Текст книги "За нами Москва"

Автор книги: Павел Белов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

Бойцы и командиры, получив ранения, отправлялись в госпитали и по излечении редко попадали снова в свои полки. Из госпиталей их посылали в различные части, и не обязательно в кавалерию. Но в корпусе сложилось боевое товарищество, и люди тянулись в свои полки, многие бойцы, даже рискуя быть обвиненными в дезертирстве, не являлись по месту назначения, а разыскивали свои подразделения.

Давно известно, что боевая дружба, спайка, верность традициям своей части – очень важное условие высокой боеспособности войск. Сколько раз приходилось видеть полки и дивизии, собранные на скорую руку, – как говорят, с бору по сосенке. И люди отличные, и вооружение хорошее, а в бою действуют вяло, происходит путаница, неразбериха. Люди не знают своих товарищей, командиров и зачастую не надеются друг на друга. Совсем иначе чувствует себя боец во взводе, эскадроне или роте, которые давно стали для него родной семьей. Он знает, что товарищи его не подведут – сами погибнут, но не оставят в беде. Командир знает, на что способны его люди. А они в свою очередь доверяют командиру.

К сожалению, у нас недостаточно учитывалось значение этого морального фактора, плохо использовался опыт прошлых войн в закреплении запасных полков за определенными соединениями. Перемешивание личного состава вело к тому, что ослаблялись узы боевого товарищества, основанные на совместной борьбе с фашистскими захватчиками, на уважении боевых традиций полков и дивизий.

Кстати сказать, для сохранения и развития боевых традиций далеко не все делается у нас и сейчас. Многие дивизии и корпуса были расформированы в связи с сокращением армии, а их знамена, боевые истории сданы в музеи и архивы. Их полезнее было бы передать тем полкам и дивизиям, которые не участвовали в войне или участвовали только на завершающем ее этапе. Принимая знамена и боевые истории, а вместе с ними и наименования своих предшественников, такие полки и дивизии торжественно брали бы на себя ответственность за сохранение боевых традиций, обязательства развивать их своими достижениями в боевой и политической подготовке. Следовало бы восстановить дивизионные и полковые праздники, приглашать на них ветеранов, которые могут рассказать молодежи о делах воинов старшего поколения.

В конце 1941 года после настойчивых просьб мне удалось наконец добиться, чтобы все выздоровевшие после ранений бойцы и командиры 1-го гвардейского кавкорпуса сосредоточивались в одном запасном полку, а оттуда с маршевыми эскадронами направлялись в свои части. За корпусом был закреплен запасный кавалерийский полк, дислоцировавшийся в городе Коврове.

19 декабря вместе с новым пополнением к нам прибыла первая группа вылечившихся после ранения ветеранов. Тепло встретили их боевые друзья. Много было радости, шуток, вопросов.

В штабе корпуса собрались командиры и комиссары дивизий и полков. Я поставил новые задачи, объявил боевой приказ, дал необходимые указания.

Чтобы успешно провести операцию, нам нужно было двигаться вперед по двадцать – двадцать пять километров в сутки. Если учесть сопротивление врага и климатические условия – морозы и вьюги, заметавшие дороги сугробами, – это темп довольно высокий.

После меня выступил Милославский, замещавший комиссара корпуса. Он посоветовал, как проводить политработу в условиях такого быстрого наступления, напомнил, что политработники должны находиться на трудных участках.

Когда командиры и комиссары уже разошлись по своим частям, в штаб корпуса приехал командир 322-й стрелковой дивизии полковник Филимонов, опоздавший из-за неотложных дел. Задачу ему пришлось ставить отдельно.

Казалось, все складывалось благоприятно. Главные силы корпуса отдыхали. В штабах заканчивалась подготовка операции. Люди знали, что от них требуется. Я был уверен, что личный состав с честью выполнит боевой приказ.

Но в то самое время, когда я инструктировал полковника Филимонова, по радио уже летело новое указание, заставившее нас без всяких разумных оснований менять план первого этапа наступления и значительно осложнявшее действия на этом этапе.

