Текст книги "Пруссачество и социализм"

Автор книги: Освальд Арнольд Шпенглер Готтфрид

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

идея конституции, а, что гораздо важнее, дух их

фактического применения. Эти мечтатели в сво-

ей беззаботности думают о величине депутатско-

го оклада. Но вопрос стоит иначе. Монархи эпо-

хи Барокко распоряжались по своему усмотре-

нию государственными доходами. Современная

партия только управляет ими. И это вопрос

лишь целесообразности: обеспечивают ли себя

представители крупных хозяйственных интере-

сов избирателей, депутатов или партийные ко-

митеты. Первое соответствует формам англий-

ского парламентаризма в XVIII веке и применя-

лось в крупных масштабах в виде покупки голо-

сов. Ныне, когда тори и виги из высших классов

с резко очерченным мировоззрением преврати-

лись в чисто деловые представительства, кото-

рые в сущности в редких случаях отличаются

друг от друга только суждением о наиболее вы-

годной форме или моральной основе предприя-

тия, это средство стало лишним: интересы их

92

слились с интересами демократических партий.

В анархической Франции, где под именем пар-

тии выступают клубы и личные группы, число

и сила которых быстро меняется, оплата депута-

тов в более утонченной или более непосредствен-

ной форме стала правилом. Социалистические

депутаты точно так же к услугам плутократии,

и карьера французского парламентария избира-

ется часто в уверенности через несколько лет

приобрести себе замок. В Германии, где партии

стараются показать народу свои идеологические

программы, биржа подчинила себе либерализм,

а крупная индустрия – национал-либералов.

Они оплачивают агитацию и отчасти, в виде

обеспечения ее объявлениями, прессу. Если Вей-

марской конституции суждено сохранить силу

хотя бы в течение немногих лет, то депутатские

кресла в интересах определенных партий можно

будет приобретать по твердой цене. Зачатки это-

го уже ясно сказались при первых выборах.

Что демократия и всеобщая подача голосов яв-

ляются испытанными методами капитализма,

доказывают все страны, перенявшие у Англии

эти формы. Если либеральный профессор при-

ветствует Веймарскую конституцию, как осуще-

ствление своих грез, то деловой либерализм при-

ветствует ее, как самый удобный и, быть может,

самый дешевый способ подчинить политику

конторе, а государство – спекуляции.

Все это служит отличительным признаком

господства духа викингов в западной цивилиза-

ции, которая до сих пор была исключительно

цивилизацией английской. Форма, в которой

английский парламентаризм был навязан кон-

93

тиненту и в конце концов всему свету, – это

<конституция>, благодаря которой критика су-

ществующего правительства становится орга-

нической частью этого правительства. Однако

безгосударственный характер правительства,

которое английское общество создало, перешел

здесь во враждебный государству характер всех

существующих конституций, воспринявших

чужой английский принцип. Поэтому стали не-

обходимы суррогаты партий, воспроизводящих

английский уклад с его превращением испол-

нительной власти в часть партийного главенст-

ва, без истинного духа этого уклада, явилась не-

обходимость в оппозиции, которая, при беспре-

рывных трениях между верховной властью

и партийным принципом или между партиями,

вследствие весьма различного понимания ими

партийного верховенства, действовала не орга-

нически созидательно, а разрушительно. Мира-

бо, умнейшая голова Франции, в момент, когда

она была покорена идеями викингов, наверное

вернулся бы, будь он более долговечен, к абсо-

лютизму, чтобы спасти свою страну от псевдо-

парламентаризма независимых клубов. Слово

<интрига> исчерпывающе передает тот дух, ко-

торый француз, вместо планомерной тактики

англичанина, сообщает любому образу правле-

ния в стремлении придать ему соответственный

своему жизненному укладу характер. Вследст-

вие этого случайный деспотизм постоянно

вновь оказывается практически наиболее при-

годной формой той анархии, в процессе которой

история Франции время от времени достигает

неожиданных, но мимолетных вершин успеха.

94

Так было уже с Мазарини и Ришелье, с 1789 го-

да это составляет тайную конечную цель каж-

дого, хотя бы самого маленького политического

клуба, наконец, это нашло свое классическое

выражение в диктатуре иностранного солда-

та – Наполеона. Нечто подобное ожидал Маки-

авелли для политической путаницы Ренессанса

от Цезаря Борджиа. Только Франция и Италия

не создали никакой политической идеи. Госу-

дарство Людовика XIV, подобно Империи На-

полеона, – это единичный случай, а не дли-

тельная система, и абсолютная монархия Ба-

рокко, как органическая и способная разви-

ваться форма, происходит от Габсбургов, а не от

Бурбонов^. Политика Габсбургов от Филиппа

II^ до Меттерниха была образцом методов уп-

равления почти для всех дворов и кабинетов,

двор Короля Солнца повлиял только на церемо-

ниал и костюм. И напоминающее Ренессанс по-

явление Наполеона очень показательно. Только

во Флоренции и Париже мог удачливый полко-

водец сыграть такую идущую в разрез с тради-

цией роль и создать государство в таких фанта-

стических и преходящих формах. Здесь не было

типичной государственной формы. Руссо, этот

теоретик политической монархии, свою идею об-

щественного договора, который в конце концов

все же требовал диктатуры как случайного спа-

сения из хаотического разброда воль, вывел из

английской идеи <общества>, построенного на

прочной основе и опирающегося в своей полити-

ческой работе на верный инстинкт. В Англии

Наполеон в случае революции мог бы стать пре-

мьер-министром, в Пруссии – фельдмаршалом,

95

в Испании – сразу и тем и другим, и притом

с неограниченными полномочиями. В мантии

Карла Великого он мыслим только во Франции

и Италии.

