Текст книги "Псих (СИ)"

Автор книги: Павел Барчук

Соавторы: Павел Ларин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 6

Административное здание выделялось на фоне всех остальных строений Инкубатора, как здоровый, жизнерадостный, полный сил человек, выделяется в толпе сирых и убогих недоносков. Оно было двухэтажным, основательным, построенным из красного и белого кирпича, с пластиковыми окнами. Эти долбаные окна блестели даже в дождливую погоду. Будто их с утра до ночи вылизывают уборщики. Слово «вылизывают» здесь вовсе не в переносном смысле.

Если в спальнях, столовой и классах нам приходилось любоваться облупившейся штукатуркой, скрипучими, покрашенными в блевотный цвет, полами и жёлтыми пятнами на потолке, тут все выглядело иначе. Пол был застелен линолеумом, стены имели приятный тёмно-сиреневый оттенок, лампы дневного света работали без перебоев и даже не мигали.

Воздух тоже казался иным. В нем неуловимо чувствовались ароматы цветов. В коридоре на каждом этаже стояли специальные увлажнители, в которые добавляли ароматические масла.

Начальство создало для себя нормальные условия существования. Суки, что ещё сказать.

Мы поднялись на второй этаж. Зубов почти сразу свернул в узкий коридор с несколькими дверями. Возле последней остановился, обернулся ко мне и молча ткнул пальцем в скамейку у стены. Сядь, мол, не мельтеши. Сам постучал в дверь, дождался приглушённого «Заходите» и скрылся внутри.

Я опустился на лавочку, обтянутую дермантином, попытался поудобнее устроить руки. Старший воспитатель затянул стяжку на совесть. Кисти уже слегка онемели, кожа под пластиком покраснела. Чертов урод, специально сделал так, чтобы мне было больно и неудобно.

Сказать честно, я и раньше не пользовался любовью со стороны церберов. Они никак не могли определиться, кто же такой Виктор Рубин. Реальный псих или в конец обнаглевший тип, который позволяет себе класть большой болт на персонал Инкубатора. Не то чтобы я хамил или нарывался. Просто игнорил воспитателей и не старался им угодить. А это в реалиях интерната уже вызов. Теперь, после случившегося со Штыком, церберы будто решили для себя – он конченый, его надо гасить.

Пожалуй, Гнус был прав. Что-то мне подсказывает, с сегодняшнего дня жизнь станет совсем невыносимой. А если к этому добавить Бурого и его дружков, так вообще тушите свет. Фишка в том, что эти уроды не будут доставать меня в открытую. Они поступят иначе. Удар прилетит исподтишка, в тот момент, когда я точно не буду этого ждать. Думаю, сразу по голове. Так, чтобы наверняка. Бурый боится меня до уссачки, а значит, сделает все, чтобы причина его страха исчезла.

Из-за деревянной двери кабинета раздался приглушенный бубнеж. Слов было не разобрать, улавливался только тон разговора. Цербер что-то «гавкал», коротко, отрывисто, как в армии. Директор отвечал изредка, тихо, будто у него вообще нет желания вести беседы. Мне показалось, Зубов пытается в чем-то его убедить.

От нечего делать принялся вертеть головой, рассматривая обстановку. Ничего интересного не обнаружил. В коридоре кроме нескольких дверей не было ни черта. В самом конце – окно. Через него виднелась часть плаца и главные ворота Инкубатора. За воротами – асфальтированная дорога, дальше – кустарник и лес.

Бубнеж за дверью резко прекратился. Наступила тишина. Видимо, директор о чем-то размышлял.

В мыслях тоже наблюдался полный штиль. Голос молчал с того момента, как я покинул карцер. То ли он решил не разговаривать со мной, идиотом. Потому как, судя по некоторым фразам, именно так меня и видел. То ли просто затаился.

Вот и славно. Хоть какая-то передышка.

Может, тварь во мне тоже понимает– происходит что-то важное. Наблюдает, смотрит, прислушивается.

Дверь кабинета распахнулась. Зубов вышел, бросил в мою сторону короткий, мрачный взгляд и указал на дверь.

– Заходи. Запомни, Рубин, молчи, пока не спросят. Отвечай только по существу. Понял?

