Текст книги "За нами Москва"

Автор книги: Павел Белов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)

– Двинулись, – взволнованно произнес Кононенко. – Счастливого пути вам, товарищи!

Начался первый этап операции. Точно по плану выступили в район сосредоточения кавалерийские полки.

На следующий день, 12 ноября, меня вызвали в Бутурлино (четыре километра северо-восточнее Серпухова), где стоял штаб 49-й армии, для разговора по телефону с командующим фронтом (корпус проводной связи со штабом фронта еще не имел).

С досадой я услышал от командующего, что в план наступления внесены значительные изменения. 49-я армия не будет создавать ударную группировку и начнет наступление в прежних боевых порядках. Это значило, что наш совместный удар будет гораздо слабее, чем я ожидал.

Вверенной мне конно-механизированной группе приказывалось развить предполагаемый тактический успех правофланговых стрелковых дивизий 49-й армии в оперативный. Для этого группе надлежало пройти перекатом через боевые порядки наступающей пехоты, выдвинуться вперед и ворваться в тыл противника. После этого правофланговые дивизии 49-й армии не будут наступать левее нас, как предполагалось раньше, а произведут перегруппировку, чтобы прикрыть правый фланг кавалерийского корпуса со стороны Угодского Завода, где были обнаружены крупные силы противника. Командующий опасался, что немцы могут в свою очередь нанести оттуда удар по нашим войскам.

Неизбежным следствием таких изменений становилось ослабление наших сил. Кроме того, пути наступления стрелковых дивизий и вверенных мне частей перекрещивались. А это могло вызвать серьезную путаницу.

Я попытался возразить Жукову и отстоять тот план, который был утвержден им и одобрен Верховным Главнокомандующим. Не выслушав до конца моих соображений, Жуков приказал выполнять новые указания.

Единственное, чего мне удалось добиться, это отсрочить начало операции на сутки, перенеся его на 14 ноября. Штабу группы надо было провести теперь большую дополнительную работу, поставить войскам новые задачи. Кроме того, я надеялся, что за сутки командиры танковых бригад сумеют собрать на дорогах и подтянуть к фронту хотя бы часть своих боевых машин.

На другой день в деревне Калугине, в пятнадцати километрах от Серпухова, я встретился с начальником штаба 49-й армии полковником Верхоловичем, чтобы увязать вопросы взаимодействия, и мне стали отчасти понятны причины изменения уже утвержденного плана.

Верхолович вел себя довольно странно. Он ничего не обещал наверняка, не брал на себя никаких обязательств в отношении действий пехоты и танков, отделываясь общими фразами. По сути дела, мы условились только об одном: 49-я армия окажет конно-механизированной группе поддержку артиллерийским огнем. Но и эта договоренность была ненадежной: хотя 49-я армия и сохранила значительную часть своей артиллерии, но снарядов имела очень мало.

Я догадывался, почему Верхолович не хочет брать на себя определенных обязательств. План операции разрабатывался, как уже было сказано, в обстановке чрезмерной секретности. О нем не знал даже командующий 49-й армией генерал И. Г. Захаркин, хотя контрудар должен был наноситься в полосе его армии и его дивизии должны были принять участие в наступлении.

Узнав наконец о предстоящей операции, штаб 49-й армии выдвинул ряд возражений. Главное из них состояло в том, что дивизии армии очень ослаблены, малочисленны и, пока не получат пополнения, наступать не смогут. Три правофланговые дивизии, с которыми предстояло взаимодействовать конно-механизированной группе, имели хороший боевой опыт, причем две из них уже получили звание гвардейских, но они понесли очень большие потери в прошлых боях. Например, 765-й стрелковый полк 5-й гвардейской стрелковой дивизии насчитывал всего сто двадцать три человека, а 60-я стрелковая дивизия насчитывала к этому времени всего около пятисот активных штыков. Ослабленные дивизии с трудом сдерживали наступление противника и вынуждены были медленно отходить на новые рубежи.

