Текст книги "Пруссачество и социализм"

Автор книги: Освальд Арнольд Шпенглер Готтфрид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

ким и религиозным пониманием мира дней го-

генштауфенской эпохи еще и ныне грозит нам.

В настоящий момент, однако, одерживает побе-

ду, в лице британского льва, третья идея, идея

викингов: взгляд на мир не как на государство,

не как на церковь, но как на добычу.

Истинный интернационал – это империа-

лизм, господство над фаустовской цивилизаци-

ей, следовательно, над всем миром, на основе од-

ного руководящего принципа, без компромис-

сов и уступок, а только побеждая и уничтожая.

Рядом с социализмом и против него стоят капи-

тализм и ультрамонтанство; таковы три вида со-

циалистической воли к власти: посредством го-

сударства, денег и церкви. Их силы опираются

на мир политического, хозяйственного и рели-

гиозного сознания, и каждая из них стремится

подчинить себе обе другие: таковы творческие

инстинкты представителей прусской, англий-

ской и испанской культуры; они восходят, от-

влекаясь от духовного холода и высоты совре-

менной цивилизации, назад к тем ранним, непо-

средственно чувствовавшим людям готической

эпохи, из которых одни мечом и плугом завоева-

ли болота прусской земли, другие на своих

135

хрупких челнах изрезали северное море, а тре-

тьи у южных Пиренеев вели религиозную войну

с маврами. Прусская, английская и испанская

готика свидетельствует об иной душе, чем фран-

цузская. Эти институты могущественнее, чем

все остальные, и могут даже пережить те наро-

ды, из которых они себе создали зримые симво-

лы. Римский дух продолжал существовать

и тогда, когда уже не было больше настоящих

римлян. Испанский дух как дух народа немо-

щен, но как церковь он стоит несокрушимо.

Таковы реальности, которые интернационал

конгрессов думает при помощи лозунгов Марк-

са подвести под один образец.

XXII

Худший из этих лозунгов называется комму-

низмом. Критика этого лозунга приводит к кар-

динальному вопросу о собственности. Я не буду

даже вкратце излагать здесь столь трудный во-

прос* и освещать во всей ее символической мо-

щи глубокую связь между собственностью и бра-

ком, собственностью и политическим идеалом,

собственностью и миросозерцанием. У каждой

великой культуры и для этого свой особый язык.

Западная идея собственности глубоко отлична

от античной, индусской и китайской: собствен-

ность – это мощь. Все, что не имеет динамич-

ности, всякое мертвое владение, <обладание>

в себе, представляет мало значения для настоя-

*Это будет сделано во II-ом томе <Заката Европы>.

136

щего фаустовского человека. В этом состоит тай-

на современного предпочтения продуктивной

собственности всякой другой – голому <имею>.

Чувственная античная радость, доставляемая

собранными в кучу драгоценностями, среди нас

встречается редко. Гордость завоевателя, игро-

ка, даже собирателя предметов искусства осно-

вана на сознании, что добыча дает власть. Ис-

панская жажда золота, английское стремление

к захвату стран направлены на доходное владе-

ние. Против этого энергического понятия собст-

венности восстает в эпоху Ренессанса в Париже

другая идея – идеал рантье. Не власть через

собственность, а наслаждение, не <все>, а <до-

статочно>, не действенность, а <прожитие> бы-

ло конечной целью этого стремления. Кондотье-

ры* стремились к захвату княжеских тронов

и драгоценностей, чтобы насладиться в полной

мере праздной культурой своего столетия. Бан-

кирский дом Медичи, один из первых в Европе,

был далек от тщеславного стремления господст-

вовать над мировым рынком.

Людовик XIV посылал своих генералов и от-

купщиков завоевывать прочную почву для

олимпийского существования его солнечного

королевства. Французское дворянство Версаля

всецело было проникнуто чувством эпохи Ре-

нессанса. Ее культура менее всего имела дина-

мический характер. Английские путешествен-

ники, как например Янг^, незадолго до рево-

люции изумлялись, как скверно хозяйничало

дворянство в своих имениях. Дворянину было

*Борджиа были испанцами!