Я кивнул. Понимаю, чего уж. Не дурак. Впрочем, если вспомнить события минувшей ночи, утверждение насчет дурака сомнительное.

Прежде встречаться с директором лично мне не приходилось. Он до бесед с воспитанниками никогда не снисходил. Обычно мы видели его на торжественных мероприятиях, иногда во дворе Инкубатора. А тут – такой поворот. Очевидно случившееся со Штыком администрация интерната считает чем-то из ряда вон выходящим, что в общем-то недалеко от истины. Знали бы они, какая хрень произошла на самом деле, вообще офигели бы.

Кабинет выглядел более чем прилично. В принципе, ожидаемо. Это мы, отбитые на всю голову придурки, жрем гнилую капусту, кашу на воде, прошлогоднюю картошку и котлеты из переработанных мясных полуфабрикатов. Спим на застиранном белье такого вида, будто в нем кого-то похоронили, потом откопали и вручили нам. У персонала условия жизни в Инкубаторе совсем другие.

Стены помещения украшали тёмно-коричневые обои со светлыми разводами. Возле окна стоял полированный стол. Напротив него – два тяжёлых кресла для посетителей. У стены – сейф. Над сейфом – портрет Президента Конфедерации.

Я бросил взгляд на этот портрет и еле сдержал ухмылку. Какой же он все-таки придурок. Из бывших поп-идолов. Волосы прилизанные, нос переделанный несколько раз, губы подозрительно пухлые. Вишенка на торте – натянутая, фальшивая улыбка, которую мы наблюдаем последние пять лет. Хотя, может он, бедолага потому и скалится, как дурачок. Бесконечные подтяжки лица это тебе не поссать сходить.

Назначение президента я вообще никогда не понимал. На кой черт нужен этот клоун, если реальная власть находится в руках Совета старейших? Наверное, основная его функция – появляться на всяких международных встречах и кивать башкой. Один черт он ничего не решает.

На подоконнике заметил полудохлую герань в горшке. Этот чахлый цветок смотрелся в кабинете директора так же чуждо, как и я.

Вблизи руководитель нашего зоопарка выглядел точь-в точь как и на расстоянии. Мужик лет пятидесяти. Аккуратный, в костюме без единой складки. Волосы зачёсаны назад, седина в висках. Про такую говорят – благородная. Очки в тонкой оправе, глаза за стёклами – спокойные, без огонька. Если бы не дорогущий костюм – сошёл бы за учителя математики в провинциальной школе. Из тех, что говорят вполголоса и никогда никого не бьют указкой.

Дымка вокруг директора имелась, но какая-то… никакая что ли. Ни ярости, ни страха, ни усталости. Ровное, тускло-серое марево. Похожее на то, что видел у Гнуса, когда он равнодушно елозил граблями по асфальту. Только у Гнуса это была лень, а у директора – что-то другое. Пустота, безразличие, контроль. Но при этом, в его взгляде я заметил настороженность. Руководитель Инкубатора смотрел на меня как на зверя, уровень опасности которого только предстоит определить. Похоже, мужик отлично умеет прятать эмоции. Ему явно интересно, но в ауре это не отражается. Любопытно.

– Виктор Рубин, – начал он спокойно, без вопросительной интонации, будто решил сообщить мне же мою фамилию. – Проходи, садись. Меня зовут Дариус Эрик Робертович. Думаю, ты в курсе.

Я опустился в кресло напротив. Стяжка резала кожу, но снимать её никто не торопился. Значит, разговор пока совсем не дружеский.

– Иван Сергеевич доложил мне вкратце о досадном недоразумении, – Директор пододвинул к себе тонкую папку, открыл её на первой странице. Даже не смотрел в бумаги – просто держал руку на них. – Хочу услышать твою версию. Только, Виктор, давай без сказок. Мы оба взрослые люди.

Хм. «Мы оба взрослые люди»…

Начинается. Знаю я это замануху. Так говорила тетка перед тем, как отправить меня в Инкубатор. Так говорил врач в больнице, куда привезли родителей после аварии.

– Подметал двор возле теплицы, – начал я как по бумажке. – Штык, то есть Дмитрий, тащил мешки с листвой. Споткнулся о свой же мешок и упал. Через несколько секунд начал орать и хвататься за голову. Кровь пошла. Я к нему подойти не успел – прибежал Иван Сергеевич.