13 ноября, потеснив 5-ю гвардейскую и 60-ю стрелковую дивизии, противник овладел рубежом Высокое, Синятино, Екатериновка, Павловка. Таким образом, исходные позиции для наступления нашей конно-механизированной группы, намеченные планом, были уже заняты немцами и оказались теперь у них в тылу.

О том, насколько трудным было положение на правом фланге 49-й армии, говорит хотя бы тот факт, что командование армии вынуждено было усиливать своп правофланговые дивизии полками, батальонами и даже ротами, взятыми из других соединений. Дело дошло до того, что на пополнение 60-й стрелковой дивизии были взяты первые прибывшие части из соединений, назначенных в состав моей группы. Так, 60-й стрелковой дивизии был передан батальон 415-й стрелковой дивизии и две роты танков 112-й танковой дивизии. Возражать против этого мне не приходилось: ясно, что такие меры вызваны чрезвычайными обстоятельствами.

Но ясно стало и другое: командование 49-й армии не может уделить должного внимания подготовке контрудара и заботится в первую очередь о том, чтобы удержать в своих руках Серпухов. Потеря нами этого города позволила бы немцам замкнуть кольцо окружения вокруг Тулы, гарнизон которой уже несколько недель героически отбивал штурм врага.

Разобравшись в положении 49-й армии, я понял, что рассчитывать надо больше на свои силы и меньше всего на помощь соседей.

Между прочим, полковник Верхолович сказал мне, что место для контрудара выбрано неудачно, наступать в лесу будет трудно. Я ответил, что направление контрудара определено генералом Жуковым, который, вероятно, исходил из данных разведки фронта и 49-й армии, показывавших, что участок занят слабым противником. Верхолович возразил, что немцы, видимо, подтянули новые силы, их действия активизировались. Кроме того, на участок, намеченный для прорыва, приходится стык двух корпусов противника, а стыки немцы охраняют особенно надежно. Более точных данных Верхолович тоже не имел. Мы разъехались, по существу, ни о чем не договорившись.

Из Калугине я поехал в Серпухов. Машина медленно шла по разбитой замерзшей дороге, ныряя в ухабах, подпрыгивая на обледеневших комьях земли. Вдоль дороги тянулись пустые поля, чуть запорошенные снегом. В лесу было слышно, как потрескивают от мороза покрытые инеем деревья.

Я не спал предшествовавшую ночь и поэтому, несмотря на толчки, задремал. Вдруг адъютант будит:

– Товарищ генерал, бомбят!

Въехали в Серпухов. Машина двигалась посреди улицы. С запада медленно плыли к городу немецкие самолеты. Все громче слышался звук их моторов.

– Остановимся? – спросил адъютант.

Я колебался. Времени было в обрез, чтобы успеть связаться со штабом фронта, получить указания и вернуться в корпус.

– Проскочим!

Машина понеслась полным ходом. Взрывы слышались то с одной, то с другой стороны. Враг бомбил вокзал и мост. Один самолет, освободившись от бомб, с ревом пронесся над нами, стреляя из пулеметов.

Поворот. Еще поворот. Машина несется быстро, и я вынужден держаться обеими руками, чтобы не удариться при толчке. Наконец миновали опасную зону. Самолеты бомбили и стреляли где-то в стороне. Шофер сбавил ход.

– Товарищ генерал, я сегодня же доложу бригадному комиссару Щелаковскому, – строго сказал старший лейтенант Михайлов.

Его строгость развеселила меня.

– О чем же ты будешь докладывать, Иван Васильевич?

– Сами знаете, товарищ генерал. Если что случился, с меня первого за вас спросят.

– По-твоему, лучше было на месте стоять?

– Нет, – ответил, опередив Михайлова, шофер. – На месте хуже. Над нами небо чистое, а там, смотрите, еще шестерка фрицев на бомбежку заходит.

– Не в этом дело, – сердито возразил адъютант. – Беречься надо, вот что. В щель укрываться.

