![](/files/books/160/oblozhka-knigi-moy-taynyy-mir-135948.jpg)
Текст книги "Мой тайный мир"
Автор книги: Паулина Киднер
Жанр:
Природа и животные
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
…Эх, не будь таких преданных дикой природе людей, как Рей, его супруга Дорин и их сын Пол, сколько живых существ сгинуло бы ни за что ни про что! А так они повседневно наблюдают за жизнью зверей и в случае чего готовы прийти на помощь… Тем же вечером Рей отправился к той же норе и продежурил всю ночь – вдруг появится еще один осиротевший детеныш?! Нет, все было тихо. Для очистки совести он провел там еще один вечер. Больше детенышей не появлялось, и у нас осталась надежда, что Роузбад была единственной.
Рассказывают, что барсуки предают погребению своих усопших сородичей, замуровывая их в особых камерах, которые потом по многу лет не используются. Самой не приходилось видеть – за что купила, за то и продаю, – но тем не менее на следующий вечер труп барсучихи исчез. Могло ли так быть, что другие члены семьи затащили его в гнездо и там похоронили со всеми барсучьими почестями?!
Рей Реддиш – спаситель не только крохотного барсучонка. На его счету также и спасенная лебединая жизнь. Как-то он шел по берегу озерка и видит: лебеденок попался на перемет и отчаянно бьется, пытаясь вырваться. Рей, разумеется, сообщил в Общество покровительства животным, но его представитель задерживался с прибытием, и Рею стало ясно, что птенец окончательно покалечит себе горло.
Проблема заключалась в том, как до него доплыть. Все умел мистер Реддиш, да только плавал как топор. И тогда он приспособил, ввиду отсутствия других плавсредств, автомобильную камеру, привязав к ней веревку, чтобы его спутники (из коих никому не хотелось лезть в воду) потом подтянули его назад. Операция была рискованной – во-первых, рядом мать-лебедиха, а во-вторых, неизвестно, какое в том месте дно. Доплыв до лебеденка, он оборвал леску, оставив конец ее торчать из клюва, чтобы потом хирургу легко было найти крючок, и пустил птенца плавать – пусть немного успокоится.
Ну, разумеется, вскоре прибыли из Общества покровительства животным, поймали лебеденка и увезли его к ветеринару, а вдрызг промокший Рей попал домой, оставляя после себя цепочку луж. Дома супруга высказала ему все, что о нем думает, и вся эйфория от совершенного геройства мигом улетучилась…
Шесть барсучат в одной кухне – удивляюсь, как это мой супруг еще не прогнал меня! Уж на что я двужильная, и то тяну с трудом. Как только барсучата отвыкли от бутылочки, они стали искать, где лучше всего делать свои делишки – иначе говоря, где проводить «разметку» своих владений. Подавляющее большинство решило, что наилучшим местом будет собачья корзина, так что мы постоянно держали подле нее кипу старых газет. Однако Кэткин рассуждала иначе. Она обратила внимание, куда ходим мы, люди, – «кабинет задумчивости» помещается у нас в конце длинного коридора. Ну что ж – и ей хорошо, и нам хорошо, и посетителям забавно, как детеныш скребется в дверь кухни, прося выпустить; после этого барсучонок шествует к «кабинету задумчивости», куда дверь никогда не запирается. Правда, пользоваться ватерклозетом она не научилась – еще бы мы стали от нее этого требовать, в дикой природе таких удобств нет! Поэтому, как только под дверью «кабинета» появлялась маленькая лужица, мы тут же спешили с дезодорантом. Сделав свои делишки, она шествовала обратно на кухню и тыкалась носом в остальных барсучат, которые, как правило, спали без задних ног… Уж так получилось, что я особенно привязалась к Кэткин – то ли потому, что она была первой в этом сезоне, то ли потому, что оставалась самой маленькой из всех.
