![](/files/books/160/oblozhka-knigi-moy-taynyy-mir-135948.jpg)
Текст книги "Мой тайный мир"
Автор книги: Паулина Киднер
Жанр:
Природа и животные
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
![](i_010.jpg)
Глава третья
Крикет
![](i_011.jpg)
При том, что мы с мужем живем душа в душу, все-таки одно несовпадение есть. У нас с Дереком разные хобби. Я отдаю свое свободное время работе в Группе по защите барсуков, а Дерек… Угадали! Его хлебом не корми, только дай поиграть в крикет. Еще с мальчишеских лет он мечтал о карьере игрока-профессионала и день за днем только и делал, что лупил битой по мячу. К нему часто приезжает в гости кузен Брайан, тоже помешанный на игре, и тогда оба мужчины – два сапога пара, – чуть забрезжит рассвет, уже торопятся на поляну! Может, хоть непогода загоняет их под крышу? Так-то так, да только они сразу достают игру «Настольный крикет» и сражаются. Полагаю, Дерек недоволен тем, что ни один из его сыновей не унаследовал страсти к этой игре, зато три младших сына Брайана – Тимоти, Нейли и Николас – заядлые игроки чуть не с пеленок. Кто знает, может, вскорости мы увидим представителя семейства Киднер в составе сборной Сомерсета!
Вообще-то Дерек неплохо играет, хотя его мечте о профессиональной карьере не суждено было сбыться. Правда, подростком он играл за деревенскую команду, но, увы, крикет оказался несовместимым с фермерством. Сенокос-то ждать не может, а приходится он как раз на самый пик игрового сезона. К тому же заповедь фермера – делу время, потехе час, реальности получается и того меньше.
К середине восьмидесятых годов, когда вместо сена на фермах стали заготавливать силос (его заготавливают в более ранние месяцы года и гораздо быстрее, чем сено), Дереку стукнуло уже 35. Он решил – пока я окончательно не состарился, поиграю за команду Ист-Хантспилла. Вопрос был вынесен на семейный совет: ведь это означало, что все субботы Дерек будет пропадать на игровой поляне, и дойка ляжет на мои плечи. Я решила: ради любимого мужа могу и потерпеть! И нот уже куплен вожделенный белый костюм в комплекте с битой, перчатками, наколенниками и превосходной фуражкой. Ну, команда Ист-Хантспилла, встречай нового классного игрока!
Конечно, поначалу сказывалось то, что Дерек не выходил на поляну столько лет. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Случилась тут нечаянно беда, выкарабкавшись из которой он собрал всю свою волю в кулак и завоевал трофей «Лучший игрок года», чем несказанно гордился. А произошло вот что: кто-то из игроков мощным ударом запустил мяч прямо Дереку в рот. (Забегая вперед, скажу, что операция по протезированию зубов стоила 200 фунтов.) Удар поверг Дерека в такой шок, что все игроки сбежались посмотреть, не подвинулся ли он рассудком. Он весь обмяк и свалился на землю, проглотив при этом язык. Впоследствии он поделится своими смутными воспоминаниями: все, как идиоты, обступили его кругом, не зная, что предпринять. Тут инициативу взял на себя один из игроков, а именно Пол Гэсс, – он мигом сунул руку Дереку в рот и вытащил язык. Дерек и поныне глубоко благодарен Полу за быструю реакцию – если бы не Пол, он бы сейчас не разговаривал с нами… Еще Дерек помнит, как кто-то из команды крикнул Полу: «Остановись, что ты делаешь? Он же тебе руку откусит, видишь, в каком он состоянии?» – «Любопытно, чем бы он ее мне откусил», – сказал Пол уже после проделанной операции. То и говорить, хорошая игра крикет, но иногда может быть очень опасной. Так что самое правильное – надевать защитную маску, по которой сразу узнаешь профессионала.
Со своей стороны должна признаться, что считаю крикет самым скучным видом спорта, и на семейном совете я прямо Казала Дереку: иди играй, черт с тобой, только не вздумай меня таскать на матчи! То обстоятельство, что каждый из нас не до конца понимает интересы другого, оборачивается мелкими сварами и ворчанием…
Несколько лет назад мы ехали на праздник в Корнуолл. Внезапно Дерек увидел из окна машины несколько белых фигур на зеленой лужайке.