137

достаточно, если он <владел> имением и его уп-

равляющий сколачивал ему необходимые сред-

ства для жизни в Париже. Эта аристократия

XVIII века была глубочайшей противоположно-

стью деятельной аристократии приобретателей

и завоевателей Англии и Пруссии. Стремление

к одному лишь самосохранению сделало фран-

цузское богатство неспособным к господству

над мировым рынком и к настоящей колониза-

ции даже в великие моменты французской ис-

тории. И Grandseigneur* 1750 года как тип был

несомненным предшественником буржуа 1850

года, того безобидного рантье, которого только

национальное тщеславие время от времени де-

лает опасным, и именем которого Марксу, пра-

во, не следовало бы пользоваться для обозначе-

ния капиталистического общества.

Ибо капитал – это великое слово, в котором

выражено английское восприятие собственнос-

ти. Капитал означает хозяйственную энергию,

это – оружие, с которым выступают на борьбу

за успех. Французским кавалерам и рантье здесь

противостоят короли биржи, керосина и стали,

наслаждение которых состоит в сознании своего

хозяйственного всемогущества. Что простуда

может создать во всем мире падение курса, что

телеграмма из трех слов может вызывать катаст-

рофы на другой стороне земного шара, что тор-

говля и промышленность целых стран зависит

от даваемого этими новыми королями креди-

та – все это составляет их понятие собственнос-

ти и именно частной собственности. Нужно

*Важная персона, синьор (фр.).

138

уметь оценить весь пафос этого слова. Миллиар-

дер требует безграничной свободы своей личной

волей распоряжаться мировыми судьбами для

собственного удовольствия, без иного этическо-

го критерия, кроме успеха. Он побеждает про-

тивника на поле своей деятельности всеми сред-

ствами кредита и спекуляции. Трест – это его

государство, его армия, а политическое государ-

ство – нечто вроде его агента, которому он пору-

чает вести войны (таковы были испанская^

и южно-африканская^), заключать договоры

и подписывать мирные трактаты. Превращение

всего мира в трест – такова конечная цель этих

истинных властителей. Пусть номинальное пра-

во собственности среднего человека остается не-

прикосновенным, пусть он с полной свободой на-

следует, продает и распределяет свою собствен-

ность и имущество в виде ренты, хозяйственная

сила его как торгового капитала будет незамет-

но направлена из центра в определенную сторо-

ну; таким образом денежный магнат – собст-

венник в более высоком смысле и целые народы

и государства трудятся по его молчаливому при-

казанию и по его вездесущей воле. И этому поня-

тию собственности, за которым стоит деловой

либерализм, ныне противополагается прусское

понятие: собственность не как частная добыча,

а как нечто только порученное собственнику не-

ким целым, не как выражение и средство лично-

го могущества, а как доверенное благо, в управ-

лении которым собственник обязан давать отчет

государству. Национальное достояние не явля-

ется суммой индивидуальных единичных состо-

яний, а единичные состояния являются сово-

139

купностью функции общего хозяйственного мо-

гущества. Великие слова Фридриха II должны

быть постоянно повторяемы: я – первый слуга

моего государства. Если каждое отдельное лицо

усвоит себе это воззрение, то социализм станет

фактом. Нет большего противоречия этому, чем

Людовик XIV с его реализованной формулой:

<Государство – это я>. Прусская идея и якобин-

ство, социалистический и анархический ин-

стинкты, на троне или на улице – вот крайние

из вообще мыслимых противоположностей

в пределах западного мира, и на этом зиждется

неугасимая вражда между обоими народами.

Наполеон на острове святой Елены как-то ска-

зал: <Пруссия стояла на пути Франции со вре-

мен Фридриха и останется преградой в будущем,

она была величайшим препятствием моим наме-

рениям на пользу Франции>.

Ибо поистине форма, в которой проявляется

у французских рабочих потребность в реванше

по отношению к имущим, противоположна со-

циализму: это коммунизм в собственном смыс-

ле. Рабочий тоже хочет быть рантье. Он ненави-

дит чужой досуг, которого он сам никак не мо-

жет достигнуть. Равенство в пользовании бла-

гами, равная возможность для каждого сущест-

вовать, как рантье, – такова его цель, лежа-

щая также в основе знаменитой, истинно фран-

цузской формулы Прудона: собственность -

это кража. Ибо здесь собственность означает не

могущество, а обретенную возможность поль-

зоваться благами. Общность благ – а не пре-

вращение средств производства в общее достоя-

ние, распределение богатств, (<все должно при-

140

надлежать всем>), а не организация в тресты

производственных сил – таков французский

идеал в противоположность английскому.