Чем старше они становились, тем шумнее становились их игры. В бесплодных попытках сберечь линолеумный пол в кухне я разбрасывала по нему каменные фигурки зверюшек, а то и кирпичи. По вечерам, когда посетители уходили, я открывала дверь, и вся шайка с шумом скатывалась по лестнице в сад – вот уж где раздолье для игр! – а затем в таком же порядке вкатывалась обратно наверх. В то время у нас гостила талантливая художница Джоанна Ричардсон – в течение многих вечеров она помогала мне следить за барсуками, которые имели привычку разбегаться в разные стороны.
Отучение детенышей от бутылочки знаменовало собой наступление тяжелых для меня дней. Привыкание к твердой чище требует времени, а в «переходный период» они на все горазды. Могут, например, сунуть нос в миску седой и пускать пузыри – это в лучшем случае, а в худшем – залезть в миску целиком и с ног до головы вываляться в предложенном угощен и и. Чаще всего они просто выбрасывали содержимое на пол и рылись в нем носами и лапами. А что вы хотите? Раз в есть в дикой природе посуда? У нас в полях и лесах жучки и червячки прячутся в земле, а не лежат в миске! Так-то оно: так, да мне от этого не легче: мыть пол в кухне приходилось по пяти раз на дню. Когда к нам приходили друзья и любовались живой кучкой, блаженно почивающей под креслом в до блеска вымытой кухне, им и в голову не приходило, какая катавасия начинается с их пробуждением. Впрочем, Дерек популярно и доходчиво просвещал наших друзей, прибегая также к помощи фотодокументов.
Как-то вечером я обратила внимание, что в кухне стадо чересчур тихо, а ведь каких-нибудь десять минут назад они азартно носились друг за другом, гоняя мяч! Дверь в сад была закрыта – значит, туда попасть они не могли; в ванной тоже никого не было, хотя они вполне могли заползти спать под старомодную эмалированную ванну на ножках. Куда ж они запропастились, черт возьми?!
Подходя к спальне, я услышала знакомое фырканье. Так вот вы где, голубчики, подумала я. В то время мы спали в комнате нашего сына, а в своей делали ремонт, так что всю мебель, в том числе поролоновый матрас с кровати, поставили к стенке. Я открыла дверь – и шесть фигурок, испугавшись внезапного появления человека, с фырканьем забились под; мебель. По всему полу были раскиданы кусочки желтого поролона – это барсучата, дорвавшись до матраса, растерзали его в клочья. Начали с середины, а изодрав центр, взялись за края.
– Что же вы наделали, негодники! – выдохнула я и рухнула на колени. Узнав мой голос, Акорн с видом триумфатора выбежал ко мне, держа в зубах кусок поролона почти с себя размером. Затем из убежища выскочила Соррелл, неся в зубах свой трофей, и перепрыгнула через Акорна; тут уж они всея повылезали и принялись резвиться, словно детишки в снегу.
Найдя большой мешок, я быстренько сложила в него «вещественные доказательства» (как вы успели заметить, не без помощи самих участников акта вандализма) и аккуратно поставила изувеченный матрас на место, закрыв зияющую дыру тряпкой. Всласть наигравшиеся детеныши уже откочевали в кухню и, утомленные, завалились спать под креслом.
В положенный час пришел ужинать Дерек и застал меня за изучением каталога спальных принадлежностей.
– Это еще зачем?! – изумился он.
– Да вот решила купить себе новый матрас. Сам знаешь, спина у меня пошаливает, а матрас совсем старый. Я вот думаю – уж коли мы затеяли ремонт в спальне, не приобрести, заодно и новый матрас, – прозрачно намекнула я.
– Прекрасная мысль, – кивнул Дерек.
В следующий день, когда мы смотрели телевизор, я решила, o пора играть в открытую.
– Никогда не знаешь, чего ожидать от этих барсучат! Вот взгляни, что они учудили сегодня!
– А что? – поинтересовался Дерек.
– Да посмотри, что осталось от матраса. Хорошо, что мы решили купить новый. Правда, Дерек?
Моему милому ничего не оставалось, как согласиться.
Последний парад мои питомцы устроили незадолго до того, как навсегда покинули кухню. Однажды в три часа утра сработала сигнализация от воров. К счастью, Дерек продолжал спать без задних ног, так что вскочила с постели одна я. Накинув ночной халат, я, как была, босиком кинулась к пульту и вырубила сирену. Горевшая на пульте лампочка показывала, что несчастье случилось на кухне. Я мигом туда.