Шофер резко затормозил, остановил машину у знакомого мне дома, в котором помещался армейский узел связи. Я пошел к крыльцу. Под сапогами скрипел мелкий сухой снег.

Мне сразу же удалось связаться по прямому проводу с командующим фронтом. Я доложил ему о разговоре с Верхоловичем, о том, что до сих пор прибыла только пятая часть танков, которые должны взаимодействовать с моим корпусом.

Я уже знал, что вместо трех авиационных дивизий, которые обещал Верховный Главнокомандующий для прикрытия и поддержки конно-механизированной группы, будет только одна – 31-я смешанная. В разговоре же выяснилось, что и эта дивизия перенацелена на другой участок фронта. Нам предстояло, таким образом, проводить операцию без поддержки авиации.

Из Серпухова я отправился в Борис-Лопасню, куда переместился штаб корпуса. Приехал ночью, усталый и раздосадованный разговорами с Верхоловичем и Жуковым.

Отдыхать было некогда. До начала контрудара оставались считанные часы. Нужно было успеть поставить новые задачи командирам частей и соединений. Начальник штаба предусмотрительно собрал уже командиров и комиссаров.

– Павел Алексеевич, погодите минутку, – сказал мне перед совещанием Щелаковский. – Получен приказ о награждении. Многие бойцы и командиры, отличившиеся на Украине, награждены орденами и медалями. Вы поздравьте сейчас тех, кто присутствует здесь, а я позабочусь, чтобы сегодня же узнали о наградах в полках и эскадронах. Ведь завтра бой.

Совещание было очень кратким. Я выслушал доклады командиров о готовности войск и отдал приказ о начале наступления.

Мы плохо знали, какие силы противостоят нам. Кроме того, я не был уверен, что ослабленные дивизии 49-й армии (5-я гвардейская и 60-я стрелковая) смогут прорвать оборону противника и обеспечить ввод в прорыв конно-механизированной группы. Поэтому я принял решение: утром одновременно с войсками 49-й армии пойдут в наступление передовые отряды обеих кавалерийских дивизий – каждый, в составе кавалерийского полка, усиленного танками и поддержанного всей дивизионной артиллерией. Надо было сделать так, чтобы первый удар по врагу получился как можно сильнее. Удастся стрелковым дивизиям и передовым отрядам кавалерии прорвать оборону противника – в бой будут сразу же введены главные силы группы. А если прорвать оборону не удастся, то передовые отряды смогут выявить систему огня противника, уточнить его силы, захватить выгодные рубежи для последующего наступления группы.

По правой «клешне» фон Клюге

Рано утром штаб корпуса снялся с места и направился ближе к фронту – в Верхнее Щахлово. Я выехал туда же по другой дороге – по которой должны были двигаться 145-я и 31-я танковые бригады.

Хорошо зная командиров своих дивизий и полков, я верил в их знания и опыт. Им известны задачи и общий замысел операции. Сейчас, когда наступление началось, каждый занят своим делом. А частые телефонные звонки, указания и уточнения сверху только отрывают командиров от руководства боем, действуют на нервы. Поэтому я не хотел вмешиваться в их дела, пока того не потребуют чрезвычайные обстоятельства.

А танки меня беспокоили. Если судить по документам, то в составе группы их насчитывалось несколько сотен. Может быть, даже иные фронты не имели в то время столько танков. Но увы – все это только на бумаге.

112-я танковая дивизия полковника А. Л. Гетмана находилась в резерве: ее устаревшие машины использовать в первом эшелоне было нецелесообразно. А из танковых бригад М. Д. Соломатина и А. Г. Кравченко прибыло всего по полтора десятка танков. Командиры бригад объясняли это неопытностью и слабой подготовкой только что сформированных экипажей и другими объективными причинами. Но мне все больше казалось, что причина не столько в этом, сколько в слабой организованности, в отсутствии жесткого контроля.

С юго-запада доносились приглушенные звуки артиллерийской канонады. Стрелки и спешенные кавалеристы уже вели бой. И танки там были очень нужны.