И ему соответствует социалистическая утопия

Фурье: растворение государства в небольших

обществах, коммунах, <фаланстерах>, которые

организуются в целях достижения при возмож-

но малой затрате труда возможно более полного

пользования жизнью.

То, чего хочет английский низший класс,

чтобы собственнический идеал высшего класса

стал ему доступен, попытался обрисовать Оуэн

в своем проекте своеобразной реформы капита-

ла. Но тот, кто верит, что англо-американский

капитал хоть на шаг отступит с пути абсолют-

ного хозяйственного мирового господства, тот

плохо знает могущество викинговских ин-

стинктов. Безусловная личная свобода и выте-

кающее из нее на основе личных способностей

естественное неравенство служат здесь предпо-

сылкой. Вместо авторитарного социализма анг-

лосаксонский миллиардер утверждает поисти-

не великолепный частный социализм, благо-

творительность и призрение крупного масшта-

ба, в котором сама власть становится наслажде-

нием и народ, получающий подаяние, в мораль-

ном отношении побеждается. За блестящей

формой, в которой расходуются эти миллионы,

забывают, как они приобретены, это способ тех

давних корсаров, которые при праздничном

пиршестве в завоеванном замке бросали плен-

ным крохи со своего стола. Этот добровольный

отказ от части собственности укрепляет силу

всей собственности. И вопрос о том, должен ли

141

этот акт свободной воли быть превращен в обя-

занность, определенную законом, по существу

лежит в основе принципиального спора между

хозяйственными партиями будущего в Англии

и Америке. В настоящее время намечается тен-

денция передачи обширных хозяйственных об-

ластей, не приспособленных к спекуляции,

в руки правительства мнимого государства, по-

добно рудникам и железным дорогам, но при

этом незаметно сохраняется власть превращать

это правительство при помощи демократичес-

ких форм парламентаризма, то есть путем опла-

ты выборов и газет, вербуя таким образом изби-

рателей и читателей, – в исполнительный ор-

ган для ведения частных дел. В этом ужасная

опасность порабощения мира торгашеством.

Его орудием сейчас является Лига наций,

то есть система народов, пользующихся <само-

управлением> английского типа. В действи-

тельности это система провинций, население

которых эксплуатируется олигархией торгов-

цев с помощью купленных парламентов и зако-

нов, – как в римском мире, путем подкупа се-

наторов, проконсулов и народных трибунов.

Эту систему при ее возникновении постиг

Маркс, и против нее направлена вся ненависть

его критики современного общества. Он хочет

сокрушить это английское понятие всемогущей

частной собственности, но опять-таки ничего не

может сформулировать, кроме отрицания: экс-

проприация экспроприаторов, ограбление гра-

бителей. И все же в этом антианглийском прин-

ципе заключен прусский: при сохранении пол-

ного чисто германского уважения к собственно-

142

сти, предоставить ее могущество не отдельному

лицу, а совокупности, государству. Это и назы-

вается социализацией. Она с верным инстинк-

том прогрессивно развивалась при незатемнен-

ном теориями правлении Фридриха Вильгель-

ма I и его преемников, вплоть до Бисмарка, в во-

енных и финансовых палатах первого и далее до

социальной политики последнего, пока ортодок-

сальные и ренегатствующие марксисты немец-

кой революции не стали наперебой портить эту

идею. Социализация не означает передачи соб-

ственности государству путем отчуждения или

кражи. Она вообще не является вопросом о вла-

дельце, а лишь вопросом техники управления.

Во имя лозунга, без меры и цели скупать пред-

приятия, и вместо того, чтобы предоставить их

инициативе и ответственности владельцев, пе-

редавать их органу управления, который в кон-

це концов теряет способность контроля, равно-

сильно разрушению социализма в его основани-

ях. Старопрусская идея состояла в том, чтобы,

заботливо оберегая права собственности и насле-

дования, подчинить совокупную производи-

тельную силу, в ее проявлениях, законодатель-

ству. Идея заставить личную предприимчи-

вость, талант, энергию, как в игре опытного

шахматиста, действовать по правилам и с той

свободой, которую чувствует лишь тот, кто вла-

деет законами игры, была широко проведена

уже в старых союзах и синдикатах и должна бы-

ла планомерно распространяться на организа-

цию труда, на его оценку, распределение дохода

и служебные отношения между руководящими

и исполнительными органами. Социализация

143

означает медленное, лишь в течение десятиле-

тий завершающееся превращение рабочего в хо-

зяйственного чиновника, предпринимателя -

в ответственного административного чиновника

с очень широкими полномочиями, а собствен-

ность – в своего рода наследственное ленное

владение, в смысле старых времен, связанное

с определенной суммой прав и обязанностей.