– Вот это да! – сказал он. – Тут, должно быть, матч в самом разгаре!
– Коли так, паркуйся и иди смотреть, а я посплю, – сказала я. Обстоятельства приучили меня к тому, что я могу закрыть глаза и заснуть в любых условиях. Каково же было разочарование Дерека, когда при ближайшем рассмотрении оказалось, что белые фигуры – это вовсе не игроки в крикет, а праздно разгуливающие белые индюки! Впрочем, для меня что игроки, что индюки – никакой разницы.
Примерно год назад ранней весной мой старинный приятель Майкл Вудс, консультирующий меня по барсучьей проблематике, спросил, не соглашусь ли я ему помочь при раскладке приманки для барсуков воскресным утром в Дорсете. Я охотно согласилась. Майкла пригласили на исследование, участка, где должна была пройти новая трасса: поскольку барсучьи норы теперь охраняются законом, предстояло выяснить, не придется ли переселять какие-нибудь барсучьи семьи, Все это делается по лицензии, выдаваемой или Английским обществом охраны природы, или министерством сельского хозяйства, продовольствия и рыболовства.
Если вновь проложенная дорога пересечет барсучьи тропки, немало животных могут погибнуть или получить увечья под колесами, а если какой-нибудь сердобольный водитель попытается свернуть в сторону, недалеко и до аварии. Выход – при прокладке дорог строить своеобразные туннели и приучать барсуков пользоваться ими. Таким образом можно спасти целые семьи барсуков. Если постройку туннелей заложить в проект, она обойдется недорого, а спасет, возможно, не только барсучьи, но и человечьи жизни.
При этом важно учесть две вещи. Во-первых, туннели должны быть проложены в точности там, где проходят барсучьи тропки. Если дорога длинная, то совершенно очевидно, что она пройдет по территории, занимаемой не одной барсучьей семьей. Значит, туннели должны быть построены на территории каждой семьи. Как распознать, где кончается одна территория и начинается другая? Хотите верьте, хотите нет, но это очень просто. Барсуки метят свою территорию по периметру, копая ямки и наполняя их пометом. Если же барсук вторгнется на чужую территорию, дело кончится дракой, возможно со смертельным исходом. Наблюдая за жизнью барсучьих семейств, Майкл прежде всего обходил территорию, выявлял все расположенные на ней барсучьи норы и наносил их на карту. При этом он помечал, что за норы: главные, второстепенные, дополнительные или заброшенные. Барсук не живет постоянно в одном гнезде, он меняет жилища в разные времена года. Скажем, нора, выкопанная близ кукурузного поля, используется им по преимуществу тогда, когда лакомый злак поспевает и отпадает необходимость шататься по лесным угодьям в поисках пищи. Тем не менее на территории каждого семейства есть одно главное гнездо, которое чаще всего используется и имеет обычно больше всего входов.
Но вот Майкл взял на учет все основные гнезда и теперь в течение какого-то периода раскладывает около них пищу. Для приманки используются земляные орешки, подслащенные сиропом, к которым примешиваются крохотные шарики (у разных гнезд – разных цветов). Идея заключается в том, что барсук, польстившись на приманку, скушает и меченые шарики. Иногда, правда, пережевывая пищу на ходу, он их выплевывает, и тогда по тропке тянется цепочка из этих шариков (точно как в сказке про Мальчика-с-пальчик!), но большую часть он все же проглатывает.
Что будет дальше, читатель догадается сам. В положенный срок барсук наполняет свежим пометом свои пограничные стол… – прошу прощения, ямы. Тогда наступает черед добровольных помощников, вооруженных палками и ножами, выведать, какого цвета шарики в тех или иных ямах, а значит, кому принадлежит данная территория. Майкл использует для этой цели нож для разрезания книг, большинство добровольцев – перочинные ножи, а один – даже столовый нож (я к такому на чаепитие не пойду, Боже упаси!).