Директор молча смотрел на меня, будто ожидал уточнений. Пришлось добавить.

– Я его пальцем не тронул. Свидетель есть.

– Люк Сиротин, – Эрик Робертович кивнул, соглашаясь. – Знаю. Мальчик из младшей группы. Хорошая характеристика, отсутствие нареканий со стороны воспитателей. По идее, ему нет смысла тебя покрывать. Он подтвердил твои слова.

Я мысленно усмехнулся. Вот именно, смысла нет, а покрывает. Ну с пацаном чуть позже перекинусь парой слов. В обычную бескорыстную доброту не верю. Скорее всего мелкому что-то нужно.

Директор замолчал. Я как бы тоже не собирался проявлять инициативу. Повисла неловкая пауза. Вернее, неловкой она была для меня. Очевидно, предполагалось – нужно что-то сказать, но в мои планы доверительные разговоры точно не входили.

А вот Эрик, чтоб его, Робертович оставался совершенно спокойным. Дымка вокруг него не шевелилась. В ней не было ни намёка на подозрение, недоверие или злость. Гладкое, ровное марево.

Это напрягало сильнее, чем если бы он орал.

«Шифруется, сука…»

Голос в моей башке звучал задумчиво, оценивающе.

«Значит, подозревает, с чем имеет дело… мудила…»

Я чуть не матернулся сквозь зубы. Вот и мой личный массовик-затейник активизировался.

Но конкретно сейчас дело даже не в этом. Кем бы не была эта сволочь в моей голове, она точно понимает в происходящем больше, чем я сам, однако пояснять не торопится. Что значит «подозревает, с чем имеет дело»? Почему даже какой-то сраный директор хотя бы догадывается о чем-то, а я сижу идиот идиотом? Я тоже охренеть как не против узнать, с чем имею дело.

– Виктор, – директор снял очки, положил их на папку. – Понимаешь, ситуация неоднозначная. Воспитанник Федотов сейчас находится в медблоке. Наш врач говорит, что состояние тяжёлое. Кровоизлияние. – Эрик Робертович потёр переносицу двумя пальцами. – Такое ни с того, ни с сего не случается. Что-то же его спровоцировало, как думаешь?

Я вытаращился на директора с максимально искренним, тупым удивлением.

– Откуда же мне знать? Надо спросить нашего доктора. Может у воспитанника Федотова слабенькое состояние здоровья. Может, он устал.

– Хорошо. – Эрик, чтоб ему обосраться, Робертович вернул очки на место, на свою переносицу. – Давай тогда не про Федотова. Давай про тебя. Ты сам-то как себя чувствуешь?

Пожалуй, если бы руководитель Инкубатора прямо сейчас вскочил с кресла и показал мне голую задницу, я удивился бы гораздо меньше. Он что, реально интересуется моим здоровьем? В чем прикол? За три года никто ни разу не спрашивал, как я. С чего такие новости?

– Нормально, – ответил осторожно, пытаясь попутно понять, что происходит.

– Голова не болит? – голос Эрика долбаного Эдуардовича звучал заботливо и ласково. Но мне от этой заботы стало сильно нехорошо. Творится какая-то дичь, это факт. Не понятно только, к чему она приведет.

Я несколько секунд смотрел на директора, прямо ему в глаза. Тот тоже пялился, не мигая, с ровным, спокойным выражением на лощенной физиономии. Дымка по-прежнему не менялась и даже не шевелилась. А это странно. Если она есть, если я ее вижу, значит хоть какие-то эмоции должны быть.

Похоже, голос прав. Директор каким-то удивительным образом держит под контролем настоящие чувства. И они, так понимаю, весьма сильные. Просто для меня сейчас выглядят как застывший в моменте туман, серый, неподвижный.

– Голова? – переспросил я как попугай, – Нормально голова. Иногда случалось, что болела. Ну вы же знаете, у меня хроническая мигрень. Это указано в медицинской карте.

– Указано, да. А еще в твоем личном деле… – Директор принялся листать бумажки, лежавшие в папке.

Так вот, что это такое. Личное дело Виктора Рубина.

– Ага! Нашел!

Он радостно ткнул пальцем в страницу.