Как всегда, со мной отправился адъютант. Мы ехали по пустынной дороге, исполосованной следами гусениц. Иногда встречались отдельные бойцы, повозки с ранеными. Увидели два танка, укрытых под высокими деревьями. Поговорили с танкистами. У них, оказывается, кончилось горючее, ждали, когда подвезут. А одной машине требовался небольшой ремонт. Люди были искренне огорчены тем, что не могут помочь товарищам, вступившим в бой.

Поехали дальше. Гул артиллерии становился все явственнее. На западе виднелись на горизонте черные точки. Это немецкие самолеты. Они беспрепятственно бомбили наши боевые порядки. Как было не помянуть недобрым словом тех, кто отобрал выделенные для нас авиационные дивизии!

Нам предстояло переправиться через реку Нару, протекающую перед Верхним Шахловом. Моста не оказалось. Саперы только собирались строить его. На берегу ожидали переправы несколько автомашин, повозки и три танка.

– Загорают вояки, от боя сторонятся, – недовольно буркнул Михайлов.

Но он ошибся. Командиры танков, три молоденьких младших лейтенанта, только что окончивших училище, тяжело переживали вынужденную остановку.

– Что нам делать, товарищ генерал-майор? – обратился ко мне один из них. – Может быть, где-нибудь другой мост есть?

– Мостов нет, – ответил я. – Переправляться будем вброд. Тут мелко.

– А если застрянем? Нам тогда головы поснимают.

– Надо, чтоб и головы и танки целы были. Переправляться будем по одному. Один танк застрянет – другие его вытащат.

Старший лейтенант Михайлов вместе с танкистами разыскал мелкое место. Я забрался на башню танка. Водитель медленно двинул его вперед.

Взбаламучивая воду, стальная громадина поползла по дну реки. На середине мне показалось, что вода вот-вот хлынет в жалюзи, зальет двигатель. Но водитель прибавил скорость, и танк, весело фыркнув мотором, выскочил из холодной воды. Из открытого люка радостно улыбался командир машины:

– Спасибо, товарищ генерал!

– Одним «спасибо» не отделаетесь. Автомобиль мой за речкой остался. Везите теперь меня в то село, – показал я.

В Верхнем Шахлове я не нашел штаба корпуса. Как выяснилось потом, он застрял со своими машинами на том берегу реки в ожидании переправы. Танкисты повезли меня дальше, в соседнее село, где расположился штаб 5-й имени Блинова кавалерийской дивизии.

Генерал-майор Баранов сидел в избе за столом у полевого телефона. Шинель распахнута, лицо красное, возбужденное. Сжимая в широкой ладони телефонную трубку, говорил что-то резко и хрипло.

– Какие новости? – спросил я.

– Не очень хорошие, – ответил Баранов. – Немцы держатся цепко. Тут их не батальон – побольше.

– Продвижение есть?

– Совсем маленькое. Не идем, а ползем.

Я связался по телефону с командирами других дивизий, позвонил командирам передовых отрядов. И отовсюду слышал похожие один на другой ответы:

– У противника в лесу сплошная линия обороны!

– Немцы упорно сопротивляются. Сильный пулеметный и минометный огонь!

– Немцев много!

– Немцев очень много!

Командир полка, штурмовавшего деревню Екатериновку, сказал в сердцах:

– Сюда бы того, кто разведку производил. Тут, товарищ генерал, не рота в деревне, а целый, наверно, полк.

Я приказал командиру точнее разведать систему немецкой обороны и постараться захватить пленных для допроса. Разговор был прерван командой «Воздух!». Нарастало гудение самолетов. По звуку моторов я определил: фашистские бомбардировщики. Вопросительно посмотрел на Баранова. Тот махнул рукой:

– Укрываться негде, Павел Алексеевич. Был погреб во дворе, так его утром прямым попаданием... Пятый раз налетают сегодня. От них главные потери несем... Мы как, в хате переждем или на улицу выйдем?

– На улицу. Там хоть видно, куда бомба летит.