Новая директива штаба Западного фронта гласила: «Завтра, 21 декабря, в честь рождения товарища Сталина корпус должен овладеть Одоево».

Эта короткая, категоричная фраза доставила нам много хлопот. Срывался отдых людей перед трудным и длительным наступлением. Чтобы успеть выйти к Одоеву, полкам надлежало выступать немедленно. Кроме того, нужно было менять боевой приказ, доведенный до частей, когда уже заработали многочисленные пружины сложного корпусного механизма. Требовалось очень быстро перестроить работу этого механизма на новый лад. И, наконец, самое главное. Районный центр Тульской области Одоево занимает выгодное для обороны географическое положение: расположен на возвышенности, с которой открывается хороший обзор; крутой берег Упы и глубокие овраги, склоны которых обледенели зимой, делали подступы к Одоеву труднодоступными. Гитлеровцы превратили поселок в сильный оборонительный узел. Штурмовать его – неизбежно нести значительные потери, расходовать драгоценное время. Мы не собирались делать этого. Дивизии должны были обойти Одоево с юга и с севера и, не задерживаясь, выйти к Оке, захватить мосты. Немцы, чтобы избежать окружения, сами покинули бы Одоево, и мы без лишних потерь уничтожили бы их не в населенном пункте, подготовленном к обороне, а на снежных дорогах, в сугробах.

Но приказ надо было выполнять. Я принял компромиссное решение: немедленно двинуть часть сил на Одоево, остальным – продолжать подготовку по прежнему плану.

Для управления войсками, направленными на Одоево, пришлось создать импровизированный штаб из нескольких командиров. Поставив во главе этого штаба полковника Таранова, я приказал ему обеспечить взаимодействие войск и проследить за ходом боя.

21 декабря, едва только стало светать, я выехал в штабы дивизий. Сначала намеревался побывать в 1-й гвардейской, но мост через реку Плаву у Крапивны оказался разрушенным, и переправиться нам не удалось. Поэтому я направился в Алтухово, в штаб 2-й гвардейской кавалерийской дивизии.

Полковник Осликовский имел надежную связь с 1-й дивизией по телефону и радио. Я вызвал к телефону генерал-майора Баранова. Он доложил, что послал на Одоево 131-й Таманский кавалерийский полк, разделив его на два отряда: один движется по правому, а второй – по левому берегу Упы. Отряды должны атаковать Одоево с востока и с севера. Я одобрил решение Баранова, но приказал усилить один из отрядов батареей дивизионной артиллерии.

Самолюбие не позволяло полковнику Осликовскому допустить, чтобы Баранов, находившийся ближе к Одоеву, первым захватил поселок, до которого от Осликовского было тридцать – тридцать пять километров. В распоряжении Осликовского было пять танков. Он посадил на них спешенных гвардейцев и приказал этому десанту быстро идти к Одоеву, а вслед за танками двигаться в конном строю 72-му кавалерийскому полку. Я посоветовал ему послать туда еще один конный отряд с батареей.

Осликовский отправился отдавать необходимые распоряжения, а я связался с командиром 322-й стрелковой дивизии. Пехотинцам требовались сутки только на то, чтобы выйти на подступы к Одоеву. А поселок было приказано взять сегодня. Поэтому полковник Филимонов собрал имевшиеся под рукой автомашины, разыскал несколько десятков саней и посадил на них усиленный стрелковый батальон. Когда я разговаривал с Филимоновым, этот батальон уже проделал добрую половину пути к Одоеву.

Пехотинцы должны были действовать левее 72-го кавалерийского полка и обойти поселок с юга.

Покончив с делами, я вместе с несколькими командирами вышел на улицу. Погода была пасмурная. Недавно выпавший снег истоптан сотнями ног, копытами лошадей.

Около дома, в котором помещался штаб, собралась большая группа бойцов и командиров. Тут же стоял пожилой мужчина, с виду рабочий. Рядом с ним – шестеро детей, пять девочек и один мальчик, самой старшей из девочек было, наверное, лет семь или восемь.