Толкаю дверь и включаю электричество. В мерцании ламп дневного света вижу, как серые фигурки рысью устремляются под кресло. «Чувствуют, что нашкодили», – подумала я. Но нот лампы разгорелись и… глазам предстало зрелище, которого я не забуду никогда. Нашкодили… Это не то слово! У них тут был пир на весь мир! Кто-то из них исхитрился открыть буфет, где лежат бисквиты и печенье; пакеты были раскиданы по всему полу. Марципановый пирог им, видно, не понравился – он не был съеден, а только раскрошен. Крошки валялись ho всему ковру и на чехлах кресел.
Ну хорошо, положим, буфет просто открывается, но как они умудрились залезть в холодильник?! Не сумели добраться только до верхней полки. Два пакета рубца, которые мы имели неосторожность вынуть из морозильной камеры, равно как и бекон, сыр, сало, масло, паштет были частично слопаны, частично просто разбросаны по полу кухни. Наконец, кто-то из них овладел «последним редутом» – принялся жевать провод сигнализации. Выскользнув из разоренной кухни и закрыв дверь, я стала к ней спиной, моля Бога только об одном: хоть бы Дерек подольше поспал…
Убедившись, что он все еще дрыхнет, я медленно вытряхнула чехлы, подобрала обертки, пытаясь навести хоть какой-то порядок в этом хаосе. Как же отреагировала на это «шестерка отважных»? Она восприняла это как приглашение к продолжению забавы! Что ж, отчего бы не откликнуться? А главное, какие у этой тети аппетитные розовые пальчики, совсем голые. В этот момент я почувствовала, что с наслаждением передушила бы их всех! К счастью, они быстро устали, а я получил возможность вымыть пол. Я решила «танцевать» от двери, и пока я дошагала туда, на мои ступни налипла каша из бисквита, масла, крема и прочих вкусных вещей, которые, однако же, выглядели отнюдь не аппетитно… Первым делом я на цыпочках дошагала до ванной комнаты и тщательно соскоб лила эту вновь изобретенную «мазь для ног». Потом вымыла кухню, затем вымылась сама – и вернулась чистенькой в постель. С момента, когда я выскользнула из нее, до момента, когда я скользнула обратно, тело, делившее ее со мною, не повернулось ни на миллиметр.
Зато следующий день оказался более чем спокойным. Ни один из барсучат не выказал чувства голода – наоборот, у них, по всем приметам, явно разболелись животы. А мне их было ничуть не жаль. Ближайшие несколько ночей мы баррикадировали буфет и холодильник досками.
…Но самая главная проблема заключалась в следующем: существовала опасность, что мы не найдем места, чтобы выпустить всех. В прошлые два года мы в таких случаях держали детенышей в рукотворном гнезде, где Блюбелл была им за приемную мать; решили так же поступить и в этом сезоне. Даже если у Блюбелл будут свои детеныши – не важно, места хватит всем! Ну, а вырастут – и разбегутся сами.
Вздохнув с облегчением, что детеныши наконец-то навсегда покинут кухню, мы отгородили для них часть рукотворного гнезда бок о бок с Блюбелл и ее подружками. Пока пусть обе компашки привыкают, глядя друг на друга через проволоку, а то подерутся еще.
Когда мы переселяли барсучат из кухни в гнездо, то решили взвесить их, чтобы посмотреть, как они растут. А для этого, естественно, пришлось взять их на руки. И тут мы сообразили, что хотя они жили с нами в одном доме, у них до сих пор не было контакта с людьми (кроме, естественно, кормлений) – в этом просто не было необходимости. Жили в кухне, могли выбегать в сад; конечно, видели созданий на двух длинных ногах, которые кладут им пищу да еще расхаживают и шумят, но общались-то по преимуществу между собой. Только те, которых я кормила из бутылочки – Кэткин, Акорн и Соррел, – более-менее спокойно отнеслись к переезду на другую квартиру, остальные же до того испугались общения с людьми, что наложили на пол и вели себя как последние дикари, кто-то даже прокусил мне палец сквозь ноготь. А что? Не того ли я хотела – чтобы подрастали самостоятельно, при минимуме контакта с нами.