– Написано, что в детстве ты наблюдался у невролога. Действительно… Диагноз – хроническая мигрень. Часто были приступы?

Не знаю, почему, но у меня возникло ощущение, что конкретно в данный момент я иду по очень тонкому льду.

«Не говори. Не говори этому мудиле вообще ничего» – зашипел голос в моей голове.

– Редко, – ответил спокойно, даже небрежно. – Думаю, это последствия травмы, лет в пять упал с качелей. Страховка у родителей была стандартная, она не позволила провести полноценное обследование.

Врал, конечно, безбожно. Не было никаких падений. И приступы у меня не просто бывали часто, они вообще не проходили. Я всегда чувствовал шум и гул в голове. Просто иногда они становились сильнее, иногда тише. Но хрен в нос этому очкастому уроду, а не правдивые ответы.

Не важно, сошел я с ума и веду беседы сам с собой, или во мне реально поселилась какая-то тварь. В любом случае, поведение директора вызывает вопросики. Мне и без подсказок всяких голосов понятно, происходит что-то неправильное.

– А сейчас? – спросил он, склонив голову к плечу. На долю секунды его взгляд изменился. В нем мелькнул настоящий интерес, Как у энтомолога, который готовится приколоть очередную букашку булавкой.

– Сейчас – нет, – ответил, даже глазом не моргнул.

Тем более конкретно это точно было правдой. С утра в башке стоит абсолютная тишина. Если не считать ублюдского голоса, конечно.

Директор еле заметно нахмурился. Тонкая складка легла между бровей. Хозяин кабинета словно слегка был разочарован моим ответом, ждал чего-то другого.

– С каких пор? – уточнил он с невинным видом.

Пришлось быстро соображать. Скажу правду – с сегодняшнего утра – значит, привлеку ненужное внимание.

– Не помню точно, – пожал плечами, изобразил задумчивость, – Оно как-то само прошло. Может, год назад. Может, полгода. Никто не спрашивал, я потому внимания не обращал.

– Хм. – Директор взял карандаш и что-то пометил на одном из листов в папке. – Обмороки бывали?

Черт, черт, черт! Какой правильный ответ? да или нет? Врать конкретно в этом случае опасно.

– Нет.

– Шум в ушах? Ощущение, что слышишь чужие мысли, чужой голос?

Тут я реально охренел. Неужели странности в поведении директора связаны с моим новым «другом». Или он просто намекает, что я – шизик?

– Нет, – ответ прозвучал уверенно.

Директор посмотрел на меня долгим, ровным взглядом.

– Виктор, – он откинулся в кресле, сплёл пальцы на животе. Тон его смягчился, стал почти доверительным. – Я для тебя не враг. Я директор интерната, в котором ты живёшь три года. Мне важно, чтобы у ребят всё было нормально. Понимаешь?

Ага. Совсем недавно он обо мне знать не знал, а теперь стал заботливым благодетелем. Да и не только обо мне. Ни разу не слышал, чтобы сраный Эрик Робертович проявлял заботу о ком-то из инкубаторских. Ему искренне плевать на нашу жизнь.

В слух, конечно, сказал совсем другое.

– Понимаю.

– У тебя вот ситуация непростая. Родители погибли в аварии, тётя… – Он бросил быстрый взгляд в папку. – Тётя отказалась от опеки. Тебе четырнадцать было, да? Возраст сложный.

Я упорно молчал и пялился на директора чистым, светлым взглядом. Со стороны глянешь – ну настоящий кретин.

– Отец у тебя, если не ошибаюсь, был инженером? – Директор мягко улыбнулся. Улыбка получилась хорошая, тёплая. Только в глазах ничего от этой улыбки не изменилось. Все то же научное любопытство.

– Был. Работал на заводе. Мать – учительница русского языка.

– Замечательная профессия. – Эрик Робертович кивнул с демонстративным уважением. – И как, оба спокойные были? В семье никаких… эксцессов не случалось?

Приплыли. Начали со Штыка – в итоге пришли к родителям.

– Нормальная у нас семья была, – ответил я ровно. – Обычная. Мать проверяла тетрадки по вечерам, отец возился с машиной в гараже. Ничего особенного.

– А мать откуда родом? Не местная? Про своих родителей ничего не рассказывала?

