Текст книги "Вопрос и ответ"

Автор книги: Патрик Несс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

17
ТЯЖКИЙ ТРУД

[Тодд]

Это звук и в то же время не звук, невозможно громкий – кажется, что барабанные перепонки лопнут, если слушать его ушами, а не просто чувствовать в голове. Все вокруг белеет – при этом ты не просто слепнешь, а заодно глохнешь, немеешь и превращаешься в льдинку. Боль идет откудато изнутри, такшто от нее не защититься – это как жгучая оплеуха прямо по самой твоей душе.

Так вот что чувствовал Дейви, получая затрещины от мэра…

Причем это слова.

Слова.

Как бутто все слова разом запихивают тебе в голову, и весь мир орет на тебя: ты ничтожество, ничтожество, ничтожество, и этот вопль вырывает из тебя твои собственные слова, точно волосы, а заодно и кожу сдирает…

Вспышка слов, и я – ничтожество.

Ничтожество.

Ты ничтожество.

Я падаю на землю, и мэр может делать со мной что угодно.

Не хочу даже говорить о том, что происходит дальше.

Половине солдат мэр велит охранять лечебный дом, а остальные тащат меня в собор. По дороге он молчит, а я умоляю его не трогать Виолу и кричу и бьюсь в истерике, обещая выполнить любые его требования, только пусть он не тронет Виолу.

(заткнись, заткнись)

В соборе он снова привязывает меня к стулу.

И велит мистеру Коллинзу прогуляться.

А потом…

Не хочу об этом говорить.

Потомушто я плачу, умоляю, твержу ее имя, блюю и снова плачу, и все это так ужасно и так стыдно, что лучше не вспоминать.

А мэр просто молчит. Нарезает круги по залу и молча слушает мои вопли, мои мольбы.

Но прежде всего – слушает мой Шум.

А я убеждаю себя, что кричу, воплю и молю с одной целью – скрыть в Шуме ее слова, уберечь ее, не открыть мэру самого главного. Я уговариваю себя кричать и молить как можно громче, чтобы он не услышал.

(заткнись)

Вот что я себе говорю.

И больше об этом – ни слова.

(черт, да заткнись же!)

Когда я возвращаюсь в башню, мэр Леджер не спит и ждет меня. Хотя я почти не соображаю, мне всетаки приходит в голову мысль, что без Леджера тут не обошлось. Но он так искренне взволнован и приходит в такой искренний ужас от моего вида, что я просто медленно оседаю на кровать и не знаю, что думать.

– Они даже входить не стали, – говорит он у меня за спиной. – Коллинз молча открыл дверь, быстро оглядел комнату и тут же запер меня снова. Как бутто знал.

– Да, – говорю я в подушку. – Конечно, знал.

– Я тут ни при чем, Тодд, – тут же добавляет он, читая мои мысли. – Клянусь! Я бы никогда не стал помогать этому человеку.

– Да оставьте меня в покое! – бормочу я.

И он оставляет.

Уснуть не получается.

Я горю.

Горю от понимания, как легко меня поймали в ловушку, как легко оказалось использовать Виолу против меня. Горю от стыда за то, что плакал под пытками (заткнись). Горю от боли новой разлуки, ведь мы поклялись друг другу не расставаться, и от ужаса перед неизвестностью – что с ней теперь будет?

Мне плевать, что будет со мной.

Наконец встает сонце, и я узнаю, какое мне назначили наказание.

– Вперед, ушлепок!

– Заткнись, Дейви.

Наша новая работа – сгонять спэклов в группы и отправлять на строительство новых зданий на территории бывшего монастыря. В этих зданиях они будут жить зимой.

Наказание заключается в том, что я работаю вместе с ними.

А Дейви всем заправляет.

И у него новенькая плетка.

– Давай! – кричит он, охаживая меня ею по плечам. – За работу!

Я резко оборачиваюсь – все тело болит и горит огнем.

– Еще раз ударишь меня этой штукой, глотку порву!

Он улыбается во все зубы, его Шум ликует.

– А ты попробуй, мистер Хьюитт!

И смеется, гад.

