни хрена не может. Отец у меня был инженером. Мать – учительница русского языка. Обычные люди, ничем не примечательные. Исключается. Это я пытаюсь натянуть сову на глобус. Мысль о внезапно проснувшемся Даре нравится мне больше, чем история с непонятной штуковиной, которая вселилась в мое тело, вот и все.

«Да чтоб тебя… Какой же ты придурок…»

Я резко открыл глаза, вытаращился прямо перед собой.

– Опять⁈ – сказал это вслух, – Ты замудохал! Скажи, что со мной происходит⁈

В ответ – тишина.

Прижал пальцы к вискам, несколько минут их массировал. На хрена – сам не знаю. Так и просидел минут двадцать, может, полчаса. Пока задница не околела от холода, которым тянуло с пола. Встал, прошелся из угла в угол. Учитывая размеры карцера, тут тоже сильно не разбежишься. Пометался около получаса, снова плюхнулся на пол.

Пытался выстроить в голове более-менее правдоподобное объяснение происходящего, в котором не фигурируют светящиеся медузы.

Просто, я не совсем идиот, несмотря на репутацию, учусь хорошо. И нигде, ни в одном учебнике не сказано ни про какие эксперименты или подобные проекты. Конечно, он мог быть секретным, но опять же, даже для секретных экспериментов нужен материал. Например, из которого сделана светящаяся штуковина. И я точно знаю, что официально в Конфедерации ничего подобного нет. Впрочем за ее пределами тоже.

От размышлений меня отвлек тихий шорох под самым потолком.

Открыл глаза, поднял голову. У крохотного окошка мелькнула тень.

– Псих? – донёсся шёпот. – Псих, ты живой там? Че, не мудохали тебя?

Гнус. Какого чёрта он тут делает?

– Живой, – ответил тихо, поднимаясь на ноги. Хватит сидеть на полу, пока яйца себе к чертям собачьи не отморозил. – Ты зачем пришел? Если тебя спалят, накажут.

– А то! Непременно накажут, – радостно согласился Толик. Его эта внезапная жизнерадостность напрягала меня все больше и больше. Никогда прежде не замечал за соседом ничего подобного, – Но я ненадолго. Принес кое-что.

За решёткой что-то зашуршало. Через секунду ко мне в чулан полетел свёрток. Я успел подскочить ближе и поймать его прямо в руки.

Развернул серую бумагу и присвистнул от удивления. Гнус притащил мне ломоть чёрного хлеба, холодную котлету и скромный кусок огурца. Причем и котлета, и огурец выглядели так, будто ими играли в «сифу». Но мне на это было плевать. Как только увидел еду, в животе заурчало. Время по моим прикидкам перевалило за обед, жрать хотелось неимоверно. Даже, наверное, больше чем обычно.

Почти уже засунул котлету и кусок хлеба в рот, но в последнюю минуту остановился. Чего это за приступ доброты у Гнуса? Мы никогда не были друзьями, общались через раз. А тут вдруг пацан рискует собственной шкурой, приносит мне еду, нарушая устав Инкубатора. По правилам любые контакты с наказанными запрещены.

– Ты зачем это притащил? – спросил Толика прямо.

– А чё, меню не устраивает? – хохотнул Гнус.

– Не в этом дело. Откуда такая забота? Мы, вроде, никогда корефанами не были. Не обосрусь я потом с твоего гостинца? Может, тебя Бурый подговорил.

За решёткой стало тихо. Толик посопел несколько секунд, потом все же ответил, но совсем не по теме моего вопроса.

– Слышь, Псих… Штыка в лазарет унесли. Пока еще не очнулся. Доктор наш говорит, похоже на сильное кровоизлияние. Типа без специального оборудования не определит точнее. Ты… это… ты его точно не трогал?

– Да ёпте… Не трогал, отвечаю. Свидетель же есть.

– Ага… – хмыкнул Гнус, – Прям такой свидетель, что охренеть можно. Только знаешь что, Псих… Никто в твою невиновность не верит. Думают, ты ударил его, но так, что следов не осталось. От удара и произошло кровоизлияние.

За окном послышалась возня, потом за решеткой появилась половина лица Гнуса. Он похоже встал на колени, чтобы заглянуть в карцер.

– Некоторые говорят… – Толик помялся, а потом выдал, – Говорят, ты убить его хотел. Все же помнят, что произошло вчера в столовой.

– Не плети, ради бога, – Я откусил кусок хлеба, принялся его пережевывать, – Гнус, ты вроде взрослый. А в такую чушь веришь. На кой черт мне убивать Штыка?

– В том и вопрос, Псих… В том и вопрос… – многозначительно ответил мой сосед.

У него явно имелась какая-то версия в башке, но он почему-то не решался её озвучить.

– Слышь, Псих, – снова зашептал Гнус, – Я тебе не корефан, ты сам сказал. Я тебе никто. Но хочу предупредить. Не бесись только.

– Говори, – разрешил я, активно заедая хлеб котлетой и огурцом.

– Тебе валить надо отсюда. Из Инкубатора. Не сейчас – сейчас никак. Но как только выйдешь, вали.

У меня от удивления чуть кусок поперек горла не встал.

– Куда валить, Гнус?. Некуда идти. Я один, сам по себе.

– Слушай, ну лучше там, чем здесь. Здесь тебя точно угандошат. Я разговор Бурого слышал с его дружками. Они уверены что ты вырубил Штыка. Уж не знаю, почему. А еще Бурый сказал, Псих изменился, что-то с ним произошло. Раньше просто был шизанутым. А сейчас… – Гнус помолчал, потом продолжил, – Они думают, ты совсем башкой поехал. Стал как бешеная псина. Бешеных псин надо убивать. А еще я слышал, как Зубов шептался с другими воспитателями про состояние Штыка. Типа он однажды видел такое. Ещё в армии…

Договорить Толик не успел, за дверью раздались шаги. Тяжёлые, узнаваемые. Походку Зубова могу определить сразу.

Я подскочил к окну.

– Гнус, уходи. Цербер идет.

За решеткой мелькнула тень и сразу стало тихо. Остатки хлеба запихал себе в рот, одним заходом проглотил. Чуть не подавился.

Заскрежетала щеколда, дверь медленно распахнулась. В проёме нарисовался массивный силуэт старшего воспитателя.

Он смотрел на меня сверху вниз, из полутёмного коридора. Опять этот взгляд дохлой рыбы. Дымки я в этот раз вокруг него не разглядел – то ли поганое освещение, то ли бывший вояка успокоился.

– Рубин, – его голос звучал ровно, без каких-либо эмоций, – Директор вызывает.

Я подошел к выходу. Остановился. Цербер не торопился отодвигаться в сторону, чтобы пропустить меня.

– И вот что, – добавил он. – Молись, чтобы Штык пришел в себя. Иначе – сам понимаешь.

Я молча кивнул. Понимаю, конечно. Что тут не понять.

Старший воспитатель вытащил новую стяжку, защёлкнул ее на моих запястьях. Мы двинулись на улицу.

В башке раздался довольный голос: «Не ссы, пацан, все эти слабаки тебе не соперники, мы их, если что, одной левой раскатаем»