Директор сидел напротив, спокойный, чуть склонив голову набок. Улыбка на месте, взгляд ровный. И вопрос – ну совсем обычный, житейский. Только он был не совсем к месту. Мы не за чашкой чая, чтобы травить семейные байки.

«Пошли его на хрен! Пошли его! Карандаш. Смотри, на столе лежит карандаш. Берешь правой рукой и одним движением втыкаешь в висок. Убей! Он копает, сука. Копает под нас! Ты еще не готов!»

Голос буквально взорвался в мыслях, резко и неожиданно. Можно сказать, в моей башке сейчас истерично бесновалось очень злое существо.

– Не помню, – ответил, глядя директору прямо в глаза. – Она о них редко рассказывала. Кажется, они умерли, когда я был маленьким.

– Понятно, понятно. – Директор кивнул, будто удовлетворившись ответом. – Я почему спрашиваю, Виктор. Мы ведь про тебя мало что знаем. Ты закрытый парень. Ни с кем не дружишь, в общественных делах участвовать не хочешь. Появилось желание понять, что ты за человек.

Я открыл рот, собираясь сказать, что во мне ни черта интересного нет, но нас прервали. В дверь кабинета кто-то постучался. Уверенно, по-хозяйски. Кроме того, стук был необычный – три коротких удара, потом пауза, потом ещё один. Будто посетитель предупреждал о своем приходе.

Директор замер. Уголки его рта дёрнулись, едва заметно. И – впервые за весь разговор – тускло-серое марево тоже дрогнуло. По краю пошла тонкая, ртутная нитка. Тревога. Настороженность. Не то, чтобы Эрик испугался, но гостю он явно не был рад.

– Быстро они…– прошептал директор себе под нос, а потом громко крикнул, – Войдите.

Дверь открылась.

В кабинете появились двое. Оба в чёрных пальто нараспашку и тёмных костюмах. Рубашки – тадам! – тоже черные. Один – постарше, лет сорока пяти, с седыми висками и безэмоциональным лицом. Второй – моложе, лет тридцати, с гладкими зачёсанными назад волосами. В руке у младшего был плоский металлический кейс. У старшего – только тонкие кожаные перчатки, которые он держал сложенными.

Вот тут меня знатно проняло. Этих узнал даже я. Служба безопасности Конфедерации. Их точно ни с кем не перепутаешь из-за безликих, каких-то незапоминающихся физиономий. На кой черт в Инкубатор прибыли особисты, которые занимаются вопросами государственной безопасности?

Директор поднялся из-за стола. Даже не так… Он вскочил на ноги, как ссыкливый пацан перед строгими воспитателями.

«Молчи. Молчи и смотри в пол. Молчи, я сказал». – продолжал бесноваться голос.

Впервые он зазвучал как-то иначе. Не приказывал, не советовал, а предупреждал. Но самое интересное, я понял, что мое альтер эго знает этих людей. Не конкретно парочку, появившуюся в кабинете, конечно. А вообще. Он знает особистов. Знает о них что-то такое, о чем не известно остальным.

В общем-то в данной ситуации я решил не выделываться и последовать совету. Опустил взгляд вниз, уставился на свои руки.

– Господин Дариус, – старший из вошедших произнёс это негромко, ровно, без выражения. Голос сухой, деловой. – Нам нужно переговорить с вами. Срочно.

Директор коротко кивнул, обернулся ко мне.

– Виктор, ступай. Иван Сергеевич ждет тебя в коридоре, он проводит.

Глава 7

Зубов ждал меня в коридоре. Замер возле окна, привалившись плечом к стене, и пялился куда-то вдаль с таким сосредоточенным видом, будто за стеклом происходит нечто крайне интересное. Я осторожно подошел сзади, выглянул. Ни черта не увидел.

– Иван Сергеевич… – позвал тихонько.

Он вздрогнул, резко обернулся.

– А, Рубин…

Отлепился от стены, шагнул ко мне, полез в карман. Вытащил специальные ножницы, похожие на мини-версию садового секатора, одним движением разрезал пластик, стягивающий запястья.

– Всё, свободен. Вали отсюда.

Наверное, в этот момент моя физиономия выглядела совершенно тупо. То есть директор изначально отменил карцер? До того, как мы с ним поговорили?