Накануне означенного воскресенья я здорово простыла, но подводить Майкла мне не хотелось: все же в четыре руки дело спорится быстрее. Исполненная решимости пойти «на дело», я пачками глотала антибиотики и фунтами – конфеты от горла. И вот настал субботний вечер – я готовила бутерброды, чтобы взять с собой завтра в дорогу, а Дерек смотрел крикет (опять этот крикет!) по телевизору, время от времени отпуская реплики: «Куда тебе ехать с такой простудой», «Дождешься, схватишь воспаление легких», «Ты еще об этом пожалеешь» и т. п., перемежавшиеся с возгласами «Йе-ес!» и «О-о!» и выбрасыванием ввысь сжатых кулаков, что он проделывал после каждого удачно забитого мяча. Сие казалось мне весьма забавным, я не понимаю, как можно с такой живостью реагировать на столь медлительное действо, за которым к тому же наблюдаешь по телевизору, о чем и не преминула поведать своему благоверному. Дерек за ответом в карман не полез, – мол, каждому свое: кто-то проводит выходной, уставившись в голубой экран, а кто-то очертя голову и рискуя схватить ангину рвется копать навозные ямы. Крыть было нечем. После обмена любезностями мы прослушали программу новостей, а затем прогноз погоды, обещавший порывистый ветер, а возможно, и снег. Зная, какой упрямый характер достался мне от матери, Дерек счел за излишнее комментировать это сообщение.
Встреча с Майклом была назначена на восемь. Я проснулась от завывания ветра. Утра в эту пору еще темные – до весны еще далеко. Натянув на себя одеяло, я подумала, что Дерек говорил дельные вещи и мне лучше всего отлежаться дома. Но чувство вины вытолкнуло меня из постели и погнало по холодному коридору. Я механически зажгла газовый обогреватель и стала одеваться. Тут я вспомнила летний наплыв посетителей, каждый из которых не преминул заметить, как нам счастливо живется в этом старом доме без центрального отопления и как я не задумываясь с улыбкой соглашалась с этим! Теперь требовалось натянуть на себя жилет, вязаные колготки, шляпу и перчатки. Упаковавшись и по-прежнему кашляя, как старая ведьма, я покатила к Чеддеру на свидание с Майклом.
Я никогда не была «жаворонком» (кроме того периода, что проработала дояркой на ферме) – так не хочется вставать ни свет ни заря, особенно когда намаешься за предыдущий день. Но согласитесь, есть что-то завораживающее в картине, когда угрюмые облака расступаются перед светом нарождающейся зари. Ради этого хочешь не хочешь, а продерешь глаза. И вот я уже несусь по извилистой дороге через Мендип, в золотом свете фар видно, как зловеще раскачиваются на пронизывающем ветру голые ветки, но меня это ничуть не пугает.; А вот и Майкл – как всегда пунктуален. Он мой ровесник. Высокий, стройный, подтянутый, как и положено мужчине.! Шикарная борода и густая черная шевелюра с проседью посредине (в самом его облике есть что-то барсучье!).Страсть к исследованию природы приучила его быть «жаворонком».
В тот час, когда я еще нежусь в постели, он уже скитается по холмам, наблюдая оленей и прочую дикую живность. Вдобавок он мастерски владеет пером – только недавно его снарядили в командировку в Израиль для написания серии путевых заметок.
Правда, разговор начался не с барсуков. У Майкла забарахлила машина, и он спросил меня, нет ли случайно запасной шестерни. Погрузив к себе нужную деталь, Майкл саркастически заметил: как хорошо иметь попутчицей женщину, у нее всегда все есть! В ответ я прошлась по поводу его новой машины на гидравлической подвеске – у нее всегда что-нибудь да летит! По пути мы подобрали еще одного добровольного помощника и взяли курс на Дорсет. Погода портилась на глазах, и вскоре снежные хлопья так залепили ветровое стекло, что пришлось включить дворники. Я надеялась, что снегопад скоро пройдет; так оно и произошло, когда мы добрались до пункта назначения, где встретились еще с одним человеком.