Я опять берусь за лопату. Спэклы в моей группе не сводят с меня глаз. Я не спал всю ночь, пальцы сводит от утренней стужи, и я, не выдержав, ору на них:

– За работу!

Они перецокиваются друг с другом и снова начинают копать землю голыми руками.

Все, кроме одного, который смотрит на меня чуть дольше остальных.

В ответ я смотрю на него, мой Шум клокочет и шипит от ярости. Он не обращает на это внимания, изо рта поднимается пар, в глазах вызов. Он показывает мне запястье, как бы представляясь – можно подумать, я не знаю, кто он, – и продолжает неспешно работать.

1017-й – единственный, кто нас не боится.

Я беру лопату и со всех сил вонзаю в землю.

– Ну что, нравится? – окликает меня Дейви.

Я вставляю в свой Шум пару ласковых.

– О, моя мать давнымдавно умерла, – отвечает он. – Как и твоя. – Грубый смех. – Интересно, в жизни она была такой же болтуньей, как и в своем дурацком дневничке?

Я выпрямляюсь, мой Шум полыхает красным.

– Дейви…

– А то в дневничке прям несет!

– Когда-нибудь, Дейви, – выплевываю я, чувствуя, как от моего раскаленного Шума почти дрожит воздух, – я с тобой такое сделаю…

– Что же, мальчик мой? – спрашивает мэр, въезжая в ворота на Морпете. – Вашу ругань с дороги слышно. – Он поворачивается к Дейви: – А ругаться – не работать.

– Они у меня работают, па! Еще как работают! – Дейви кивает на участки.

Это правда. Всех спэклов поделили на несколько команд по десять и двадцать человек и равномерно распределили по монастырским владениям – кто-то разбирает внутренние каменные перегородки, кто-то копает землю. Остальные разносят выкопанное по другим участкам. Моя группа уже почти закончила рыть траншею под фундамент первого здания. Я работаю лопатой. Спэклам приходится копать голыми руками.

– Неплохо, – говорит мэр. – Очень хорошо.

Шум Дейви так раздувается от гордости, что мне за него стыдно. Никто на него не смотрит.

– А ты как, Тодд? Как идет твое утро?

– Умоляю, не трогайте ее, – говорю я.

–  Умоляю, не трогайте ее! – передразнивает меня Дейви.

– Последний раз повторяю, Тодд, – говорит мэр, – я не собираюсь причинять ей вред. Я только хочу поговорить с ней. И планирую сделать это прямо сейчас.

Мое сердце чуть не выпрыгивает из груди, Шум вскидывается.

– О, ему не нравится, па! – говорит Дейви.

– Тихо, – осаживает его мэр. – Тодд, ты еще не захотел мне что-нибудь рассказать? Чтобы мой визит к Виоле прошел как можно быстрее и безболезненней для всех?

Я сглатываю.

А мэр просто смотритна меня, смотрит в мой Шум, и у меня в голове складываются слова «Прошу, не трогайте ее», сказанные моим и его голосом одновременно. Они пролезают во все щели, суются туда, куда не просят, пытаются открыть запертые двери, перевернуть все камни и пролить свет на то, что должно оставаться в тени, прошу, не трогайте ее, – снова и снова, такшто в конце концов меня прямо подмываетсказать (океан),я уже сам хочу отпереть эти двери (океан),хочу выполнить все его требования, потомушто он прав, прав по всем статьям, и кто я такой, чтобы сопротивляться…

– Она ничего не знает, – дрожащим голосом повторяю я, почти задыхаясь.

Мэр выгибает бровь:

– Ты чем-то взволнован, Тодд? – Он подъезжает поближе. Сдавайся, говорит Морпет. Дейви видит, что все внимание мэра обращено на меня, и даже издалека я слышу ревность в его Шуме. – У меня есть одно верное средство от волнений, Тодд.

Он смотрит мне в глаза.

Я – круг, круг – это я.

Эти слова извиваются в моем мозгу, бутто червяки в яблоке.

Снова и снова, прямо внутри меня.

– Что это значит? – еле выговариваю я, потомушто от тяжести этих слов мне трудно даже пошевелить губами.