– Товарищ начальник, – обратился ко мне рабочий. – Я из Тулы. А здесь скрывался в деревне у родственников, хотел детей от фашистов уберечь. Вчера, как наши пришли, я будто второй раз родился, белый свет снова увидел. Нечем нам отблагодарить вас: я старый, а они, – он указал на детей, – еще малые. Так мы хоть песни для красноармейцев споем. Можно?

Я не успел и слова сказать, как детишки начали:

Расцветали яблони и груши, Поплыли туманы над рекой...

Их худые, бледные лица были серьезны и строги. Над затихшей улицей далеко разносились чистые, звонкие голоса. Бойцы и командиры слушали пение с таким напряженным вниманием, какому могут позавидовать заслуженные артисты. Молодой красноармеец, опершись на винтовку, смотрел на певцов, приоткрыв рот. Пригорюнился возле походной кухни усатый повар. На крыльцо штаба один за другим выбегали командиры.

Закончив «Катюшу», дети сразу же запели следующую песню – о том, как уходил солдат на войну, как прощался со своей семьей. Грустны были слова и мелодия. Наверное, многие из нас вспомнили в эту минуту о женах и матерях, думали, доведется ли когда-нибудь снова перешагнуть родной порог... Мужественные люди, не раз вступавшие в схватку со смертью, отворачивались, скрывая навернувшиеся на глаза слезы. Я смотрел на бойцов и думал: теперь эти люди с еще большей яростью будут мстить фашистам, прервавшим нашу мирную жизнь, разрушившим наши дома, разлучившим нас с родными и близкими.

Когда смолкла песня, бойцы подхватили детей на руки. Отдавали им шоколад, сахар – у кого что нашлось в кармане.

– Не надо больше, – сказал я рабочему. – Холодно, дети простудиться могут.

– Соскучились мы по песне, – ответил он. – Любим петь, а при немцах целый месяц молчали.

Я поблагодарил рабочего за столь неожиданный концерт и уехал из 2-й гвардейской кавалерийской дивизии. Уже в сумерках возвратился в штаб корпуса, располагавшийся в селе Пруды. От войск, ушедших в сторону Одоева, еще не поступало никаких сообщений. На мой вопрос, нет ли сведений от Таранова, Грецов только махнул рукой:

– Безнадежно, товарищ генерал.

В тот вечер мы услышали радиопередачу из Москвы о боевых действиях 1-го гвардейского кавалерийского корпуса. Интересная была передача, но я, обеспокоенный отсутствием сведений из Одоева, слушал ее рассеянно. Не понравилось мне, что диктор назвал много населенных пунктов, освобожденных нашим корпусом. Ведь передачу слушали не только мы, но и гитлеровцы. Отметив на карте перечисленные пункты, немцы могли в общих чертах определить направление, по которому мы двигались.

– Черт знает что, куда там смотрят! – вырвалось у меня.

– Дают противнику ценные разведывательные данные, – согласился полковник Грецов.

Часов в восемь из-под Одоева вернулся наконец полковник Таранов. За весь день он так и не смог узнать, как развертываются там действия, не сумел даже установить связь с войсками, которыми должен был руководить. Может быть, на хозяйственной работе Таранов и смог бы принести какую-нибудь пользу, но как строевой начальник никуда не годился. Не подействовало на него даже строгое предупреждение за бесцельное сидение под Коломной. Пришлось отправить его назад, приказав выполнять поставленную задачу.

– Безнадежно, – снова повторил полковник Грецов. – Вреда, конечно, не принесет, однако и пользы от него не ждите.

Но вот начали поступать сообщения из отрядов, посланных освобождать Одоево. Из этих сообщений, а также из данных разведки стало ясно: мы, кажется, несколько недооценили силы противника – у фашистов оказалось там больше войск, чем предполагалось.

Непосредственно Одоево обороняли полки 296-й пехотной дивизии гитлеровцев. В районе поселка находились также части 112-й и 167-й пехотных дивизий. Об этом мы знали и раньше. Но появились еще части 3-й танковой дивизии, задержавшие продвижение стрелкового батальона, посланного полковником Филимоновым. Деревни вокруг Одоева немцы превратили в опорные пункты. Каждую деревню приходилось брать с боем.