– В смысле – свободен? – осторожно спросил я. Мало ли, может это какая-то подстава.

– В прямом. Вали отсюда в жилой корпус. – Зубов кивнул в сторону лестницы. – Уроков сегодня нет из-за уборки территории. Так что можешь заниматься своими делами. Но… – Он придвинулся вплотную. – Имей в виду, я за тобой слежу. Постоянно. Даже в сортире или в душе. Помни об этом.

– У вас проблемы? – поинтересовался я заботливым тоном.

– Проблемы? Не понял.

– Ну… мне кажется, когда у человека есть желание следить за кем-то в сортире, это тревожный звоночек.

Старший воспитатель несколько секунд пялился на меня с каменной физиономией. Потом усмехнулся.

– Юморишь… Это замечательно. Люблю юмор, – он наклонился вперед и тихим, злым шепотом добавил: – Только знаешь, в чем прикол, Рубин? В эту игру веселее играть вдвоем. Я ведь тоже могу пошутить. Так пошутить, что ты неделю будешь кровью ссаться. Хочешь?

Зубов высказался и резко отступил назад. Рожа у него в один момент изменилась, стала довольная. Типа, последнее слово осталось за ним.

Я растер запястья, они после стяжки ныли, потом спокойно посмотрел на воспитателя.

– Ну я пойду, да?

Промаршировал к лестнице, но перед тем как спускаться, оглянулся и абсолютно серьезным тоном бросил:

– А про сортир, Иван Сергеевич, никому не рассказывайте. Не поймут.

Быстр сбежал по ступеням и выскочил во двор. По-моему, цербер что-то крикнул мне вслед. То ли «ублюдок малолетний», то ли «убью, скотина». А может сразу и то, и то.

Время близилось к четырем часам, жизнь в Инкубаторе замедлилась. Утренняя суета уже прошла, вечерняя ещё не началась. Основная масса пацанов расползлась по дополнительным занятиям. Уроки отменили, но допы – святое. Главное правило интерната – воспитанники постоянно должны быть чем-то заняты. Лень и безделье – это враг. Они рождают лишние мысли, которые могут вызвать желание перемен. Такое здесь точно не приветствуется.

Зубов велел идти в жилой корпус. Хрен там. Сначала найду Сиротина. Очень мне интересно, с какого перепуга пацан захотел помочь.

Прошел по аллее вперед. Как по заказу, навстречу выскочил мелкий из младшей группы.

– Эй, – окликнул его.

Придурок увидел меня, резко затормозил, крутанулся на пятках и рванул в другую сторону. Да так резво рванул, что пришлось ускориться.

– Стой! – догнал малолетнего кретина и поймал его за рукав куртки.

– Я ничего! Я вообще ни при чём, – забубнил пацан, пытаясь вырваться. – Псих, отпусти. Правда ничего не говорил.

– Ты больной? – поинтересовался я ласковым голосом.

– Больной. Очень больной, – сразу согласился мелкий. – Ничего не слышал, ничего не видел. Врут сволочи. Никого ты не убивал.

– Да твою ж мать… – я покачал головой, недоумевая с того, как быстро по Инкубатору разносятся слухи. Впрочем, Гнус предупреждал, что большая часть воспитанников, практически все, считают, будто Штык пострадал из-за меня. – Угомонись, придурок. Ты мне сто лет не сдался. Скажи, знаешь Люка Сиротина? Такой, рыжий, странненький.

Пацан завис на несколько секунд, дрыгать ногами и размахивать руками перестал.

– А-а-а… этот… – протянул он. – Знаю, конечно, мы с ним в одной комнате живем.

– Супер. Где найти?

– Чего найти? Комнату?– вытаращился на меня мелкий.

– Да чтоб тебя… Сиротина где найти?

– А-а-а, дык он все время в библиотеке пропадает. У него это… – пацан покрутил пальцем у виска. – Сдвиг по фазе. С приветом он. Книжки читает с утра до ночи. В библиотеке ищи.

Я разжал пальцы, выпустил рукав малолетнего придурка и сделал шаг назад. Мелкий тут же, как ненормальный, сорвался с места и кинулся в противоположную сторону. Бежал так, что любой спринтер позавидует.