А потом раздается звук.

Какой-то вой в воздухе, высокий гул, непохожий на Шум, а похожий на жужжание огромной пурпурной пчелы, которая хочет тебя ужалить.

– Что за… – роняет Дейви.

И мы все оборачиваемся, глядя в дальний конец монастырских владений, поверх стены…

Бззззз…

Звук летит с неба как бутто по дуге, высокий и пронзительный, из леса за монастырем, а за ним вьется дым. Вой становится громче, а дым – гуще и черней.

Мэр вытаскивает из нагрудного кармана бинокль Виолы и смотрит вдаль.

Я пялюсь на бинокль, Шум клокочет вопросами, на которые мэр не обращает внимания.

Видать, Дейви нашел их на холме и принес отцу.

Я стискиваю кулаки.

– Не знаю, что это, – говорит Дейви, – но оно летит к нам.

Оглядываюсь. Штуковина достигла высшей точки дуги и устремилась вниз.

К монастырю.

Бззззз…

– Надо убираться отсюда, – говорит мэр. – Это бомба.

Бросив плетку, Дейви кидается к воротам. Солдаты на стене начинают спрыгивать на землю. Мэр готовит коня, но поводья пока не дергает – хочет посмотреть, куда именно упадет бомба.

– Трассирующая, – с интересом и удивлением говорит он. – Устаревший и почти бесполезный снаряд. Использовался на войне со спэклами.

Бззззстановится громче. Бомба падает, постепенно набирая скорость.

– Мэр Прентисс?

–  Президент, – поправляет он меня, как завороженный глядя в бинокль. – Громкий и заметный снаряд. Слишком заметный для тайных диверсий.

– Мэр Прентисс!!! – Мой Шум от страха ревет все громче.

– Раньше в городе взрывали только фугасы, так почему…

– БЕГИТЕ! – ору я.

Морпет трогается, а мэр удивленно смотрит на меня.

Но я не к нему обращаюсь.

– БЕГИТЕ!!! – воплю я и машу рукой и лопатой на ближайших спэклов, спэклов с моего участка.

Участка, на который скоро упадет бомба.

Бззззз…

Ничего не понимая, они молча глядят на падающий снаряд.

– БЕГИТЕ! – продолжаю орать я, рисуя в Шуме взрывы, огонь, кровь и кишки – пытаясь показать, что случится, когда бомба упадет. – HET, ДА БЕГИТЕ ЖЕ!!!

Наконец до них доходит, и спэклы понемногу начинают разбегаться в стороны – может, их просто напугали мои крики и лопата, но главное – они уходят, а я бегаю за ними с лопатой. Солдаты тоже несутся по стенам, кто-то спрыгивает на землю. Мэр подъехал к воротам и готов умчаться в любую минуту.

Но пока он наблюдает за мной.

– БЕГИТЕ! – кричу я, разгоняя спэклов с центра поля.

Наконец последние перебираются через внутреннюю перегородку, я прыгаю следом и оборачиваюсь, чтобы посмотреть на взрыв…

Но вижу 1017-го, он все еще стоит посреди участка и непонимающе глядит в небо.

Бомба летит ровнехонько в него.

Не успев даже подумать, я одним махом одолеваю перегородку и…

Ноги сами несут меня по траве…

Перепрыгивают через траншеи…

А бомба все воет…

Все громче и ниже…

1017-й заслоняет глаза от сонца…

Почему он не бежит?..

Бух-бухтопают по земле мои ноги…

А сам я приговариваю: «Черт, черт, черт…»

БЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗ

1017-й не смотрит на меня, не видит меня…

Я врезаюсь в него со всего разбега, сбиваю с ног и чувствую, как воздух вышибает у него из легких; мы летим над травой, катимся кубарем по земле и падаем в неглубокую канаву, когда невероятный, неописуемый, титанический…

БУМ

съедает в один звуковой присест всю планету

уничтожая любой намек на мысль или Шум

хватая твой мозг и разбивая его вдребезги

высасывая весь воздух и унося его прочь

швыряя в нас тяжелые твердые комья грязи

заполняя легкие дымом

А потом – тишина.