Посоветовавшись с Грецовым, я решил послать нашим войскам под Одоево значительные подкрепления. Шел на это скрепя сердце. Ввязавшись в бой за поселок, мы действовали вопреки испытанным правилам. Куда проще и выгоднее было обойти его и выполнять главную задачу, стоявшую перед корпусом.

Самые ожесточенные бои в районе Одоева развернулись в ночь на 22 декабря. Гитлеровцы упорно цеплялись за каждую деревушку, используя минно-взрывные заграждения. Под прикрытием сильного артиллерийского и минометного огня гитлеровская пехота и танки неоднократно предпринимали контратаки то на одном, то на другом участке. Мы не имели численного и огневого превосходства над противником. С трудом наши подразделения продвигались вперед.

В течение ночи наши полки овладели деревнями, расположенными вокруг Одоева и, обойдя поселок с юга и севера, почти замкнули кольцо окружения. Немцы начали отступать. Вначале они отходили медленно, пытаясь вывезти свою технику. Но когда в Одоево ворвался 131-й Таманский кавалерийский полк, гитлеровцы побежали, думая только о том, как бы спастись. Они бросали повозки, автомашины, минометы и тяжелые орудия. В спешке им не удалось сжечь и разрушить дома. Поселок Одоево, как и Крапивна, перешел в наши руки почти полностью сохранившимся.

В сквере на центральной площади воины 131-го кавалерийского полка похоронили своих боевых товарищей – старшего лейтенанта Махарадзе и младшего лейтенанта Манцива, павших смертью храбрых при освобождении Одоева. Трижды разорвали воздух залпы прощального салюта.

Кавалеристы в конном строю двинулись дальше, на запад, преследуя противника, убегавшего к Оке. Перед нами стояла теперь задача как можно быстрее форсировать реку, не позволить гитлеровцам закрепиться на ее берегу.

Едва закончился бой за Одоево, в штаб корпуса прибыла из Тулы делегация трудящихся во главе с секретарем областного комитета партии В. Г. Жаворонковьга. От имени жителей города и области члены делегации горячо благодарили гвардейцев за освобождение от гитлеровского ига. Кавалеристы обещали мужественно сражаться с ненавистным врагом.

Близился Новый год. Рабочие прислали красноармейцам и командирам много подарков: гармошки, баяны и, конечно, знаменитые тульские самовары. Самовар был преподнесен и мне, я с гордостью храню его по сей день.

Товарищ Жаворонков пообещал мне прислать автоматический снайперский карабин системы Токарева. Присланный карабин, отлично сделанный тульскими умельцами-оружейниками, я вручил одному из лучших стрелков корпуса. Потом он передавался «по наследству» самому меткому снайперу. За годы войны только два снайпера, Комарецкий и Гореликов, уничтожили из этого карабина около двухсот фашистов. Теперь он хранится в Центральном музее Советской Армии.

Вместе с делегацией приехал в корпус и Алексей Варфоломеевич Щелаковский. Комиссар вылечился в Москве, был бодр и весел. Радостной и теплой была наша встреча.

– Ну, Павел Алексеевич, далеко шагнули вы за три недели, – сказал Щелаковский. – Несколько дней за вами гонюсь, хорошо вот, товарищ Жаворонков помог...

Комиссар прямо с дороги отправился в дивизии и полки, чтобы на местах познакомиться с положением дел.

Штаб подвел некоторые итоги боевых действий корпуса за время с 6 по 22 декабря. За две недели с небольшим гвардейцы освободили города Венев, Сталиногорск, Щекино, поселок Мордвес и другие. Противник потерял только убитыми 2150 человек. Было уничтожено 130 автомашин, 90 орудий, 31 танк. Части корпуса захватили 105 танков, 1985 автомашин, 164 орудия, 48 минометов, более 500 пулеметов, 45 тонн горючего, 2 миллиона пудов зерна. Было много и другого воинского имущества, учитывать которое мы не имели возможности, так как все время шли вперед, не задерживаясь подолгу на одном месте.