Хозяйственная воля остается свободной, подоб-

но воле шахматного игрока: только действие ее

подчиняется известному порядку. Тип прусско-

го чиновника, лучшего в мире чиновника, вос-

питали Гогенцоллерны. Он обеспечивает воз-

можность проведения социализации своими на-

следственными социалистическими способнос-

тями. Он уже 200 лет является воплощением то-

го, что составляет задачу социализма. В этот тип

рабочий должен будет развиться, когда он пере-

станет быть марксистом, и благодаря этому нач-

нет превращаться в социалиста. <Государство

будущего> – это чиновничье государство. Это

неизбежное состояние конечной фазы развития,

которое предполагает наша цивилизация с ее за-

ранее предопределенным направлением. Социа-

лизм миллиардеров тоже незаметно превратил

бы народ в армию частных чиновников. Боль-

шие тресты уже теперь представляют собой ча-

стные государства, которые осуществляют про-

текторат над официальным государством. Прус-

ский социализм, однако, означает подчинение

этих хозяйственных государств отдельных про-

фессиональных отраслей общему порядку госу-

дарства. Спорный вопрос между консерватора-

ми и пролетариями – это, по существу, вовсе не

144

вопрос о необходимости этой авторитарно-соци-

алистической системы, которой можно было бы

избегнуть, только приняв американскую систе-

му (к этому и стремится немецкий либерализм),

но лишь вопрос о верховной власти. Ныне на

первый взгляд возможно проведение социализ-

ма и сверху и снизу, и в том и в другом случае

в форме диктатуры. В действительности же оба

типа постепенно вылились бы в ту же самую ко-

нечную форму. В настоящий момент это еще до

такой степени непонятно, что обе партии про-

должают видеть в конституции окончательное

решение. Но здесь дело не в тезисах, а в личнос-

тях. Если рабочим вождям не удастся в ближай-

шее время выказать требуемые от них высокие

государственные способности, то их проявят

другие. В организации, принципиально устра-

няющей различие между рабочими и чиновни-

ками, где каждому способному человеку открыт

упорядоченный путь от физического труда низ-

шего разряда через должности надзирателей

к руководству хозяйственным организмом, -

в руках прирожденного государственного чело-

века сольются консервативные и пролетарские

конечные цели: полная национализация хозяй-

ственной жизни не путем конфискации, а путем

законодательства. Однако высшее управление

не может быть республиканским. Республика

ныне означает, если отбросить в сторону все ил-

люзии, продажность исполнительной власти ча-

стному капиталу. Монарх повинуется традиции

своего дома и миросозерцанию, вытекающему

из его призвания. Можно об этом думать как

угодно, но, во всяком случае, это его поднимает

145

над партийной политикой интересов современ-

ного типа. Он – третейский судья, и если в госу-

дарстве, организованном по социалистическому

образцу, профессиональные советы вплоть до

высшего государственного совета выбирают лю-

дей по их практическим способностям, он мо-

жет делать выбор более узко – по нравствен-

ным качествам. Президент же или премьер-ми-

нистр, или народный комиссар – креатура пар-

тии, а партия – креатура тех, кто ее оплачива-

ет. Монарх – ныне единственная защита прави-

тельства от торгашества. Мощь частного капи-

тала соединяет монархические и социалистиче-

ские принципы. Индивидуалистический идеал

собственности означает подчинение государства

свободным хозяйственным силам, иными слова-

ми, демократию, то есть продажность прави-

тельства частному богатству. В современной де-

мократии народные вожди выступают не против

вождей капитала, а против самих денег и их

анонимной власти. Вопрос в том, многие ли из

вождей могут противостоять этой власти. Чтобы

узнать, чем уже немолодая и поэтому воодушев-

ленная своими собственными достоинствами де-

мократия в действительности отличается от

той, какую представляют себе идеологи, следует

почитать рассказ Саллюстия о Катилине^

и Югурте^. Нам несомненно предстоит ока-

заться в том же положении, в каком был Рим,

но монархически-социалистический строй мог

бы сделать это положение не опасным.

Таковы три идеала собственности, которые

ныне борются между собой: коммунистичес-

кий, индивидуалистический и социалистичес-

146

кий. Соответственно, их конечная цель – это

распределение, организация в тресты или уп-

равление совокупной производительной собст-

венностью мира.