Мы разделились на пары, вооружились каргами и разошлись по разным направлениям, сговорившись собраться в половине первого на ленч. Моим партнером был, естественно, Майкл. Чаще всего граница территории барсуков проходит по линии кустов, окаймляющих поля, поэтому в поисках «разметки» я двигалась по одну сторону линии, а Майкл – по другую. Но не успели мы пройти и нескольких шагов, как небесная канцелярия решила сквитаться со мной за невнимание к предупреждениям о плохой погоде и обрушила снежный заряд. Закутавшись как следует в шарф, я сказала Майклу, что, если так будет продолжаться, придется давать отбой: под таким снегом не увидишь ни следов, ни меток. Тот согласился.
По пути миновали молочную ферму. Вот пример безответственного хозяйствования: жидкое цементное тесто стекало в большой пруд, и даже снежные хлопья не могли закамуфлировать ветки умирающих деревьев, окружавших его. Загрязнение не только убило жизнь в пруду и разделяющих поля канавах, но и уничтожило росшие по их берегам кустарники, изгнав всю населявшую их живность. Даже если предпринять наги по остановке загрязнения, на восстановление природного баланса все равно потребуются годы. При всем моем чувстве фермерской солидарности, когда я сталкиваюсь с подобными вещами, мне стыдно за тех немногочисленных представителей фермерского сословия, которые допускают подобные вещи. Пусть таких меньшинство, но пресса-то считает – все такие, и подобное же впечатление складывается у широких кругов.
Пройдя ферму и продвинувшись дальше вдоль поля, мы свернули с дороги и последовали вдоль кустарников; стоило мне напасть на барсучий след, как я тут же окуналась с головой в раскапывание «кладов» в поисках цветных шариков (ох, видел бы меня за этим занятием Дерек!). Снег прекратился, сквозь тучи стало вяло проглядывать солнце, но оно не спасало от пронизывающего ветра.
– О-о! – раздался голос Майкла из-за кустов. – Я нашей твоего старинного приятеля.
– Неужели барсука? – недоверчиво спросила я.
– Нет, – сказал Майкл. – Одного из тех пернатых, в которых ты души не чаешь, – Сквозь кусты протянулась рука, а в ней замерзший голодный грач – вот-вот отлетит бедная душенька. Майкл и прежде приносил нам попавших в беду животных, очевидно предполагая, что я с радостью готов принять любого. Единственное, что могло спасти грача, был тепло, так что я быстро засунула его под куртку. Мы продолжали путь, и теперь я одной рукой ковыряла ножом в барсучьем помете, а другой прижимала пичугу к животу.
– Эге! – сказал серьезным тоном Майкл. – А вот и еще один.
Я заворчала. Конечно, то, чем я занимаюсь, – святое дело, но всему же есть предел. Тут из-за кустов показалась улыбающаяся физиономия Майкла:
– Да что ты, что ты. Я только пошутил.
Я не нашла ничего лучшего, как показать ему язык.
От ходьбы и работы в согбенном положении я согрелась и даже стала наслаждаться простором утренних полей и сознанием, что хоть ненадолго отвлеклась от повседневных забот на ферме: мне так редко удается просто пойти погулять! Увлекшись болтовней с партнером, я совершенно позабыла о граче, который между тем тоже отогрелся и пришел в сознание. От удивления, куда же это он попал, он громко крикнул. Не успела я сообразить, откуда крик, как сама исторгла такой вопль, что Майкл залился смехом. Неблагодарная птица так долбанула меня в живот, что мне захотелось схватить ее за хвост и вышвырнуть подальше. Но грач, кажется, успокоился, и мы продолжили наш маршрут. При этом Майкл пытался сдерживать смех, но у него не всегда получалось.
Время летело быстро, и вскоре настала пора возвращаться. К счастью, хозяйка ресторанчика, куда мы приехали обедать, любезно согласилась принять к себе на полдня крылатого постояльца – поместила его в картонную коробку и положила туда грелку, так что во второй половине дня работать было легче. Кое-где приходилось перелезать через ограды, интересно, как бы я полазила с птицей за пазухой. В одном из холмов барсуки устроили себе норы прямо в меловом слое, и горы нарытого ими мела виднелись издалека. Вторая половина дня оказалась приятнее, чем первая: ветер стих, и я стала чувствовать себя много лучше.