На запад!

О последней декаде декабря резко усилилась активность немецкой авиации. Даже в пасмурные дни самолеты группами и в одиночку висели над дорогами, бомбили и обстреливали из пулеметов колонны наших войск, обозы, автомашины. В светлое время просто невозможно было находиться на дорогах и вообще на открытых местах. Фашистские летчики гонялись за отдельными машинами, всадниками.

Утром 23 декабря я выехал на вездеходе в одну из дивизий. По лесу мы двигались спокойно. Однако вскоре лес кончился, и нам .предстояло продолжать свой путь полем. Прежде чем покинуть спасительный лесной массив, мы остановились посмотреть, нет ли поблизости самолетов противника.

В это время из леса выскочил на коне связист с телефонной катушкой в руках. Неожиданно откуда-то сбоку появился фашистский самолет. Он шел на бреющем полете, так низко, что издали казалось, будто шасси его вот-вот коснутся сугробов. Самолет пронесся над связистом. В морозном воздухе резко прозвучала длинная пулеметная очередь. Боец пришпорил коня и помчался по дороге. А самолет, набрав высоту, разворачивался – делал новый заход для пикирования.

– К лесу! К лесу давай! – кричал кавалеристу старший лейтенант Михайлов, выпрыгнув из машины. Связист был далеко и не мог слышать его. Но, видимо, он и сам догадался, что надо скорее добраться до укрытия. Всадник свернул с дороги к кустарнику. На поле лежал глубокий снег, конь двигался медленно, а гитлеровский самолет стремительно приближался.

Снова пулеметная очередь. Всадник упал.

Когда самолет скрылся из виду, я послал Михайлова помочь раненому кавалеристу. Увязая в сугробах, старший лейтенант добрался до связиста и вскоре вернулся. Боец был убит, а лошадь тяжело ранена.

Мы поехали дальше. Неподалеку от Одоева дорога круто спускается в низину, я увидел там одиноко стоявшую автомашину. Дорога и поле вокруг были изрыты воронками, валялись черные глыбы замерзшей земли. Тут тоже побывали недавно немецкие бомбардировщики.

Около крытого грузовика, в котором находилась радиостанция, стояли два красноармейца. На краю дороги лежал убитый командир. Я узнал его. Это был командир радиоэскадрона корпусного дивизиона связи гвардии капитан Богданов, смелый, инициативный, отличный знаток своего дела.

Улицы Одоева были пустынны, лишь изредка увидишь красноармейца или обозные сани. Немцы бомбили и обстреливали Одоево с рассвета и до темноты, и не столько сам поселок, сколько дороги, расходившиеся отсюда в четырех направлениях.

Бойцы сидели в укрытиях, спасаясь от самолетов.

Незадолго перед моим приездом немцы пробомбили перекресток дорог. Бомбы угодили в небольшой парк. Взрывы повалили на землю толстые деревья, засыпали ветками, обломками досок, битым кирпичом шоссе, проходившее вдоль парка.

Ехать дальше было рискованно. Я решил дождаться темноты, тем более что ночь в декабре наступает рано.

Резко возросшую активность вражеской авиации мы ставили в прямую связь с недавними сообщениями Совинформбюро, в которых говорилось, что наша конница успешно бьет немцев в районе Крапивны и преследует противника, убегающего на запад. Эти сообщения были для немцев чистым кладом. На нашем участке фронта у них образовался широкий разрыв между войсками 4-й полевой и 2-й танковой армий. Немецкое командование плохо знало обстановку здесь и никак не могло установить направление нашего удара. Благодаря сообщениям Совинформбюро оно совершенно точно узнало, что в разрыв вошел мой кавалерийский корпус. Мы вырвались вперед по сравнению с соседними нашими войсками, создали угрозу флангам и тылам обеих немецких армий. Фашистское командование немедленно воспользовалось точными сведениями, полученными из авторитетного источника. У противника не было свежих сил, способных остановить наше продвижение. Поэтому он бросил против нас авиацию, перенацелив ее с других участков фронта.