– Какая разница, – усмехнулся Баранов, надевая шинель. – Когда увидишь, что на тебя летит, прятаться поздно.

Мы вышли во двор, остановились у плетня. На крыльце соседнего дома появился комиссар дивизии Нельзин. Выскочил без шапки, в гимнастерке, с какими-то бумагами в руке. Крикнул кому-то, чтобы готовили коня.

– Комиссар, немец летит! – предупредил Баранов.

– А пусть летает, некогда мне, – рассеянно ответил Нельзин и снова скрылся в избе.

Немцы бросали мелкие бомбы с большой высоты. Рвались они в стороне, в центре села, на огородах.

– Виктор Кириллович, отойдите подальше, – сказал я Баранову, – негоже, если сразу двух генералов убьют.

– Ничего, пронесет, – ответил он. – Воронка тут на месте погреба осталась. Пойдемте в нее.

Едва успели мы добраться до воронки, раздался резкий нарастающий свист. Мы упали на землю. В ту же секунду гулко ухнули взрывы. Нас слегка подбросило. Сверху посыпались твердые комья.

Когда взрывы удалились, я поднялся, отряхивая испачканную бекешу. Посреди улицы дымились небольшие воронки. Изба, на пороге которой мы видели Нельзина, как-то осела, накренилась набок.

– Комиссара убило! – послышался чей-то крик. Мы бросились к дому. Навстречу два бойца несли

Нельзина. На одной ноге его не было сапога, брюки порваны, почернели от крови.

– Жив?! – воскликнул Баранов.

– Вроде бы жив, – на бледном лице Нельзина появилась улыбка. – Ногу вот зацепило. Кость раздробило, кажется.

– Сейчас же в медсандивизион! – распорядился я. – Как можно быстрее!

Комиссара увезли. Помрачневший Баранов тяжело вздыхал, удрученный потерей боевого соратника и друга.

– Вот вам наука на будущее. Впредь сразу же ройте на новом месте щели. И в дивизии, и в полках.

– Не успели. Земля твердая, – сокрушенно ответил Баранов.

А с передовой продолжали поступать доклады: сопротивление немцев не только не ослабевает, но усиливается. Местами противник переходит в контратаки.

Баранов спросил, не пора ли вводить в действие главные силы дивизии. Я ответил отрицательно: надо дождаться, когда обстановка станет более ясной.

На конях мы выехали из села, по узкой извилистой дороге пересекли лес. Неподалеку от опушки, в гуще ельника скрывались коноводы с лошадьми. Мы спешились. Впереди раздавалась частая стрельба. Гулко ухали орудия, звонко лопались взрывы.

С опушки видна была деревня, занятая немцами. Она стояла на возвышенности в центре большой поляны. Оттуда простреливалось все пространство вокруг. Деревня горела, подожженная снарядами.

К нам подбежал командир эскадрона, доложил, что немцы сильно укрепились в деревне: поставили минные поля и заграждения из колючей проволоки. Противник отбил уже две атаки. Сейчас начнется третья.

Наша артиллерия произвела по гитлеровцам огневой налет. Спешенные кавалеристы, поддержанные тремя танками, цепью приближались к крайним постройкам.

Немцы усилили стрельбу. Непрерывно строчили пулеметы.

Мы видели, как в цепи падают наши бойцы. Один танк подорвался на мине. Другой взял его на буксир, пытаясь вытянуть с поля боя. Третий медленно отходил к лесу, стреляя на ходу из пушки. Атака захлебнулась и на этот раз.

– Отставить, – сказал я Баранову. – Зря погубим людей.

– Наступать-то надо, – вздохнул он.

– Только ночью, и не в лоб, а обходя узлы обороны.

– Тут сплошь узлы.

– Надо нащупать слабые места и бить по ним.

– Придется искать, – согласился Баранов.

В Верхнее Шахлово я возвратился в сумерки.

Штаб корпуса, расположившийся в селе, установил проводную связь с дивизиями.