XXIII

Я до сих пор умалчивал о России; намеренно,

так как здесь есть различие не двух народов,

но двух миров. Русские* вообще не представля-

ют собой народа, как немецкий или англий-

ский. В них заложены возможности многих на-

родов будущего, как в германцах времен Каро-

лингов^. Русский дух знаменует собой обеща-

ние грядущей культуры, между тем как вечер-

ние тени на Западе становятся все длиннее

и длиннее. Разницу между русским и западным

духом необходимо подчеркивать самым реши-

тельным образом. Как бы глубоко ни было ду-

шевное и, следовательно, религиозное, полити-

ческое и хозяйственное противоречие между ан-

гличанами, немцами, американцами и францу-

зами, но перед русским началом они немедленно

смыкаются в один замкнутый мир. Нас обманы-

вает впечатление от некоторых, принявших за-

падную окраску, жителей русских городов. На-

стоящий русский нам внутренне столь же чужд,

как римлянин эпохи царей и китаец времен за-

долго до Конфуция, если бы они внезапно по-

явились среди нас. Он сам это всегда сознавал,

*Подробное изложение будет дано во II-ом томе <Заката

Европы>.

147

проводя разграничительную черту между <ма-

тушкой Россией> и <Европой>.

Для нас русская душа – за грязью, музыкой,

водкой, смирением и своеобразной грустью -

остается чем-то непостижимым. Наши сужде-

ния о России, суждения поздних и духовно со-

зревших городских жителей совсем иной куль-

туры, – мы создаем их сами. То, что мы здесь

<познаем>, это не первые проблески теперь

лишь рождающейся души, о которой даже До-

стоевский говорит лишь беспомощными наме-

ками, но созданный нашим духом образ этой

души; он возникает на основании поверхност-

ного представления о русской жизни и русской

истории. Почерпнутыми из собственного наше-

го внутреннего опыта определениями вроде во-

ли, разума, душевного склада мы делаем его

ложным. Тем не менее некоторым, быть может,

доступно едва выразимое словами впечатление

об этой душе. Оно, по крайней мере, не застав-

ляет сомневаться в той неизмеримой пропасти,

которая лежит между нами и ими.

Эта по-детски туманная и полная предчувст-

вий Россия была замучена, разорена, изранена,

отравлена <Европой>, навязанными ей формами

уже мужественно зрелой, чужой, властной куль-

туры. Города нашего типа, указывающие на наш

духовный уклад, были внедрены в живое тело

этого народа, перезрелые способы мышления,

жизненные взгляды, государственные идеи, на-

уки – привиты его неразвитому сознанию.

К 1700 году Петр Великий навязывает народу по

западному образцу политический стиль барокко

с его дипломатией кабинетов, династической по-

148

литикой, управлением и войском; к 1800 году

переносятся сюда совершенно непонятные рус-

скому человеку английские идеи в формулиров-

ке французских писателей, чтобы отуманить го-

ловы тонкого слоя представителей высшего

класса; к 1900 году книжные глупцы из русской

интеллигенции вводят марксизм, этот в высшей

степени сложный продукт западноевропейской

диалектики, об основах которого они не имеют

ни малейшего понятия. Петр Великий перестро-

ил истинно русское царство в великую державу,

входящую в систему западных государств, и та-

ким образом нанес вред его естественному разви-

тию. Интеллигенция, которая представляет со-

бой часть истинно русского духа, испорченного,

однако же, городами, созданными по чужому об-

разцу, исказила примитивное мышление этой

страны; свои смутные стремления к собствен-

ным, осуществимым в далеком будущем поряд-

кам, вроде общинного владения всей землей

<матушки России>, превратила она в детские

и пустые теории во вкусе французских професси-

ональных революционеров. Петровство и боль-

шевизм одинаково бессмысленно и роковым об-

разом, благодаря русскому бесконечному смире-

нию и готовности к жертвам, воплотили в реаль-

ную действительность ложно истолкованные по-

нятия, созданные Западом, – Версальский двор

и Парижскую коммуну. Тем не менее введенные

ими порядки держатся лишь на поверхности

русского бытия, и одно, как и другое, может вне-

запно исчезнуть и столь же внезапно вернуться.

Русский дух сам по себе до сих пор проявлялся

лишь в религиозных переживаниях, но не в ре-

149

альных социальных и политических действиях.