Мы с комиссаром сообщили Военному совету Западного фронта наши выводы и попросили принять меры, чтобы подобные сводки Совинформбюро больше не появлялись. Военный совет согласился с нами и принял меры. Но ошибка уже дала себя знать. Всего несколько слов текста дорого обошлись нам, за них пришлось расплачиваться жизнью десятков, а может быть, и сотен бойцов и командиров.

Немцы бомбили главным образом дороги, поэтому особенно велики были потери в артиллерийских подразделениях и в обозах. Мы потеряли большое количество упряжных лошадей, а это привело к тому, что артиллерия и пулеметные тачанки отставали от частей, которым приходилось наступать без огневой поддержки. Вместо сильных и рослых артиллерийских лошадей мы использовали верховых, но они были слишком слабы.

Отстали от передовых частей и обозы. Конные полки стремительно шли вперед, сами добывая себе на месте фураж и продовольствие. Все чаще случались перебои в снабжении горючим и боеприпасами.

Конница почти не имела защиты от атак с воздуха. Еще летом из штатов кавалерийских дивизий изъяли дивизионы зенитной артиллерии. Остались лишь взводы счетверенных пулеметов в полках. Но им очень редко приходилось вести огонь по противнику, так как немцы летали обычно на большой высоте. Погода благоприятствовала им. Но с 21 по 25 декабря низкая облачность и плохая видимость заставили их действовать чуть ли не на бреющих полетах. Теперь пришел черед наших пулеметчиков. За три дня расчеты счетверенных пулеметов сбили шесть фашистских самолетов. Однако спасти положение пулеметчики были, конечно, не в состоянии.

Чтобы обезопасить наступающие войска от нападений с воздуха, требовались значительные зенитные средства и истребители.

В ответ на мои настойчивые просьбы командующий фронтом придал корпусу дивизион 20-миллиметровых зенитных пушек и роту крупнокалиберных зенитных пулеметов. Но пушки и пулеметы, установленные на машинах, были привязаны к дорогам. А дороги занесло снегом.

Спасаясь от вражеской авиации, части корпуса действовали в основном по ночам. В светлое время движение почти замирало. Люди и лошади прятались в укрытиях; орудия, машины и повозки маскировались от наблюдения с воздуха. Все это уменьшало потери, но снижало и темпы наступления.

Обеспечивать нашу оперативную группу должна была 28-я авиадивизия, имевшая на вооружении истребители. Но она базировалась далеко от фронта, и мы с ней не имели связи. Лишь в конце декабря прибыли ко мне представители авиадивизии и полка У-2. Я поставил авиаторам задачи, однако и после этого дело не улучшилось. Наших самолетов в воздухе не было видно.

Как-то ночью я ехал верхом в село Подкопаево. Стоял крепкий мороз. Под яркой луной поблескивали на сугробах снежинки. Картина была красивая и мирная. И вдруг за одним из поворотов я увидел разбитый авиацией обоз. Трупы людей были уже убраны, но на дороге валялись убитые лошади, обломки саней и повозок, разбитые ящики с боеприпасами.

В сильном возбуждении я послал резкую радиограмму командиру авиационной группы генералу Николаенко, находившемуся в Туле: «Прекратите нейтралитет, начинайте воевать».

Эта радиограмма вызвала неожиданные, благоприятные для нас последствия. Ее перехватила радиостанция штаба Западного фронта, и оттуда последовало распоряжение генералу Николаенко: выехать в штаб 1-го гвардейского кавкорпуса и на месте организовать прикрытие наступающих войск с воздуха.

Николаенко прилетел в Подкопаево на У-2. День был солнечный, яркий. В пути самолет Николаенко несколько раз перехватывали немецкие истребители. Только мастерство пилота У-2 спасло генерала. Уже у самого Подкопаева «уточка» на наших глазах была атакована двумя «мессершмиттами». Опытный пилот прижал машину почти вплотную к земле и умело посадил на лесной поляне.