Оглушительнаятишина.

– Ты ранен? – доносится до меня крик мэра – как бутто издалека и из-под толщи воды.

Я сажусь и вижу огромный дымящийся кратер посреди участка, дым уже рассеивается, потомушто гореть нечему, а из-за перегородок на все это глазеют спэклы.

Я дышу, но не слышу своего дыхания.

Поворачиваюсь к 1017-му – он все еще лежит подо мной и пытается выбраться. Я открываю рот и хочу спросить, цел ли он, хотя ответа все равно не получу…

И в этот миг он влепляет мне пощечину, раздирая когтями лицо.

– Эй! – воплю я и сам себя не слышу.

Он извивается подо мной, стараясь выбраться, и я протягиваю руку…

А он впивается в нее зубами…

Отдергиваю руку – из ранок тотчас выступает кровь…

Я замахиваюсь, мне хочется ударить его, врезатьему…

Но он выпрыгивает и несется через кратер к остальным спэклам…

– Эй! – Мой Шум краснеет.

1017-й бежит и оглядывается, остальные спэклы тоже смотрят на меня – на их глупых молчаливых лицах нет никакого выражения, овцы и то поумней глядят, по руке течет кровь, в ушах звенит, лицо жжет от царапин – я спас ему жизнь, и вот его «спасибо»?

Звери, думаю я. Тупые никчемные клятые животные.

– Тодд? – снова спрашивает мэр, подъезжая ближе. – Ты ранен?

Я поворачиваю голову, даже не зная, смогу ли ответить, но стоит мне открыть рот…

…как земля вздымается.

Слух еще не вернулся, поэтому я скорее чувствую это, чем слышу, – дрожь земли, три мощные волны в воздухе, одна за другой, – и мэр вдруг поворачивается в сторону города, Дейви и все спэклы – тоже.

Еще одна бомба.

Где-то далеко, рядом с городом, взорвалась самая большая бомба в истории этого мира.

18
ЖИТЬ И БОРОТЬСЯ

[Виола]

После того как мэр и его солдаты уводят Тодда, меня начинает бить такая истерика, что Коринн в итоге приходится вколоть мне успокоительное – правда, я почти не чувствую ни укола, ни ее рук на своей спине. Коринн не пытается приласкать меня или утешить, она просто крепко прижимает меня к земле.

Жаль, благодарности я не чувствую.

Когда я наконец прихожу в себя, за окном начинает брезжить рассвет – солнце еще не вышло из-за горизонта, и все тонет в утренних сумерках.

Рядом с кроватью сидит Коринн.

– Тебе сейчас лучше выспаться, – говорит она, – но я понимаю, что это невозможно.

Я сгибаюсь почти вдвое: в груди застрял такой тяжелый ком, что меня как будто тянет к земле.

– Да, – шепчу я, – да.

Я даже не знаю, почему Тодд упал. Он был не в себе, почти без сознания, изо рта шла пена… А потом солдаты подняли его и куда-то унесли.

– Они придут и за мной, – говорю я, пытаясь проглотить ком. – Когда закончат с Тоддом.

– Скорей всего, – просто отвечает Коринн, глядя на свои руки – пальцы в белесых мозолях и серую кожу, шелушащуюся от постоянных стирок и мытья посуды.

Утро выдалось удивительно морозное. Хотя окно закрыто, я все равно чувствую снаружи холод. Обхватываю себя руками.

Его нет.

Его нет.

И я понятия не имею, что будет дальше.

– Я выросла в деревушке под названием Кентишгейт, – вдруг заговаривает Коринн, не глядя на меня, – на краю огромного леса.

Я поднимаю голову:

– Что?

– Мой отец погиб на войне со спэклами, – продолжает она, – а мама выжила. Я стала работать с ней на огородах, как только научилась ходить: собирала яблоки, хохлатые ананасы и ройзин…

Я удивленно глазею на Коринн: к чему эта история?