Двигаясь вдоль кустарников по другому краю того поля, де мы нашли грача, Майкл обратил мое внимание на канюка [3]3
Канюк, или сарыч обыкновенный (Buteo buteo), распространен в лесной и лесостепной полосе Европы и Азии. В настоящее время во многих странах охраняется.
[Закрыть], кружившего в небе и высматривавшего добычу. Теперь канюки стали более привычным зрелищем в наших небесах, а ведь в прошлом их численность дважды сокращалась катастрофически. В первый раз это произошло в начале столетия, и виной тому были пресловутые лесники, охранявшие дичь. После Второй мировой войны, когда число лесников резко уменьшилось, популяция канюков быстро восстановилась, но тут ее поджидала новая напасть – эпидемия миксоматоза у кроликов, являющихся их основной пищей. К несчастью, в наши дни дикие кролики оказались под угрозой еще какой-то опасной болезни; отразится ли это природное бедствие и на сарычах, покажет время.
Меня всегда изумляло, что столь крупная птица кружит в небесах почти без усилий, выбирая невидимые глазу восходящие потоки. На своих жестких широких крыльях, работая лишь кончиками, канюк возносится так высоко, что отслеживать его проще по раздающемуся с небес мяукающему зову, нежели визуально. И тут в моем мозгу мелькнула мысль: конечно, хорошо, что я спасла грача, но не отняла ли я тем самым только необходимый обед у канюка?
Майкл попросил меня выйти на середину поля и продемонстрировал, какие он отметил на карте места находок разноцветных шариков. Поле было огромным, и пройти по всему его периметру не представлялось возможным; Майкл предложил отправиться туда, где прежде была линия кустарников, которые ныне выкопаны, – там-то уж точно будут заветные клады цветных шариков! И вправду, вот она, череда ямок с шариками. Хотя кустарников давно не существует, граница барсучьих территорий не изменилась – барсуки из года в год ходят по одним и тем же тропкам и производят «разметку» границ по одним и тем же линиям. Даже если барсучья тропка, пересекающая поле, будет перепахана, точно по тому же месту пройдет новая. На карте, испещренной метками Майкла, возникала удивительная картина того, как складываются барсучьи владения.
Но вот последний участок пройден, и мы двинулись назад к машине. Майкл, скрытый кустарниками, шел по полю, по тянувшейся вдоль кустов узенькой тропке. Конечно же мы весело болтали друг с другом, не забывая о поиске барсучьих тропок. Тут я увидела даму бальзаковского возраста, приближавшуюся ко мне по дорожке; на поводке она вела колли. Кустарник тянулся по обеим сторонам, так что назревало столкновение лоб в лоб. Она смотрела на меня явно изучающе, и чем больше между нами сокращалось расстояние, тем явственнее она стремилась избежать встречи; казалось, мое присутствие ее нервирует. Когда мы поравнялись, я учтиво сказала «здравствуйте», она же слегла поклонилась и проскочила мимо.
Я покачала головой в раздумье, что ее так тревожит. Прошло еще мгновение, и вдруг она расхохоталась, вернулась и коснулась моей руки:
– Извините, что я не ответила на ваш поклон. Просто я смотрю, вы идете вдоль кустов и разговариваете. Я не знала, что по ту сторону кто-то есть, думала, может, у вас не все в порядке с головой.
Мы обе рассмеялись; из-за кустов до нас донесся смех Майкла, который слышал весь разговор. «Вот так-то, – подумала я, – Не один Дерек думает, что у меня не все дома».
В общем, я вернулась домой очень довольная – от простуды не осталось и следа, душа полна впечатлений великолепного дня, проведенного на природе, а под мышкой – коробка с грачом в комплекте с водяной грелкой. Ничего не попишешь – таков обычный день Паулины Киднер!
Если вы заядлый игрок в крикет, то лучшего места для проживания, чем Сомерсет, вам не найти, потому что Сомерсет – край ив, из которых делают биты для крикета. Здесь почти все поля окружены заполненными водой канавами, и там, где они сходятся, нередко встречаются небольшие пруды. А ведь столь милые сердцу заядлого игрока в крикет ивы так любят влагу!