За генералом и прилетевшим с ним радистом я послал сани. Николаенко прибыл в штаб корпуса возбужденный, взволнованный только что пережитой опасностью.

– Ну, хорошо добрались? – спросил я его.

– Сам удивляюсь, как проскочили. Ведь это черт знает что!

– Нормальное явление, – пожал я плечами. – Немцы летают без помех, никто им не мешает.

Николаенко внимательно посмотрел на меня и перестал возмущаться.

В тот же день ему еще раз довелось убедиться, сколько неприятностей доставляет нам фашистская авиация. Едва мы сели обедать – появились гитлеровские бомбардировщики. Нам негде было укрыться, кроме как в избе. По звуку определяли, с какой стороны упадут бомбы и, укрываясь от осколков, «маневрировали» вокруг массивной печи, стоявшей посреди избы.

В разбитые окна врывался холодный воздух. Земля вздрагивала. Изба скрипела, и казалось, того гляди развалится. Обед наш очутился на полу.

– Фу, жарко! – сказал Николаенко, когда бомбежка кончилась.

– От печки, что ли? – усмехнулся я.

– И от печки тоже, – ответил Николаенко. – Вообще день неудачный какой-то.

– Самый обычный, – возразил я. – Необыкновенным будет тот день, когда вы наконец очистите от фашистов небо.

– Чем очищать-то? Только название одно – авиадивизия, а исправных самолетов раз, два и обчелся...

Генерал Николаенко долго пробыл в корпусе. Он оказался человеком общительным, дело свое знал и любил. Мы часто останавливались с ним под одной крышей, много беседовали, обсуждали сложившуюся обстановку.

Взаимодействие с авиацией улучшилось. Стоило появиться в воздухе большой группе гитлеровских самолетов – Николаенко по радио вызывал свои истребители, нацеливая их на противника. Аэродром истребителей переместился ближе к линии фронта.

Генерал Николаенко искренне старался помочь нашим гвардейцам. Но сил, имевшихся в его распоряжении, было явно недостаточно, чтобы справиться с авиацией противника, брошенной против нашей оперативной группы. Фашистская авиация продолжала причинять нам чувствительные потери.

Опасаясь за стык между 4-й полевой и 2-й танковой армиями, гитлеровское командование стремилось во что бы то ни стало задержать продвижение нашего корпуса, остановить его на рубеже Оки. Противник, видимо, рассчитывал, что главные силы моей группы будут наступать по дороге из Одоева на Белев, по которой отходили остатки 112, 167 и 296-й немецких пехотных дивизий. Поэтому гитлеровцы готовили к упорной обороне Белев и Лихвин (ныне город Чекалин).

Учитывая это, я несколько изменил план наступления. Преследовать противника в направлении на Белев поручил 322-й и 328-й стрелковым дивизиям, действовавшим на левом фланге группы. В помощь им выделил 15-й полк гвардейских минометов подполковника Дегтярева. А на Лихвин наступали войска соседней, 50-й армии.

Если связать противника боями у Белева и Лихвина, он не сможет выделить значительных сил и средств, чтобы надежно прикрыть сорокакилометровый промежуток между этими городами. Я и решил нанести удар и форсировать Оку именно на этом участке, надеясь, что лед на реке уже достаточно крепкий и по нему можно переправить войска. Данные разведки полностью подтвердили эти предположения. Удалось узнать также, что у села Николо-Гастунь сохранился легкий мост.

23-24 декабря корпус на широком фронте вышел к Оке. Передовые отряды форсировали реку по льду – бойцы перешли ее, ведя коней в поводу. Рота фашистов, оборонявшая мост, была неожиданно атакована с обоих флангов. Немцы не успели уничтожить мост, и он перешел в наши руки.

Главные силы 1-й и 2-й кавалерийских дивизий переправились через реку почти без боя. Выставив прикрытие в сторону Лихвина, корпус устремился вперед, в тыл противника, путая его планы. Так начался набег на Юхнов.