Проводил его взгоядом, а потом двинул в библиотеку, которая располагалась в учебном корпусе, в отдельном крыле. Обычно я туда не совался. Раньше, в прошлой доинтернатовской жизни, читал много, теперь нет.

Толкнул створку, вошел внутрь. На характерный скрип открывшейся двери тут же из-за стойки библиотекаря вынырнула голова.

– Здрасьте, приплыли!

Голос принадлежал Мумии, или Тамаре Ильиничне. Сухой, маленькой старушке с седым пучком на затылке, в очках с толстыми линзами и в вязаном сером жилете поверх блузки. О ее реальном возрасте ходили байки. Кто-то утверждал, что Мумии уже перевалило за семьдесят, кто-то добавлял к этой цифре еще тридцатник. Отсюда и прозвище.

– Виктор Рубин? – Библиотекарша поднялась с табурета, вышла из-за стойки. – Виктор Рубин…

«Она тупая». – оживился Голос. – «И старая. Добей ее, чтобы не мучилась».

«Заткнулся бы ты».

«Ой, да что ты. Типа, самостоятельный? Ну как хочешь».

Это было максимально странно. Я впервые заговорил с Голосом напрямую. Конкретно с ним.

Зашибись. Мое состояние прогрессирует. Теперь веду полноценные диалоги с самим собой или с существом внутри меня.

Подошел ближе к библиотекарю, остановился рядом.

– Не помню, чтобы за три года ты хоть раз к нам заходил, – Мумия пристально изучала меня сквозь линзы. – Чем обязаны?

– Да ищу кое-кого. Люк Сиротин тут?

Старушка помолчала, продолжая сверить меня недовольным взглядом, потом все же соизволила ответить.

– Иди в читальный зал. Люк за последним столом. И смотри мне! – Тамара Ильинична резко выкинула руку вперед, потрясла перед моим носом скрюченным указательным пальцем. – Если пришел шкодничать, голову оторву.

«Шкодничать? Она что, попутала, где находится? Ты ей скажи, институты благородных девиц отменили еще…»

Голос осекся, замолчал. Видимо, пытался сообразить, какое сейчас время. Или просто побоялся ляпнуть лишнего. По крайней мере, мне так показалось.

Я поблагодарил Мумию и двинулся к соседней комнате. Прошел вдоль высоких стеллажей с книгами, открыл дверь и проскользнул в читальный зал.

Здесь было сумрачно – тяжелые шторы закрывали окна, не позволяя солнечному свету в полной мере проникать в помещение. На каждом столе имелась лампа, но работали они через одну.

Люка обнаружил в дальнем углу, за самым последним столом, как и говорила Мумия. Мелкий с сосредоточенным видом листал толстую книгу. Рыжие вихры торчали во все стороны, шапка лежала тут же на столе. Куртку он бросил на соседнее место.

Я подошел ближе, взял свободный стул, подтянул его к Сиротину. Сел рядом, развернув стул спинкой вперед.

Пацан оторвался от чтения, посмотрел на меня спокойным взглядом без малейших признаков волнения. Он будто ждал моего появления, если не сейчас, то позже. Знал, что разговор между нами состоится в любом случае.

– Ты нахрена соврал? – спросил я сразу в лоб.

– Не врал, – пожал он плечами. – Сказал, как есть. Штык схватился за голову и упал. А больше ничего не видел, если что. Мне двенадцать, я маленький, могу ошибиться. Только кто докажет?

Мы снова уставились друг на друга. Пацан по-прежнему не волновался. Вообще.

– Штык всегда был мудаком, – заявил вдруг Сиротин. – Он младших бил часто. И еду отнимал. Сдохнет – никто плакать не станет.

От такой циничной прямоты я слегка завис.

Дверь в читальный зал приоткрылась. В щель просунулась седая голова Мумии. Старуха зыркнула сквозь толстые линзы очков, убедилась, что все хорошо, и молча прикрыла створку обратно.

– Смотри, – Люк сделал закладку, закрыл книгу и пододвинул ее ко мне.

На темно-синей обложке виднелись тисненые буквы: «ИСТОРИЯ ОДАРЁННЫХ. Академическое издание».

– Тут много интересного. Случайно нашел. Думаю, это единственное в своем роде издание. Видимо, затерялась среди прочих книг. Нам такое на уроках не дают, – пояснил пацан. – Наши учебники другие. А тут подробнее. Читай.