Полковник Грецов доложил то, что мне уже было известно. Стрелковым частям 49-й армии и нашим передовым отрядам за день почти не удалось продвинуться вперед. Действиями многочисленных разведывательных отрядов и конных разъездов установлено, что промежутков в боевых порядках противника нет. Не оказалось даже таких участков, которые оборонялись бы слабыми силами и где можно было бы прорваться с ходу. Начальник штаба высказал предположение, что перед нами по меньшей мере две дивизии немцев.

Трудно было ожидать, что малочисленные 5-я гвардейская и 60-я стрелковая дивизии смогут пробить оборону противника и открыть путь нашему корпусу. Посоветовавшись с Грецовым, я решил начать наступление главными силами обеих кавалерийских дивизий, придав им по танковой бригаде. Эти дивизии насчитывали по семь с половиной тысяч бойцов и командиров и представляли собой внушительную силу. Одновременно в наступление переходила и 415-я стрелковая дивизия. В ее первом эшелоне было два стрелковых полка и приданный батальон танков Т-26 из 112-й танковой дивизии.

Я знал, что все мои указания будут выполнены точно. Беспокоили меня по-прежнему только танки. Несколько дней назад, когда ими усилили корпус, штаб фронта направил ко мне внештатным заместителем по бронетанковым силам полковника Таранова. Занятый множеством дел, я лишь наспех познакомился с полковником. Узнал, что он бывший кавалерист, хозяйственник, незадолго перед войной учился на курсах усовершенствования, после чего был послан в танковые войска на должность заместителя командира по технической части. За несколько дней, которые Таранов провел в корпусе, он ничем не проявил себя. Я вызвал его, приказал немедленно ехать к командирам танковых бригад и принять все меры, чтобы к утру хотя бы половина танков сосредоточилась на исходных рубежах.

15 ноября в наступление перешли все войска моей группы. Бой шел в лесу, телефонная связь с дивизиями и полками часто нарушалась. Чтобы постоянно быть в курсе событий, лучше управлять войсками, почти все штабные командиры и работники политотдела выехали в части.

Сведения в штаб поступали не очень обнадеживающие. 5-я и 9-я кавалерийские дивизии, усиленные танками, не смогли прорвать тактическую полосу обороны противника. Втянувшись в ожесточенный бой, спешенные кавалеристы медленно продвигались вперед, тесня врага.

Я сам ездил на место боя и убедился, как трудно приходится бойцам. Немцы сумели очень быстро организовать прочную оборону. Они обнесли деревни колючей проволокой, установили минные поля, оборудовали под огневые точки все мало-мальски подходящие постройки. Каждый населенный пункт был превращен в крепость. Около лесных дорог и на просеках фашисты быстро начали строить дзоты, на подступах к ним устраивали завалы из деревьев, ставили мины.

Вражеская авиация висела над нашими боевыми порядками, войска несли большие потери от бомбежки.

Ко всему прочему оказалось, что оборона у гитлеровцев не только сплошная, но и глубоко эшелонированная. И чем дальше в глубь леса продвигались наши полки, тем упорнее становилось сопротивление врага. Вместо стремительного прорыва получалось медленное, упорное прогрызание позиций противника.

Все же нам удалось добиться некоторых успехов, особенно на главном направлении, где действовала 5-я кавалерийская дивизия генерал-майора Баранова, поддержанная 31-й танковой бригадой. В ночь на 16 ноября спешенные кавалеристы вместе с танкистами окружили Екатериновку, превращенную немцами в узел сопротивления, затем овладели ею и уничтожили немецкий гарнизон – пехотный полк, усиленный танками и противотанковой артиллерией. Чтобы развить этот успех, я послал Баранову свой резерв – полк 112-й танковой дивизии.

Долго не имел я сведений от командира 9-й кавалерийской дивизии полковника Осликовского и уже по одному этому догадывался, что Осликовский ничем не порадует. Так оно и оказалось. 9-я кавалерийская дивизия вместе со 145-й танковой бригадой безуспешно штурмовала село Высокое, преграждавшее путь на запад. В селе оборонялся сильный и хорошо вооруженный гарнизон. Фашисты были окружены, отрезаны от своих, но продолжали упорно сопротивляться.