Командование фронта усилило оперативную группу. 10-я армия должна была передать нам три кавалерийские дивизии – 41, 57 и 75-ю. Дивизии эти были легкими, как их тогда называли, имели в три раза меньше сил и средств, чем гвардейские дивизии корпуса. По сути дела, все они, вместе взятые, равнялись одной гвардейской. Но мы радовались и этому подкреплению.

Прежде всего надо было разыскать новые дивизии и вывести их в полосу действий оперативной группы. Но сделать это оказалось не так-то просто.

24 декабря в штаб корпуса прибыл на самолете заместитель командующего 10-й армией генерал К. С. Калганов, чтобы решить на месте вопросы взаимодействия.

– Еще трое суток назад вы должны были передать нам кавалерийские дивизии, – обратился я к нему, – но их до сих пор нет. Я давно уже послал разъезды, чтобы разыскать их. Однако о семьдесят пятой и пятьдесят седьмой все еще нет сведений. Где они?

– Сам не знаю, – смущенно ответил Колганов.

– Как же так? – удивился я. – Ведь это же дивизии вашей армии.

– Мы сами не имеем с ними связи, – признался Калганов. – Штабы все время в движении. Ищем, но не можем найти.

Не знаю, действительно ли штаб 10-й армии не имел связи с этими дивизиями или просто не торопился передавать их нам, чтобы не ослаблять свои силы. Во всяком случае, во время войны подобные задержки случались нередко. Учитывая это, мы каждую новую часть или соединение, придававшиеся корпусу, разыскивали обычно сами и переводили в свою полосу действий. Так было под Серпуховом, под Каширой и в других местах.

Я попросил Колганова принять в состав 10-й армии 322-ю и 328-ю стрелковые дивизии, которые вели бой под Белевом. Целесообразность такого переподчинения состояла в том, что Белев входил в полосу действий 10-й армии; кроме того, пехота могла отстать от корпуса, быстро продвигавшегося вперед. Колганов обещал доложить об этом командующему армией. Когда все вопросы были решены, он улетел.

Вскоре к нам прибыли командир 41-й кавалерийской дивизии полковник М. И. Глинский, комиссар дивизии старший политрук П. Т. Кутузов и начальник штаба подполковник П. И. Русс. Глинского я знал давно, еще по службе в Москве, когда он был в Особой кавалерийской бригаде, а я – в инспекции кавалерии. Я считал его опытным и смелым командиром, хорошим товарищем. Он и теперь сумел первым привести в корпус свою дивизию.

На другой день прибыли наконец представители 57-й и 75-й дивизий. Командира 57-й полковника И. И. Мурова я тоже знал с 1927 года, когда он учился в отделении командиров эскадронов на кавалерийских курсах в Новочеркасске. Он запомнился мне бодрым, жизнерадостным человеком. Теперь я с трудом узнал бывшего лихого комэска. Муров постарел, вид у него был какой-то растерянный, горло завязано бинтом. Говорил натужно и хрипло.

Муров сразу же заявил, что болен ангиной, участвовать в походе не может, и стал проситься в госпиталь. Не знаю, насколько серьезно он был болен, но я решил, что с таким настроением он не принесет пользы. Я отпустил его. Вместо него командование 57-й кавдивизией принял один из командиров полков полковник М. Н. Завадов-ский. Кстати сказать, ангину Муров лечил очень долго. Мы ушли в набег, потом прорвались в глубокий тыл противника, а его все не было. До марта 1942 года он так и не вернулся в дивизию.

Командир 75-й кавалерийской дивизии полковник В. А. Конинский, раненный в бою, находился в госпитале. В командование дивизией вступил начальник штаба полковник М. Э. Москалик. С ним мы тоже встречались – в 1940 году в Славуте на полковом празднике. Я был тогда начальником штаба 5-го кавалерийского корпуса. Москалик пригласил меня на праздник в свой полк, которым я командовал в 1922-1926 годах. Мы посидели теперь с ним, вспомнили прошлые дни, товарищей по службе. Вместе с Москаликом приехал комиссар дивизии полковой комиссар Привалов. Побеседовав с ними, я убедился, что они понимают свои задачи и настроены по-боевому.