Две недели спустя мы решили, что шестерых барсучат и трех взрослых самок можно объединить – и ничего, прекрасно ужились друг с другом! Я пока еще держала их взаперти – пусть хорошенько освоятся с новым жилищем, но Блюбелл выпускала.
В это же время я стала замечать в ее поведении некие странности. Она сделалась более спокойной, чем прежде, все чаще забиралась ко мне на колени и клала морду на плечо – ей доставляло удовольствие так сидеть. Может быть, ей было неуютно в компании стольких барсучат в одном гнезде? Так нет же, она всякий раз, едва вернувшись, отправлялась по коридорам и «палатам» искать их.
Обычно дела шли так: я выпускала ее из гнезда, она сперва бегала по дому, обнюхивая все вокруг, а затем уходила в сад и в поля охотиться. Вечером, когда спускалась тьма, я приносила в гнездо еду для барсуков и подзывала ее издалека. Обычно я не успевала дойти до гнезда, как она бросалась мне навстречу и терлась о мои ноги. Я заметила, что она стала тяжело дышать, но мы по-прежнему делили радость от теплых вечеров, наполненных благоуханием цветов и трав. Она по-прежнему не страдала отсутствием аппетита и даже, по-видимому, съедала больше, чем прежде. Вообще мы клади в гнездо много пищи, чтобы быть уверенными, что взрослые насытятся и оставят сколько нужно на долю маленьких.
В это время ко мне приехала супружеская пара из Бельгии; они попросили разрешения сделать несколько снимков для журнала, поскольку писали статью о барсуках, которые приходят к людям в дом. Йоханн и Сантана провели у нас несколько вечеров подряд и сделали массу премилых снимков Блюбелл. Но вот в один прекрасный вечер, к моему изумлению, как только Йоханн сел на ступеньку, Блюбелл подошла к нему и укусила. Такое поведение для меня было в новинку – она никогда никого не кусала, даже имея детенышей. Было похоже, что она хочет находиться только со мной и не желает ничьего присутствия.
Хотя больше никаких симптомов беды не наблюдалось, я печенкой чувствовала, что она ведет себя как-то не так. На следующий же день я позвонила нашему домашнему доктору Стюарту.
– Вполне возможно, это просто перемены в личности, ответил тот, – Так, говоришь, она не страдает отсутствием аппетита? Что же тебя тогда настораживает?
– Сама не знаю, – ответила я, нахмурив брови, – но сердцем чувствую, что-то тут неладно. Она вдруг полюбила сидеть у меня на коленях, положив морду на плечо, – такого я ней раньше не замечала. А еще ее постоянно тянет к сливочному крему.
– Похоже, дело и в самом деле серьезное, – в шутку сказал он, но тем не менее почувствовал, что я сильно озабочена. – Пожалуй, мне и в самом деле стоит приехать взглянуть на нее. Возьму-ка я ее на рентген, окей?
Это был серьезный шаг. Блюбелл никогда не ездила в машине, ее даже никогда не сажали в ящик для перевозки. Но это единственный вариант, подумала я. Было бессмысленно звать кого-то на помощь, ибо это вызвало бы у нее еще большие подозрения. Я просто открыла дверь рукотворного гнезда и стала ждать. Как всегда, она выскочила наружу и потерлась о меня, делая на мне свою отметку; я тут же подхватила ее на руки, сунула в ящик и заперла, прежде чем она успела выскочить. Я чувствовала себя так, будто предала ее. Поставив клетку с драгоценным грузом на сиденье, я на полном газу помчалась к ветеринару.
Стюарт уже дожидался меня.
– Привет, Блюбелл, – сказал он и взял у меня из рук ящик, – Ну что ж, сегодняшний день ты проведешь со мной! – Глянув на меня, он сказал: – Я позвоню попозже. Не волнуйся, я уверен, все будет хорошо!
– Делай что хочешь, – сказала я милому айболиту, – и не бойся! Она не опаснее, чем любой ручной барсук.