Еще менее успешно шли дела в полосе 415-й стрелковой дивизии. Ее полки вышли на исходный рубеж не одновременно, наступление начали с большим опозданием. Потеряв ориентировку, некоторые подразделения заблудились в лесу. Управление боем нарушилось. Я несколько раз вызывал к телефону командира дивизии, но он толком ничего объяснить не мог.

На следующее утро выяснилось, что 1323-й стрелковый полк этой дивизии, сбившись в темноте с указанного ему направления, блуждал по лесу и оказался в тылу немцев около села Тростье. Командир полка решил атаковать не ожидавшего нападения противника. Красноармейцы с криком «ура!» поднялись в атаку и внезапным ударом разгромили в Тростье два пехотных батальона фашистов и штаб 55-го пехотного полка. Немцы разбежались по лесу, бросив материальную часть, оставив много убитых.

1323-му полку надо было закрепиться в селе, выслать разведку. Но у командира полка не было боевого опыта. Ни он, ни командиры батальонов не приняли мер предосторожности. А люди, обрадованные победой, не думали, что немцы могут вернуться. Уставшие, они разошлись по домам на отдых. Фашисты подтянули тем временем подкрепления и через несколько часов бросились в контратаку. На рассвете 1323-й полк был выбит из села Тростье и с потерями отступил к разъезду Буриновскому.

В ходе боев удалось выявить силы противника. Разведка корпуса уточнила, что перед нами обороняются вовсе не три – четыре пехотных батальона, как считал разведотдел фронта. Уже 15 ноября мы узнали, что перед нами занимают оборону части двух пехотных дивизий противника. С ходу прорвать такие плотные боевые порядки невозможно.

Меня удивляло: почему немцы сосредоточили здесь столько сил? Это казалось тем более странным, что все пленные заявляли: они совсем не ожидали нашего наступления.

Я по телеграфу сообщил командующему фронтом о сложившейся обстановке. В ответ Жуков резко упрекнул меня за медленное развитие операции и приказал быстрее продвигаться вперед.

План контрудара оставался в силе, но фактически он был уже невыполним. Стрелковые дивизии 49-й армии не смогли прорвать оборону противника и пропустить в его тыл конно-механизированную группу. Даже бросив в наступление все силы, мы не смогли прорвать оборону немцев. На выбранном для контрудара участке оказалось куда больше фашистских войск, чем предполагалось.

Зная теперь, что враг выставил против нас по меньшей мере две пехотные дивизии, я все же надеялся еще на успех, считал, что мы хоть и медленно, но взломаем оборону противника, выйдем ему в тыл и ударим по коммуникациям.

Правда, мне так и не удалось добиться полного использования приданных танков. Из обеих танковых бригад к передовой подтянулось меньше половины боевых машин, остальные либо вышли из строя, либо застряли на дорогах.

Полковник Таранов составил подробную объяснительную записку о причинах отставания танков. Но пользы от этой бумаги было не много. Таранов не сумел сделать главного – ввести в действие все боевые машины. Еще более виновны были командиры бригад, которые так и не добились должной организованности. Использование танков затруднялось, конечно, и тем, что местность, в которой развернулись бои, была лесистая и без дорог, а это позволяло немцам создать сильную противотанковую оборону на опасных для них участках.

Конно-механизированная группа продолжала наступление почти без поддержки со стороны 49-й армии. Лишь изредка армейская артиллерия помогала нам своим огнем.

Только через два дня после начала операции, 16 ноября, мы с командующим 49-й армией генерал-лейтенантом Захаркиным подписали план взаимодействия, который не могли согласовать с полковником Верхоловичем.

Если перед началом операции увязать, взаимодействие требовало дело, то теперь, подписав план, мы выполнили лишь формальность, требовавшуюся для штабной отчетности. К сожалению, командование Западного фронта не позаботилось о выделении специального лица, которое помогало бы координировать действия конно-механизированной группы и 49-й армии, хотя в ходе операции возникало немало вопросов, решать которые нам было порой очень трудно.