Позвольте представить вам такого игрока – Джона Бека, члена команды Ист-Хантспилла. Он немного моложе Дерека и к тому же истинный джентльмен: непременно раскланяется со мною на любой встрече или вечеринке, а по ее окончании расцелует всем дамам руки. Впрочем, как-то мы с ним чуть не поссорились. Дело в том, что он – не только строительный мастер (и притом профессионал), но и превосходный мастер устраивать розыгрыши. Наилучшей шуткой у него считается следующая: звоня по телефону, изменять свой голос. Однажды он позвонил, видимо рассчитывая, что трубку возьмет Дерек, но к телефону подошла я. После непродолжительного разговора ни о чем он в конце концов спросил:
– Вы хоть знаете, кто звонит?
Я вынуждена была сознаться, что нет.
– Ну, парень из крикетной команды, – поддразнил он, – ну этот красавчик! Не узнаете? Ну, этот вот, который строитель.
Мне по-прежнему никакие идеи не приходили в голову.
– Ну как же так, Паулина! – проворчал он, давая понять, что обиделся, – Вы же должны были узнать меня по первым ноткам! – На мое счастье, в этот момент в комнату вошел Дерек, и я поспешила передать ему трубку. – А, Джон, извини, ради Бога!
Как-то рано поутру Джон отправился на поляну для крикета, чтобы посмотреть, все ли готово для матча, который был назначен на послеобеденное время: часто выясняется, что нужно еще скосить траву на удаленной части поля. Придя на место, он увидел, что кто-то запутался в сетях – при ближайшем рассмотрении это оказалась желто-коричневая сова. К счастью, она пробыла в ловушке недолго, но выглядела страшно растрепанной и успела изрядно проголодаться. Джон аккуратно высвободил ее из нейлоновых тенет, укрыл полотенцем и поехал за две мили к нашему Центру – вдруг ей требуется помощь! Мы поместили ее в загон с обогревателем отходить от стрессового состояния; ее огромные черные глаза пытливо оглядывали незнакомую обстановку. Затем она вскочила на большой обрубок пня, который нарочно стоял у нас к загоне, и широко растопырила пальцы с большими когтями, видимо желая почувствовать себя увереннее. Ее ноги, покрытые бледными перьями, казались одетыми в шаровары. Богатое убранство было по-прежнему взъерошенным, но даже в таком виде его обладательница выглядела величественно. Еще бы, тут и коричневый, и черный, и каштановый, и желто-бурый цвета! Усевшись на дневной отдых где-нибудь в развилке ветвей, она делается совершенно незаметной на фоне коры: оперение служит ей отличным камуфляжем. А безопасность ей ой как необходима: если хищница будет замечена днем, то ее окружат целые стаи птиц, начнут гнать прочь и уж, во всяком случае, помешают ее дневному отдыху. Сохраняя полную неподвижность тела, сова медленно поворачивает голову, ловя каждый необычный звук, и при этом медленно поднимает и опускает то одно, то другое веко. Огромные глаза сов видят даже при очень слабом свете. Они смотрят вперед, как и человеческие, но, в отличие от наших, неподвижны. Зато голова поворачивается и влево и вправо чуть ли не на 180 градусов, так что птица способна превосходно видеть, что творится у нее за спиной. (Вот бы и человеку так – сидишь за рулем, на заднем сиденье дети, и ты в любую минуту можешь повернуть голову на 180 градусов и цыкнуть, чтобы, не шумели!)
К счастью, все кости у нее оказались целы – она только изрядно наголодалась и устала, поэтому все, что требовалось, – это оставить ее в покое: пусть придет в себя. Мы продержали ее в загоне несколько дней – хотели убедиться, что происшествие не отшибло у нее аппетит. Проблема заключалась в том, что у нас в тот момент не было просторных авиариев, где можно было бы создать для птицы надлежащие условия. Когда мы время от времени вытаскивали сову из «больничной палаты», она летала как будто неплохо, но по-прежнему держала себя слишком спокойно. Тем не менее, поскольку она не страдала отсутствием аппетита, мы решили: время все залечит.
Следующий понедельник оказался очень суматошным днем. Дерек уехал распространять листовки с приглашениями на наши мероприятия, а я осталась на ферме – то одно, то другое. День почти прошел. Около пяти часов пополудни я приготовила салат. В котором часу мы усядемся его есть – не важно, лишь бы понравился.