– В награду за труд мама после сбора урожая брала меня с собой в поход: мы забирались далеко-далеко в лес, насколько отваживались, и разбивали там лагерь. – Она смотрит в окно на занимающуюся зарю. – На свете столько жизни, Виола. Она в каждом уголке каждого леса, в каждом ручье, в каждой реке, на каждой горе. Эта планета буквально гудитжизнью. – Она пробегает кончиком пальца по мозолям. – Последний раз, когда мы ходили в лес, мне было восемь. Мы шли на юг целых три дня – подарок в честь моего взросления. Бог знает, сколько миль мы прошагали, но главное, что мы были вдвоем, все остальное для меня не имело значения.

Коринн делает долгую паузу. Я не нарушаю тишины.

– Когда мама ополаскивала ноги в ручье, ее укусила красная полосатая змея. – Она снова растирает свои руки. – Укус красной полосатой смертелен, но смерть наступает очень медленно.

– Ах, Коринн! – еле слышно выдавливаю я.

Она вдруг встает, как будто мое сочувствие ее обижает. Подходит к окну.

– Мама умирала семнадцать часов, – продолжает она, не глядя на меня. – Это было ужасно, она мучилась от страшной боли и ослепла, а потом вцепилась в меня и стала умолять спасти ей жизнь.

Я молчу.

– А потом стало известно – ученые выяснили, – что я могла запросто спасти маме жизнь: надо было просто напоить ее отваром ксантуса. – Она скрещивает руки. – Его в лесу хоть отбавляй.

Вместе с солнцем начинает подниматься и РЁВНью-Прентисстауна. Из-за горизонта пробиваются первые лучи, но мы храним молчание.

– Какой ужас, Коринн, – говорю я. – Это так…

– Каждая пациентка нашего дома – чья-то дочь. Каждый солдат – чей-то сын. Единственное преступление – единственное, слышишь? – это отнять у человека жизнь. Все остальное – ерунда.

– Поэтому ты не борешься, – говорю я.

Коринн резко оборачивается:

– Жить – значит бороться. Спасать жизни – значит бороться со всем, что делает человек. – Она яростно фыркает. – А теперь еще эта, с бомбами! Я борюсь с ними всякий раз, когда перевязываю женщине подбитый глаз или вынимаю шрапнель из раны солдата. – Эти слова она произносит громко и с жаром, но потом опять переходит на шепот: – Вот моя война. Вот с чем я борюсь…

Коринн подходит к стулу и берет с пола лежащий рядом сверток.

– И потому, – говорит она, – ты должна надеть вот это.

Она не дает мне шанса поспорить или хотя бы спросить, что у нее на уме. Просто забирает у меня застиранную одежду и форму ученицы, а вместо них протягивает какие-то лохмотья – кофту с длинными рукавами, длинную юбку и платок на голову, полностью закрывающий волосы.

– Коринн, – говорю я, повязывая платок.

– Молчи и пошевеливайся.

Я переодеваюсь, и Коринн ведет меня по длинному коридору к дверям, выходящим к реке. На полу стоит тяжелый мешок с лекарствами и перевязочными материалами. Она дает его мне со словами напутствия:

– Прислушивайся к крикам. Ты сразу поймешь, когда услышишь.

– Коринн…

– Знай: шансы твои невелики. – Она смотрит мне прямо в глаза. – Но если ты все-таки доберешься до их логова, используй эти запасы для лечения, хорошо? Слушай сердце, оно подскажет тебе, что и как делать.

От страха я еле дышу, но все-таки поднимаю глаза и выдавливаю:

– Да, госпожа.

– Так-то лучше. – Сквозь дверное стекло Коринн выглядывает на улицу. На углу лечебного дома стоит единственный солдат, от скуки ковыряющий в носу. – А теперь ударь меня.

Я моргаю:

– Чего?

– Ударь меня! – повторяет она. – Постарайся разбить нос или хотя бы губу.

– Коринн…

– Быстрей, а то улицы скоро будут кишеть солдатами.

– Я не хочу тебя бить!

Она хватает меня за руку – так крепко, что я отшатываюсь.