Ночь на 18 ноября я провел в 9-й кавалерийской дивизии. Вместе с полковником Осликовским побывал на передовой. К этому времени мы уже применились к условиям ведения наступательного боя в лесу. Спешенные кавалеристы действовали главным образом в темноте. Ночь укрывала их от вражеской авиации, да и легче было просачиваться через позиции противника, окружать опорные пункты, наносить удары с тыла. А немцы в темноте действовали не так уверенно, их огонь реже достигал цели, и мы несли меньше потерь.

Дивизия полковника Осликовского освободила несколько деревень, но никак не могла овладеть сильно укрепленным пунктом Высокое. В ночь на 18 ноября здесь завязался особенно напряженный бой. По позициям противника дали залп батареи гвардейских минометов из полка, которым командовал подполковник Дегтярев. Огненные трассы прорезали ночное небо. Над укреплениями немцев полыхало пламя.

Спешенные кавалеристы, поддерживаемые танками 145-й танковой бригады, начали продвигаться вперед. Артиллеристы, катившие орудия вместе с ними, прямой наводкой уничтожали огневые точки противника.

Наконец передовым подразделениям удалось зацепиться за окраину населенного пункта.

– Сегодня вышибем немца! – уверенно сказал Осликовский.

Проверив готовность частей к ночному бою, я решил отдохнуть. Уже несколько суток спал урывками, где придется, и теперь отправился в землянку штаба дивизии. Прямо скажем, землянка оказалась не очень уютной: четырехугольная неглубокая яма, накрытая сверху двумя рядами бревен; потолок такой низкий, что стоять во весь рост невозможно. В углах ямы разложены костры. Над каждым из них – дыра в потолке, но дым почему-то упорно не хотел подыматься вверх, клубился в землянке, выжимал слезы из глаз, щекотал горло. Лишь внизу, у самого пола, можно было дышать более или менее нормально.

Люди спали на соломе, на еловых лапах. В углу сидел над картой начальник штаба полковник Баумштейн. Он то разговаривал с кем-то по телефону, то выслушивал доклады связных.

Мне уступили место у дальней стены землянки. Голову согревал один костер, ноги – другой. Приятно было, конечно, согреться после мороза, но лежать пришлось согнувшись, поджав колени. А вытянуться опасно: головой или ногами угодишь в костер.

Я спал не шевелясь, как убитый. Повезло: не сжег ни шапку, ни подошвы сапог.

На рассвете меня разбудил шум, веселые голоса. Я приподнялся. Посреди землянки стоял Осликовский. Запрокинув голову, он пил из кружки. Заметив, что я проснулся, полковник оттолкнул кого-то, шагнул ко мне:

– Товарищ ге-ге-генерал! – Осликовский заикался, особенно когда был возбужден. – Крымская ди-дивизия взяла Высокое!

Я поднялся и пожал ему руку.

Осликовский рассказал подробности боя. Кавалеристам удалось захватить важные документы, в том числе карту с нанесенным на ней расположением вражеских частей. Кроме того, взят в плен офицер штаба 13-го армейского корпуса немцев, у него обнаружен боевой приказ.

– Где пленный? – спросил я.

– Разведчики в штаб к-к-корпуса увезли.

Я поставил Осликовскому новую задачу и поторопился выехать в свой штаб. Мне хотелось самому присутствовать на допросе пленного – офицера: слишком много вопросов накопилось у меня за последнее время, и я надеялся получить ответы хотя бы на некоторые из них.

По штату кавалерийский корпус не имел своего разведывательного подразделения. Однако опыт, полученный в первые дни войны, подсказал нам, что иметь такое подразделение необходимо. Мы создали в корпусе нештатный разведывательный дивизион из двух эскадронов: конного и механизированного, передвигавшегося на автомобилях и мотоциклах. Дивизион имел два противотанковых орудия и два – три броневика.