Я знала – что бы он ни стал делать, Блюбелл непременно воспримет это как чуждое. Я и представления не имела, как: она на это отреагирует. Конечно, она была в талантливых у руках, и это меня в какой-то мере успокаивало, но все равно я чувствовала, что новости будут недобрые.
Когда Стюарт позвонил мне вечером, по первым же ноткам; я поняла, что не ошиблась.
– Боюсь, дело худо, Паулина, – мягко сказал Стюарт. – У нее тяжелая легочная инфекция, ей трудно дышать. Больше всего опасаюсь, как бы это не оказался туберкулез, я послал мазки на анализ. Может, я сгущаю краски, но ситуация все равно сложная. Если бы ты помедлила с приездом еще три-четыре дня, ее уже не было бы в живых.
У меня сделались спазмы в горле. Я подняла глаза к потолку, отчаянно сдерживаясь, чтобы не заплакать, но все же спросила, что делать дальше.
– Полагаю, с тобой ей будет веселее, – сказал Стюарт, – но посади ее в загон-«лечебницу» – там тебе легче будет наблюдать за ней. Запомни: по одному уколу в область шеи в течение семи дней. Справишься?
– Да, конечно, – ответила я. – Справлюсь.
– Нам остается дожидаться результатов анализа. Если это чахотка, антибиотик тут не поможет. Боюсь, Паулина, ты была права – ей очень плохо.
Я немедленно полетела к Стюарту и забрала Блюбелл домой. Она придирчиво обнюхала загон-«лечебницу», хотя один раз в жизни ей довелось там побывать… Нет, не в качестве пациентки. Просто я как-то наводила там порядок, и она зашла ко мне поиграть! Я постелила ей большое одеяло и зажгла лампу для тепла. Тут я имела неосторожность сесть на пол, а она влезла ко мне на колени… Зарывшись лицом в ее шкуру, я дала волю слезам.
Только позже я сообразила, как долго тут сижу, – Дерек небось голову потерял, куда же я могла запропаститься. Я аккуратно положила барсучиху на одеяло и пошла прочь из загона. Думая, что ей тоже надо выйти, Блюбелл устремилась за мной. Я едва успела защелкнуть перед ее носом дверь.
Наблюдая за ней сквозь смотровое окошко, я увидела, как она прислонила ухо к стенке – ушла ли я? Потом подняла лапу и стала царапаться в дверь. Потом стала царапаться обеими, явно поняв, что ее оставили. Но сил у нее хватило ненадолго, и она вернулась к своему одеялу. Понюхала, забралась под него с головой и уснула. Она явно устала за день.
…Прежде чем ложиться спать, я еще раз заглянула к ней в загон. Увидев, как она блаженно растянулась на спине поверх одеяла, подставив пузо теплому потоку лучей, я почувствовала себя счастливее. Ей явно было хорошо – что ж, все, что могла в тот день, я сделала.
Я глянула в окошко соседнего загона, где жительствовал мистер Достопочтенный Барсук – пока жара не спадет, выпустить его не удастся.
– Ничего, дружище, – тихо сказала я ему. – Синоптики обещают перемену погоды, и ты выйдешь на вольные просторы!
– Конечно, теперь, когда он полностью отошел, тяжело было видеть его в четырех стенах загона. Но что делать: только дождик поможет ему обрести свободу.
Следующие дни несколько подняли мне настроение. Складывалось впечатление, что лечение шло Блюбелл на пользу, к тому же пришедшие два дня спустя результаты анализов отмели подозрение на чахотку. Как хорошо, подумала я, что догадалась вовремя свозить ее к врачу!
Неделю спустя приехал сам Стюарт.
– Ну, как там моя любимая пациентка? – спросил он, потрепав ее по загривку, – Она ведь держалась молодцом, когда была у меня в операционной! Колин (другой ветеринар хирург) был так рад поносить ее на руках! Ты говорила, она может испугаться – да что ты, она вела себя превосходно!
Он прослушал ей сердце.
– Похоже, она чувствует себя гораздо лучше.
– Могу я пустить ее ко всем остальным?
– А почему нет? – промолвил айболит. Он был так же рад, как и я.