Дерек вернулся около шести, и мы решили попить чаю, прежде чем продолжать оставшиеся дела.
– А обедать-то когда будем? – спросил Дерек.
Я предложила ему салат, сказав, что сама поем позже. Я могу долго работать и не есть, но уж если сяду, то после еды меня трудно заставить трудиться. Ничего не поделаешь, годы берут свое! Дерек тоже не был особенно голодным, так что согласился подождать. Но к десяти часам вечера на его лице столь явственно обозначились муки голода, что я со всех ног бросилась в кладовку, где у нас хранится картошка, а оттуда – к микроволновой печи, поскорее приготовить ее прямо в мундире. К кладовке примыкает «больничная палата», и, войдя за картошкой, я услышала, как сова хлопает крыльями – она явно просилась на волю. К тому же, стуча крыльями о стенки, она могла пообломать себе перья. Вернувшись к своему многострадальному супругу, дожидавшемуся меня в кухне, я обрисовала ему ситуацию.
– Как ты смотришь на то, – спросила я, глядя на своего милого умоляющими глазами, – чтобы не откладывая в долгий ящик отвезти сову обратно на поляну для крикета? Полюбуемся, как она улетит на волю, а потом вернемся и поужинаем. Отложив газету, мой дражайший встал из-за стола.
– Ну тебя с твоими животными! – фыркнул он, – У мужа маковой росинки во рту не было, а ты все свое!
Но через пять минут мотор уже фырчал. Дерек сидел за рулем, я держала завернутую в полотенце сову на коленях. Дорога до поляны очень узкая, так что мы ехали медленно; но вот наконец и металлические ворота. Там не было другого освещения, кроме луны да наших фар, но нам вполне хватало и этого. Тут до моих ушей донесся столь необычный звук, что я так и подпрыгнула.
– Что это?! – спросила я Дерека. – Ты слышал?
– Это у меня в брюхе бурчит, – вполне серьезно ответил он.
– Ничего страшного, – сказала я, стараясь сохранять непринужденность разговора. – Я посажу ее на ворота, и поедем домой.
Держа ее за тело так, чтобы она могла схватиться когтями за столб ворот, я медленно развернула полотенце. Мы замерли в ожидании. И в нашей нелегкой жизни бывают минуты наслаждения, а при виде птицы или зверя, возвращающихся в родную стихию, испытываешь настоящий душевный подъем.
Но на сей раз так не получилось. Сова попробовала взлететь, но, очевидно, у нее еще не до конца зажили крылья. Не будучи в силах набрать высоту, она упала в траву. Дерек машинально метнулся в попытке ее поймать, но она поднялась снова, пролетела короткое расстояние и – шлеп! Оказывается, сова, дотянув до края поля, шлепнулась в находившийся там прудик и плавала посредине, словно утка. У Дерека сперло дыхание – происшествие значило для него как минимум то, что ужин придется отложить на более поздний срок.
– Слушай, – сказала я сладким голосом, – не мог бы ты слетать домой и привезти сачки и пару фонарей?
Машина исчезла в ночи, а я безуспешно пыталась разглядеть, где же сова, – я надеялась только, что перья не намокнут так скоро. Ах, вот она где – добралась до торчащего из воды сучка полузатопленной коряги и сидит себе с комфортом. Прошло несколько минут, и Дерек вернулся.
– Ну как, видишь ее? – спросил он, выйдя из машины.
«Какой у меня хороший муж, – подумала я. – Он тоже переживает».
– Так не видишь? – переспросил Дерек, не дан мне ответить, – Утонула? Ну, раз утонула, поедем домой ужинать.
– Да нет, что ты, – сказала я. – Вон она, посредине. Постой, да ты, я вижу, привез только один сачок и один фонарь?
– Ты что, – резко парировал Дерек, – хочешь, чтобы я снова тащился домой и привез еще по одному?
– Да нет, что ты, что ты, – успокоила я супруга. – Как-нибудь справимся.
Но стоило нам сделать малейшее движение, как сова тут же перелетала на противоположный край пруда, всякий раз оказываясь вне пределов досягаемости.