– Ты в самом деле думаешь, что выживешь после допроса президента? Он уже пытался выудить из тебя правду – сначала ласковыми расспросами, потом разлукой с другом. Неужели ты станешь испытывать терпение такого человека?

– Коринн…

– Рано или поздно он с тобой расправится, – продолжает она. – Если ты откажешься ему помогать, он тебя убьет.

– Но я же ничего не знаю…

– Да ему плевать, что ты не знаешь! – шипит она. – Если в моих силах спасти чью-то жизнь, я это сделаю. Даже если это жизнь такой бестолковой девчонки, как ты.

– Больно, – тихо говорю я. Пальцы Коринн все сильнее впиваются в мои руки.

– Вот и хорошо. Проще будет меня ударить.

– Но зачем…

– Бей! – кричит она.

Я набираю побольше воздуха в легкие и со всех сил бью ее по лицу.

А потом долго жду под дверью, не сводя глаз с солдата на углу. Шаги Коринн стихают в коридоре: она убегает в регистратуру. Жду и жду. Солдат – из тех, у кого отобрали лекарство (их становится больше с каждым днем), поэтому в относительной тишине раннего утра я слышу его мысли. Ему скучно, он вспоминает вторжение армии Прентисстауна в его родную деревню и как потом пришлось записываться в добровольцы.

Вспоминает свою погибшую девушку.

И тут у главного входа в лечебный дом раздается вопль Коринн. Она расскажет охране, что ночью «Ответ» пробрался в дом, избил ее до полусмерти и похитил меня. Она даже покажет, в каком направлении скрылись целительницы, а я побегу в обратном.

История, конечно, бредовая. Кто поверит, что «Ответу» удалось проникнуть в охраняемый солдатами дом?

Но я знаю, на что она рассчитывает. На слухи. У «Ответа» уже есть репутация.

Удается же им незаметно подкладывать бомбы.

Как? Почему их никто не видит?

Если они способны на это, то могут и мимо вооруженной охраны пробраться, верно?

Они что, невидимые?

Эти мысли проносятся в голове солдата, когда он вскидывает голову на крик Коринн, и звучат все громче, когда он бросается на помощь и скрывается за углом.

Пора.

Я закидываю мешок с лекарствами за спину.

Открываю дверь.

И бегу.

Я бегу к деревьям на берегу реки. Вдоль него идет тропинка, но я стараюсь не выходить из леса. Мешок бьет по плечам и спине острыми уголками коробок, и я невольно вспоминаю, как мы с Тоддом бежали вдоль этой самой реки, по этому же берегу – бежали от армии.

Мне надо добраться до океана.

Мой единственный шанс спасти Тодда – сначала найти «Ответ».

И тогда я вернусь за ним.

Обязательно.

(«Я больше никогда тя не брошу, Тодд Хьюитт»)

Сердце обливается кровью.

Я нарушила свое обещание.

(держись, Тодд)

(только живи)

Я бегу.

Я двигаюсь вдоль реки, прячась от патрулей, срезая путь через огороды, пробегая за заборами и держась как можно дальше от домов и бараков.

Долина вновь начинает сужаться. Холмы подбираются ближе к дороге, а дома редеют. В какой-то миг, заслышав поблизости марш, я падаю в подлесок и лежу затаив дыхание, пока в воздухе не остается одно птичье пение ( Где мой дом? Где безопасно?) и теперь уж совсем далекий РЁВгорода. Наконец я поднимаю голову и смотрю на дорогу.

Река уходит вниз, а дорога теряется за холмами и лесами. Здесь, вдали от города, на пологих склонах расположились фермерские дома и земли. Прямо напротив меня начинается короткая дорожка, ведущая к дому – фасад прячется за аккуратными деревьями. Справа расстилаются поля, но сзади к дому уже подступает густой лес. Если я смогу подняться по дорожке, там будет безопаснее всего – можно и наступления ночи дождаться, чтобы дальше бежать в темноте.

Я снова осматриваю дорогу: не слышно ли где марша, отдельного Шума, скрипа телеги?

Делаю глубокий вдох.

И бросаюсь через дорогу.