Под вечер я открыла дверь рукотворного гнезда и пустила туда Блюбелл, которая тут же кинулась к себе в «палату». Все детеныши, как один, столпились вокруг нее, приветствуя многоголосым хором. Акорн и Тэнси «пометили» ее мускусным запахом, а Кэткин в волнении прыгнула ей на спину, а оттуда на голову. Забравшись в самую большую «палату», Блюбелл зарылась в солому – она была так счастлива, что снова оказалась дома! Все шестеро прижались к ней – расчесывали ей шерсть, отпихивали друг друга, соревнуясь за право быть ближе к ней, и наконец успокоились. Я не могла налюбоваться на это зрелище – Блюбелл и шестеро прижавшихся к ней приемных детенышей – в одной «палате», а Клавер и Сноудроп – в соседней!
Но вот наконец-то природа смилостивилась, и хлынули долгожданные дожди. Целую неделю хлестало не переставая, так что даже водосточные трубы ревели от потоков воды, низвергавшейся в наш мощенный старинным кирпичом двор. Выгоревшие на солнце бурые пустоши в мгновение ока облачились в ярко-зеленый наряд, будто и не расставались с ним никогда. Все вокруг блестело, теплый летний воздух был напоен свежестью.
– Ну что, старина, – сказала я Достопочтенному Барсуку, – погостил, пора домой!
Меня иногда спрашивают – как вам удается изловить крупного пожилого барсука, если вас к нему вызывают. Но, это-то как раз нетрудно, потому что зверь обыкновенно бывает болен и слаб. Самое смешное начинается, когда он выздоравливает, набирает хорошую форму, а порой – и излишний вес.
Вот тогда поди попробуй запихать его в ящик, чтобы отвезти домой, на волю вольную!
Держа ящик наготове, я деликатно заманила барсука в угол и, сцапав за загривок, сунула в ящик с открывающейся сверху крышкой. Теперь единственная трудность – закрыть на задвижку, пока он не успел выскочить наружу.
Слава Богу, Достопочтенный Барсук оказался податливым – его удалось усадить в ящик с первой попытки. Мы с Мэнди погрузили ящик на сиденье – и вскоре домчали до фермы, где страдальца нашли пару месяцев назад. Хотя в машине он держал себя удивительно спокойно, стоило нам поставить ящик на траву, как он узнал родимые поля и леса и стал рваться наружу! Аккуратно открыв крышку, Мэнди отскочила назад. Зверь, ни секунды не колеблясь, выпрыгнул из ящика и помчался туда, где сквозь кустарник тянулась барсучья тропа. Я так радовалась, что он снова дома, и как бы хотелось, чтобы больше ничего печального с ним не случалось!
Не надо объяснять, как обрадовались дождю барсучата: истосковавшиеся по влаге червяки повылезали на поверхность, а моим питомцам только этого и надо было – охотничий сезон открыт! Акорна, например, было за уши не оттащить от пруда. Нередко он с великим наслаждением плавал по периметру и нырял за водяными жуками. Иногда он даже усаживался посредине – где мелко – и принимался прихорашиваться: я ли не удалец, я ли не молодец! Меня бы на конкурс красоты среди барсуков, жаль только, что такого нет! Те трое, которых я выкормила из бутылочки, приходили ко мне по-прежнему, но остальные были куда более осторожными, и наблюдать за ними я могла только через стекла, когда они находились у себя в «палатах».
По вечерам я брала домой Блюбелл. Но внезапно в ее поведении открылась пугающая странность: она начала проявлять агрессивность по отношению к Симону и Дэниэлу, которые были дома на летних каникулах. А впрочем, я тогда нашла этому объяснение – она, как и прежде, хотела только моего общества и больше ничьего.