Он открыл заложенную страницу, ткнул грязным пальцем в середину текста.

Я подался вперед, пробежал глазами по строчкам.

'В первое десятилетие после массового проявления Дара исследовательские группы фиксировали не менее двенадцати самостоятельных ветвей, каждая из которых отличалась своей природой воздействия. Со временем номенклатура сократилась. Некоторые ветви перестали проявляться"

Палец Люка сместился ниже.

«Наиболее известной из утраченных ветвей считается категория, в ранней литературе обозначавшаяся термином „ментальные одарённые“ или, в народной традиции, „телепаты“. Согласно свидетельствам первых исследователей, представители данной ветви обладали способностью восприятия эмоциональных состояний окружающих через несвойственные здоровому человеку сенсорные каналы (в источниках упоминаются „оттенки“, „цветовые следы“, „запахи чувств“). Кроме того, в ряде задокументированных случаев фиксировалась способность к дистанционному воздействию на болевые центры коры головного мозга оппонента, а также, в отдельных инцидентах, – на сосудистую систему объекта».

В затылке глухо застучало. Буквы начали расплываться.

Цветовые следы. Запахи чувств. Воздействие на сосудистую систему. Всё, что творилось со мной последние сутки, черным по белому описывалось в старом справочнике.

Никаких инопланетян. Никакой шизофрении.

Телепатия.

Да ну на хрен! Быть того не может.

– Здесь ещё, – мелкий указал в самый низ листа.

Мой взгляд опустился вслед за его пальцем.

«Одной из ключевых особенностей данной ветви исследователи отмечали её неподконтрольный характер. Согласно источникам, Дар в этой ветви развивался неравномерно, часто спонтанно, и его носители в подавляющем большинстве случаев не были способны совладать с собственными способностями. Задокументированы случаи, когда сам факт непреднамеренного проявления Дара приводил к тяжёлым последствиям как для окружающих, так и для самого носителя. По причинам, не установленным точно, к середине шестидесятых годов новые проявления данной ветви среди детей больше не фиксировались».

Я оторвался от страницы, посмотрел пацану в глаза.

– Зачем ты мне это показываешь?

– Просто так, – Сиротин невозмутимо пожал плечами, – Вдруг будет интересно. Я вот изучаю историю одаренных давно. Раньше мечтал найти какие-нибудь способы стать таким же как они. Да и теперь мечтаю…Думаю, нам не всю правду о них рассказывают. А ты хотел бы стать одаренным?

Взгляд у Люка был чистый-пречистый. Невинный настолько, что сразу понимаешь – что-то мутит.

– Нет. Не хотел бы. Спасибо, что помог, – я поднялся, скрипнув стулом по полу, и направился к выходу.

Пацан явно неспроста сунул мне эту книжку. В очередное стечение обстоятельств не верится совсем. Он словно ждал, что я начну расспрашивать или сам что-то расскажу.

На хрен! Ни единой живой душе не признаюсь в своем состоянии. Тут скорее интересно другое – как сраный младшак связал одаренных со мной? Он не может знать, что произошло ночью. Да и потом… Одаренные? При чем тогда светящаяся «медуза» и бункер?

Я выскочил из библиотеки, двинулся в сторону жилого корпуса В башке творилось черт знает что. Фразы из учебника всплывали одна за другой, но упорно не складывались в стройную цепочку. Или я не хотел их складывать. Потом все же не выдержал и мысленно спросил:

«Я телепат?»

«Ты – идиот. Пока что. А телепат – я. Хватит отсвечивать на улице. Инквизиторы где-то здесь, чую их. Крутятся стервятники рядом. Вали уже в корпус. Позже поговорим»

«Ну ты и сука» – подумал я искренне, но вести разговоры с Голосом перестал.

Хотя вопросов появилось еще больше. Например, кто такие эти долбаные инквизиторы? Я никогда не слышал. Или – как такое может быть, что во мне начали проявляться признаки Дара? Это связано с «медузой»? Откуда вообще взялись телепаты? В учебных пособиях они не упоминаются. В официальных, имею в виду. Телепатии нет ни у одного из одаренных. Даже у Девятки.