Я не свожу глаз с фермерского дома, мешок бьет по спине, руки качают воздух, легкие сжимаются, а я бегу все быстрей и быстрей…

По дорожке…

Деревья уже близко…

Я почти на месте…

И тут на дорожку выходит фермер.

Я резко торможу, скользя по грязи и чуть не падая. Он отскакивает в сторону, явно напуганный не меньше меня.

Мы молча глазеем друг на друга.

Шум у него тихий, дисциплинированный, почти любезный, потому я его и не услышала. В одной руке у него корзинка, а в другой – спелая красная груша.

Он оглядывает меня с головы до ног, замечает мешок с лекарствами, видит, что я одна на дороге – и уже только этим нарушаю закон – и что дышу я тяжело, как будто долгое бежала.

В его Шуме раздается одно слово, ясное и чистое, как сегодняшнее утро.

«Ответ», – думает он.

– Нет, – выпаливаю я, – я не…

Но он подносит палец к губам.

И склоняет голову, прислушиваясь к звукам с дороги.

Мы оба слышим марширующих вдалеке солдат.

– Сюда, – шепчет фермер и показывает на узкую тропинку, убегающую в лес, – если не знать, ее и не заметишь. – Быстро!

Я всматриваюсь в него, пытаясь разглядеть подвох, но времени нет. Времени нет.

– Спасибо, – говорю я и бросаюсь бегом по тропинке.

Она почти сразу заводит меня в чащу леса, растущего на склоне холма. Тропка настолько узкая, что мне приходится раздвигать руками ветви кустов. Деревья проглатывают меня с головой, назад пути нет, и мне остается только надеяться, что это не ловушка. Я добираюсь до вершины холма, а там – небольшой спуск и новый подъем. Его я тоже одолеваю бегом. Двигаюсь я по-прежнему на восток, но вокруг себя толком ничего не вижу – где дорога? где река?

А в следующий миг я вылетаю на полянку.

Меньше чем в десяти метрах от меня стоит солдат.

Он стоит спиной (слава богу, слава богу), и от страха я не сразу понимаю, что он охраняет, – только отдышавшись и придя в себя.

Прямо передо мной – она.

Посреди поляны на вершине холма, на трех железных ногах, высотой около пятидесяти метров. Деревья вокруг вырубили, поэтому за ней я вижу небольшую будку и дорогу, уходящую по другому склону холма к реке.

Я нашла радиобашню.

Она прямо у меня под носом.

И охраны вокруг совсем немного. Я насчитала пять, нет, шесть солдат.

Всего шестеро. Стоят очень далеко друг от друга.

Сердце начинает биться быстрее.

Я ее нашла!

А потом где-то далеко-далеко раздается БУМ!

Я вздрагиваю, солдаты тоже. Еще одна бомба. Еще одна весточка от «Ответа». Еще…

Солдаты убегают.

Они бросаются в ту сторону, откуда грянул взрыв, спускаются по другому склону холма… внизу я уже вижу белый столб дыма.

Башня прямо передо мной.

И ее совершенно никто не охраняет.

Я не успеваю даже задуматься о своем безрассудном поступке…

Просто бегу…

Бегу к башне…

Если это шанс спасти всех нас, то…

Не знаю…

Просто бегу…

По поляне…

К башне…

К будке под ней…

Я могу нас спасти…

Да-да, каким-то чудом я могу…

И тут краем глаза я замечаю слева от себя какое-то движение…

Кто-то вырывается из леса и бежит ко мне…

Кто-то…

Вторящий мое имя…

– Виола! – слышу я. – Назад!!! Виола, НЕТ!!! – кричит госпожа Койл.

Я не останавливаюсь…

Она тоже…

– НАЗАД!!! – вопит она…

И бросается мне наперерез…

Бежит, бежит и бежит…

А потом до меня доходит…

Точно удар под дых…

Я понимаю, отчего она так кричит…

Нет…

Даже останавливаясь…

Нет, думаю я…

Нет, так нельзя…

Тут госпожа Койл подбегает ко мне…

Так НЕЛЬЗЯ…

И валит меня на землю…

НЕТ!!!

Три яркие вспышки – и опоры башни взрываются.