Всегда, когда я выводила ее для встреч с посетителями, она проявляла удивительную деликатность по отношению к детям. Но как-то раз случился сбой. У нас в рукотворном гнезде находилась группа из 30 человек; она вышла, стала тереться о ноги людей и давала себя погладить. Пока мы беседовали, вошла супружеская пара с двумя маленькими детьми. У одного из них в руках были конфеты, и моя милая Блюбелл, почуяв вкуснятину, направилась к ребенку, предвкушая угощение. Но другой мальчик до того испугался, когда она стала приближаться, что с ним случилась истерика, и он вскочил на стул. Не меньше перепугалась и сама Блюбелл, но прежде, испугавшись чего-то, она забиралась обратно «палаты»; на сей же раз она устремилась в погоню за беднягой.
Я, конечно, схватила ее за шкирку, запихнула обратно в гнездо и заперла дверцу – так она подскочила к дверце и принялась; отчаянно царапаться. Слава Богу, ребенок отделался, как пишут в сводках происшествий, легким испугом. Родители оказались очень понимающими и сами высказали предположение, что ребенок криком напугал барсучиху. Я мысленно поклялась, что больше никогда не подпущу Блюбелл близко к людям.
Как только публика ушла, я сразу бросилась звонить Стюарту:
– Прости, ради Бога, но, по-моему, опять что-то не так. Блюбелл выглядит хорошо, шкурка лоснится, не потеряла ни фунта веса, но сделалась очень агрессивной.
Стюарта не надо было упрашивать осмотреть ее. Хотя всего месяц назад анализы не вызывали опасений, он как настоящий врач не мог игнорировать мои подсознательные чувства.
И снова мне пришлось злоупотребить ее доверием – так я считаю! – и сунуть в ящик. Нести ее было не так легко – она весила около сорока фунтов [9]9
Более 18 килограммов.
[Закрыть].
– Ну, – сказал Стюарт, позвонив сразу, как только я вернулась, – оказывается, ты не зря меня предупреждала! Я, идиот, не послушался, и вот зашиваю себе палец!
…Когда Стюарт стал давать ей наркоз, Блюбелл предприняла первую попытку цапнуть его «по-дружески» (как выразился сам Стюарт), так что он решил увеличить дозу. И жестоко поплатился за это: Блюбелл прокусила ему палец у самого сустава… Уже после, когда все было кончено, он признался, что в тот момент усомнился в возможности скорбного исхода… Но от судьбы не уйдешь…
– Мужайся, Паулина. Ей снова очень плохо. Легкие еще хуже, чем в первый раз. Единственное, что можно предпринять, – вводить более сильные дозы антибиотиков в течение более продолжительного периода.
Мы уже убедились в практической невозможности введения барсучихе лекарств через рот. У барсуков столь острое чутье, что их не заставишь съесть даже саму лакомую пищу, если к ней примешано лекарство.
– Проблема заключается в том, – сказал Стюарт, – что она стала крайне опасной. Я не хочу, чтобы уколы делала ты. Она ведь крупная барсучиха и, пожалуй, натворит бед.
– Знаешь, Стюарт, – ответила я, в полной мере отдавая себе отчет в том, что только что услышала. – Если кто-то и сможет делать прививки Блюбелл, так только я. Ну, а если ничего не выйдет, придется усыплять.
– Заберешь ее, когда у меня все будет готово. Я подготовлю все антибиотики и инструкции. Но в любом случае, Паулина, помни об осторожности! – предостерег меня Стюарт.
– Милая Блю, – сказала я, когда привезла барсучиху назад и поместила в загон-«лечебницу», – Что же мне с тобой делать?!
Барсучиха, как всегда, подошла и положила голову на колени, но я поняла, что она уже не доверяет мне так, как раньше. Поглаживая ей головку, я думала о будущем.
Я делала ей уколы в течение трех недель ежедневно, и самым тяжелым днем был первый. Она, дрожа, забилась в один угол, понимая, что я собираюсь что-то делать с нею, а я, дрожа, – в другой, не понимая, что она хочет сделать со мной. Прежде я угощала ее сливочными пирожными, и благодаря этому она позволяла делать себе инъекции; но теперь ее доверие ко мне было утеряно, и мне пришлось накрыть ее одеялом, чтобы ввести лекарство. Когда я убрала одеяло, Блюбелл – в первую секунду – хотела броситься на меня, но расслабилась и улеглась на своей постели. Она не могла понять, почему ей так трудно дышится и вообще все требует больших усилий.