Однако же не зря говорят: если долго мучиться, что-нибудь получится. В конце концов оба отважных ловца, исколотые шиповником и обожженные крапивой, мчали домой в компании до ниточки (вернее, до перышка) промокшей совы.
…В половине первого ночи я доедала последние крохи салата, а мой благоверный сушил сову феном. Все-таки я: иногда недооцениваю его преданность делу заботы о животных.
Опять-таки не зря говорят: на ошибках учатся. После того, как сова окончательно вышла из шокового состояния, мы надели ей на ногу кольцо и передали в Отдел дикой природы Общества покровительства животным, размещавшийся близ Таунтона. Там имелся просторный авиарий, где сова могла летать, набирая силу мускулов. Только когда мышцы крыльев восстановились полностью, сову нам вернули, и мы выпустили ее как полагается. Ничего, думали мы, когда-нибудь и у нас будет просторный авиарий, и если к нам будут попадать нуждающиеся в помощи пернатые, то мы сможем избавить их от стрессов, вызываемых перевозками.
…Летящая сова – зрелище фантастическое. Я вполне понимаю людей, желающих завести сову в качестве домашнего любимца, но куда большую отраду душе доставляет вид полета этой птицы в естественных условиях. Хочется сказать всем вышеупомянутым людям: коли вы действительно готовы заботиться о совах, не лучше ли направлять усилия на то, чтобы поддерживать их естественную среду обитания и воссоздавать ее там, где она утрачена?
Наверное, я чего-то недопонимаю в принципах, на которых зиждется братство игроков в крикет. Мне всегда казалось, что коль скоро вы – сплоченная команда, вам должно хватать такта не напоминать товарищу о его промахах, о которых он сам ряд бы забыть. В команде Ист-Хантспилла все несколько иначе – там только и рады посмаковать оплошности, допущенные тем или иным игроком. Пускай в шутливой форме, о все же, все же… Видимо, поэтому была учреждена премия, вручаемая на ежегодном банкете. Она называется… «Идиот года»!
Как ни грустно, но лауреатом этой премии дважды становился Дерек. Он в команде за «завхоза» и отвечает за то, чтобы все снаряжение, необходимое для игры, было в полной боевой готовности. Как только возникает нужда в битах, мячах или иных причиндалах, он ставит об этом в известность членов Комитета, а уже этот последний принимает решение о закупке новых. В первый год пребывания в должности он заметил, что нужен новый мешок для принадлежностей: имевшийся так и трещал по швам, точно сума нищего. Кроме того, требовалось несколько пар наколенников и кое-что еще. Поразмыслив, Дерек решил доложить о ситуации на очередном заседании Комитета. Как-то он пропустил две недели, передоверив мешок другому игроку; потом, за три недели до очередного заседания, мешок (и всю ответственность) ему вернули.
Заседания комитета проходят обычно в местном кабачке «Бейсон-бридж» – это говорит о том, что дела в команде идут хорошо. Председательствует сам Уоруик – он слишком важная персона, чтобы с ним спорить. С момента создания команды он самозабвенно и с энтузиазмом руководил ею, хотя и не всегда следовал правилам, которые сам же утверждал! За «спикера» у нас – Пол Гэсс, тот самый, который спас моего мужа. Когда он выступает, его слушают затаив дыхание. У него поразительные организаторские способности, он умеет устраивать мероприятия так, что денежки текут рекой. Правда, за это приходится терпеть его слабость – когда выпьет, воображает, будто он – великий Карузо. Всех членов Комитета волнует, чтобы Уоруик не слишком-то крепко брал в руки вожжи, и ему это совсем не нравится. Ведя заседание, он не менее трех раз в минуту смотрит на часы: скоро ли будет готов обед? Лэрри – мастак по художественной части. Он без ума от конкурса песен Евровидения, сам неплохо играет на гитаре, но от его пения мухи дохнут – часто он так и не заканчивает песню, освистываемый товарищами по команде. В Комитет входят также Майкл Белл, известный своими трезвыми рассуждениями, Йан и Расселл. Вот они расселись за столом, пришел черед держать ответ «завхозу».