Не понимают Достоевского, этого святого в навя-

занном ему Западом бессмысленном и смешном

образе писателя романов, если его социальные

<проблемы> воспринимают не только как форму

его романов. Его сущность читается больше меж-

ду строк, и в <Братьях Карамазовых> он дости-

гает такой религиозной глубины, с которой мож-

но было бы сопоставить только проникновен-

ность Данте. Революционная же политика исхо-

дит от небольшого, не способного уже чувство-

вать <по-русски> и по происхождению своему

едва ли русского, слоя жителей больших горо-

дов, она проявляется поэтому в форме доктри-

нерского принуждения с одной стороны и ин-

стинктивной самозащиты с другой.

Отсюда та плодотворная, глубокая, исконная

русская ненависть к Западу, этому яду в собст-

венном теле, которая с одинаковой силой сказы-

вается как во внутренних страданиях Достоев-

ского и в резких выпадах Толстого, так и в бес-

словесных переживаниях среднего человека;

эта часто бессознательная, часто скрывающаяся

за искренней любовью, ненасытная ненависть

ко всем символам фаустовской воли, к городам

– прежде всего к Петербургу – которые, как

опорные пункты этой воли, внедрились в крес-

тьянскую стихию этой бесконечной равнины,

ненависть к наукам и искусствам, мышлению,

чувствованию, государству, праву, управлению,

к деньгам, промышленности, образованию, об-

ществу, ко всему. Эта исконная ненависть апо-

калипсиса к античной культуре, нечто от мрач-

ного ожесточения времени Маккавеев^ и того

150

восстания, которое в гораздо более позднюю эпо-

ху привело к разрушению Иерусалима, лежит,

безусловно, в основе большевизма. Его доктри-

нерские построения не смогли бы вызвать той

силы движения, с которой оно продолжается до

сих пор. Инстинкты коренной России наталки-

вают его на борьбу с Западом. Запад воплотился

в <петровстве>, и большевизм, как порождение

этого <петровства>, в конце концов будет унич-

тожен для завершения внутреннего освобожде-

ния от Европы.

Западный пролетарий стремится преобразо-

вать цивилизацию Запада в своем духе; русский

же интеллигент стремится ее уничтожить, боль-

шей частью вопреки своему знанию, которое со-

ставляет тонкую поверхностную оболочку его

инстинктов. Таков смысл восточного нигилизма.

Наша цивилизация стала чисто городской, там

уже не существует <массы>, а только <народ>.

Истинный русский всегда крестьянин, кем бы он

ни был – ученым или чиновником. Города, воз-

никшие из подражания, с их искусственно со-

зданной массой и массовой идеологией, не затра-

гивают интересов русского человека. Несмотря

на весь марксизм, здесь существует только аг-

рарный вопрос. <Рабочий> – это недоразуме-

ние. Нетронутая, неразрушенная страна, как

у германцев времен Каролингов, здесь единст-

венная действительность. Эту ступень мы пере-

жили тысячелетие тому назад. Мы не понимаем

друг друга. Мы, западные европейцы, больше не

связаны с землей. Если мы селимся в деревне,

то мы приносим туда с собой город, со всеми его

душевными условиями, и притом носим их

151

в крови, а не как русский интеллигент только

в голове. Русский же переносит в душе своей де-

ревню в русские города. Необходимо постоянно

отличать русскую душу от русской системы, со-

знание вождей от инстинктов идущих за ними

масс, чтобы постичь непроходимую пропасть

между восточным и западным <социализмом>.

Что такое панславизм, как не западно-политиче-

ская маска, за которой кроется чувство великой

религиозной миссии? Русский рабочий, несмот-

ря на все промышленные лозунги вроде приба-

вочной стоимости и экспроприации, не является

рабочим большого города; это не человек массы,

как рабочий в Манчестере, Эссене и Питтсбурге,

а бежавший от земли пахарь и косарь, исполнен-

ный ненавистью к чужой далекой силе, оторвав-

шей его от прирожденного призвания, от связи

с которым его душа все же не может освободить-

ся. Совершенно безразлично, на основании ка-

ких воззрений действует большевизм. Если в его

программе стояли бы прямо противоположные

требования, то его бессознательная миссия по от-

ношению к пробуждающейся России была бы

все же та же – нигилизм.