Тем не менее мало-помалу мы восстановили доверие друг к другу. Я делала уколы, чистила загон и никого к ней не подпускала. В результате лечения ей снова стало получше, да и аппетит оставался зверский. Стюарт посоветовал мне кормить ее до отвала; еду для нее я хранила в ящике для мороженого, так она иной раз умудрялась слопать за день целый ящик. По прошествии какого-то времени мне стало казаться, что дела пошли на поправку. Стюарт объяснил, что при легочных инфекциях не меньший ущерб наносится в процессе выздоровления при рубцевании мягких тканей, чем при самой болезни. Требовалось запастись терпением – и ей и мне.
Кэткин – может быть, потому, что Блюбелл неведомо куда пропала – нашла способ удирать, и по вечерам мы часто видели ее на лужайке. Если никто не обращал не нее внимания, она приходила под утро к рукотворному гнезду, садилась возле двери и ждала, чтобы ей открыли. Ну не плутовка ли?
…После трехнедельного курса инъекций и заключительного рентгеновского обследования забрезжили надежды на исцеление, и я вернула Блюбелл в рукотворное гнездо. Теперь, когда она снова стала связующим звеном между нами и барсуками, мы решили открыть ворота и предоставить им свободу.
Очень радостно мне было видеть после стольких тревог и трудов, как Кэткин крутится вокруг меня, а Блюбелл снова резвится и гоняется за нами! Туманными сентябрьскими вечерами я наблюдала только силуэты других барсуков, охотившихся возле линии кустарников, но уже не подходивших ко мне так доверчиво, как Блюбелл и Кэткин; тем не менее они по-прежнему считали ферму родным домом.
Гнездо, которое Блюбелл выкопала для себя в саду, было существенно расширено, и барсучье семейство жило то в рукотворном гнезде, то в настоящем. Тропки, ведущие к этому последнему от ближайшего амбара, оказались усыпанными соломой – это барсуки таскали ее себе для постели, заодно утверждаясь в правах хозяев территории. Теперь я снова могла гулять в окрестностях фермы в сопровождении моей милой Блюбелл и Кэткин. Как я была счастлива!
Тем временем поступил еще один сигнал, позвавший нас с Дереком в путь: звонили с соседней фермы, где нашли покалеченного барсука. Его пока поместили в сарае, за небольшой дощатой загородкой. Отловить барсука в его временном убежище оказалось несложно: из-за ран животное совсем обессилело. Мы привезли его к себе на ферму, поместили в «больничную палату», и Дерек бросился звонить ветеринару: пусть решает, что с ним делать. Глядя в окошко, я увидела у него на ноге страшную рану, полученную в борьбе за территориальные владения. Рана так и кишела личинками. Измотанный и истерзанный барсук двинулся под свет лампы и повернул ко мне морду. В первый раз в жизни я как следует вгляделась в его лицо (если так можно сказать о звере!). Шрам на носу и розовые крапинки говорили о том, что передо мной не кто иной, как Достопочтенный Барсук. Эх я, старая копченая селедка! Столько вложила в него сил и души, берегла его, пока стояла засуха, – и ради чего? Чтобы снова обречь его на физические страдания и на боль, ведомую всякому изгою, будь он зверем или человеком?! Мы повезли барсука к ветеринару – в последний путь, и всю дорогу я кляла себя за то, что обрекла животное на муки. Кто я такая, что вообразила, будто могу пересилить природу?
…Прошло всего несколько дней, и как-то вечером я отлучилась по делам – прихожу, а у моего порога сумка. Я уже почти догадывалась, что там. Люди иногда приносят нам найденных на дороге мертвых барсуков. Мы расстегнули сумку – точно, мертвый барсук, точнее, барсучиха, засунутая головой вниз. Она была еще теплая, значит, погибла только что. Я вытащила труп – и увидела удивительную по красоте юную головку… Хотя смерть зверей – неизбежная составляющая моего жизненного пути, к ней никогда не привыкнешь. Но эту головку я узнала сразу же. Это была моя Кэткин! Ее сшибла машина совсем неподалеку от фермы. Как мало суждено ей было прожить на свете…