Но духовные подонки наших городов вооду-

шевляются большевизмом. Он стал модой у пра-

здных и расхлябанных умов, оружием для за-

ржавевших душ жителей мировых городов, -

проявление гнилой крови. Салонный спарта-

кизм – тоже самое, что теософия и оккультизм:

у нас это то, чем был не для восточных рабов Ри-

ма, а для самих вырождающихся римлян, культ

Изиды. То, что спартакизм внедрился в Берли-

не, объясняется невероятной лживостью этой

152

революции, в которой не осталось ничего истин-

ного. Что непроходимые глупцы учредили крес-

тьянские советы, чтобы подражать советским

формулам, не заметив, что там проблемой яв-

лялся аграрный вопрос, здесь же вопрос город-

ской – все это имеет мало значения. В Герма-

нии спартакизм, в противоположность социа-

лизму, не имеет будущего. Но большевизм заво-

юет Париж, и здесь в соединении с анархичес-

ким синдикализмом даст удовлетворение уста-

лой, нуждающейся в сенсациях французской

душе. Он будет формой, в которой выразится

taedium vitae* этого пресыщенного жизнью го-

рода-великана. Большевизм, как опасный яд

для рафинированных душ, имеет на Западе

большую будущность, чем на Востоке.

В России его сменит единственно возможная

при таких условиях народная форма в виде ново-

го царизма какого-либо типа, и можно предпо-

лагать, что этот строй будет стоять ближе к прус-

ско-социалистическим формам, чем к парламен-

тарно-капиталистическим. Однако будущее,

скрытое в глубоких недрах России, заключается

не в разрешении политических и социальных за-

труднений, но в подготовляющемся рождении

новой религии, третьей из числа богатых воз-

можностей в христианстве, подобно тому как

германско-западная культура начала к 1000 го-

ду бессознательно создавать вторую. Достоев-

ский – один из идущих вперед глашатаев этой

безымянной, но ныне уже с тихой, бесконечной

нежной силой распространяющейся веры.

* Пресыщение жизнью (лат.).

153

Мы, люди Запада, в религиозном отношении

конченные люди. В наших городских душах

прежняя религиозность давно приняла интел-

лектуальную форму <проблем>. Деятельность

церкви завершилась на Тридентском соборе.

Из пуританства родился капитализм, из пие-

тизма – социализм. Англо-американские сек-

ты воплощают только потребность нервных де-

ловых людей в душевном развлечении при по-

мощи богословских вопросов. Ничего не может

быть отвратительнее попытки известного на-

правления в протестантизме оживить его труп,

растирая его большевистской грязью. В другом

месте тот же опыт был проделан с оккультиз-

мом и теософией. И нет ничего обманчивее на-

дежды на то, что русская религия будущего оп-

лодотворит западную. В этом ныне не должно

было бы быть сомнений: русский нигилизм, на-

правляя свою ненависть против государства,

знания, искусства, направляет ее также против

Рима и Виттенберга, дух которых сказался на

всех формах западной культуры и разрушается

вместе с ними. Русский дух отодвинет в сторону

западное развитие и через Византию непосред-

ственно примкнет к Иерусалиму.

Но этим еще раз подчеркивается, насколько

незначителен большевизм – эта кровавая ка-

рикатура на западные проблемы, когда-то воз-

никшая из западной религиозности – в вели-

ком мировом вопросе, который ныне ставится

Западом и имеет значение лишь для поверхно-

стного слоя России: выбор между прусской или

английской идеей, социализмом и капитализ-

мом, государством и парламентом.

154

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Я подвожу итоги. То, что было высказано в этих

кратких очерках, должно было дать картину

нашего времени и обозначить направление, ко-

торое указывает нам наше назначение; очерки

эти предназначены для той части нашего наро-

да, которая, благодаря своей действенной энер-

гии, своему самовоспитанию и духовному пре-

восходству, призвана стать руководительницей

ближайших поколений.

Мы знаем теперь, что поставлено на карту:

не одна лишь немецкая судьба, но судьба всей

цивилизации. Это решающий вопрос не только

для Германии, но для мира, и он должен быть

разрешен в Германии для всего мира: должна

ли в будущем торговля управлять государством

или государство торговлей?

По отношению к этому вопросу Пруссия и со-

циализм представляют собой одно и то же.

До сих пор мы этого не понимали. Мы и сегодня

еще не осознали этого. Учение Маркса и классо-

вый эгоизм виноваты в том, что оба элемента -

социалистический рабочий класс и консервато-

ры – ложно поняли друг друга и в силу этого