Пруссия была настоящим государством в са-

мом глубоком смысле этого слова. Тут, строго

говоря, вообще не существовало частных лиц.

Каждый, живший в этом организме, функцио-

нировавшем с точностью хорошей машины,

принадлежал к нему как его член. Поэтому-то

управление не могло находиться в руках част-

ных лиц, как это предполагает парламента-

ризм. Управление было службой, а ответствен-

ный политик был чиновником, слугой целого.

В Англии политика и деловые интересы слива-

лись; во Франции рой профессиональных поли-

тиков, который объявился вскоре после уста-

новления конституционного образа правления,

был куплен заинтересованными лицами.

В Пруссии чисто профессиональный политик

всегда был сомнительной фигурой. Поэтому,

когда с наступлением XIX века стала неизбеж-

на демократизация государства, ее не следовало

проводить в английском духе, соответствовав-

шем прямо противоположной системе. В Прус-

сии демократия не могла означать личную сво-

боду, совпадающую с неудержимостью в делах

и необходимо приводящую к политике частных

лиц, для которой государство служит орудием.

Если идея рыцарских орденов <все за всех> при-

обрела современный характер, то она состояла

не в образовании партий, которые низшим сло-

ям народа предоставляли право путем выборов

раз в несколько лет голосовать за назначаемых

96

ими кандидатов или вовсе не голосовать, в то

время как они на верху в качестве оппозиции

вмешивались в работу правительства. Совре-

менным воплощением орденской идеи, напро-

тив, явился принцип, по которому каждому от-

дельному лицу на основании его практических,

нравственных и духовных дарований предо-

ставляется право в определенной мере повеле-

вать и повиноваться; ранг и следовательно сте-

пень ответственности здесь вполне соразмерены

с личностью и, как должность, постоянно сме-

няются, это и есть <советская система>, как ее

сто лет тому назад проектировал барон фон

Штейн^, – истинно прусская идея, которая

зиждется на основе отбора, коллективной от-

ветственности и коллегиальности. Ныне она,

по-марксистски, втоптана в грязь классового

эгоизма, получилась обратная сторона нарисо-

ванной Марксом картины разбойного класса

капиталистов английского стиля, викингов,

не подчиненных государственному контролю,

система свободной торговли, организованная

снизу, с рабочим классом в виде society – сло-

вом, совершенно по-английски.

Это Бентам, но не Кант.

Штейн и его воспитанные в духе Канта совет-

чики думали об организации профессиональ-

ных сословий. В стране, где труд должен был

стать общей обязанностью и содержанием жиз-

ни, люди различаются между собой по тому,

что они производят, а не по тому, чем они владе-

ют. Итак – местные профессионально-сослов-

ные корпорации, построенные соразмерно зна-

чению каждой профессии в народном целом, бо-

97

лее высокие представительные органы вплоть

до высшего государственного совета, мандаты,

ограниченные постоянным правом отзывать

представителей; следовательно, никаких орга-

низованных партий, никаких профессиональ-

ных политиков, никаких периодических выбо-

ров. Хотя Штейн и не высказал прямо этих мне-

ний, и, может быть, даже оспаривал бы их

в этой формулировке, но они лежали, как заро-

дыш, в основе предлагавшихся им реформ,

и они были годны для проведения планомерной

демократизации прусской системы, в том духе,

который соответствовал бы нашим собствен-

ным, а не английским и французским инстинк-

там, и который гарантировал бы отбор способ-

ных к осуществлению именно этой системы лю-

дей. В государстве должен быть государствен-

ный совет. Здесь то же соотношение, что между

машиной и обученным инженером. Безгосудар-

ственность предполагает точно таким же обра-

зом организованные тайные советы отдельных

партий; каждая из них должна быть в состоя-

нии в любое время применить свой аппарат для

управления страной. В Англии фактически два

<совета рабочих депутатов> или коронных сове-

та вместо одного – в этом смысл парламента-

ризма*. В прусской системе нужен был бы толь-

ко один совет с устойчивым составом. Вместо

этого под впечатлением наполеоновских собы-

тий у нас стало господствующим преклонение

перед английскими порядками. Гарденберг^,

*Избиратели не имеют ни малейшего влияния на состав

обоих советов. Они решают лишь, какой из них должен

править.

98

Гумбольдт и другие были <англичанами>. Вме-

сто Канта руководителями стали Шефтсбери

и Юм. Там, где было необходимо и возможно

ввести новый порядок изнутри, он был введен

извне. Все политическое ожесточение XIX ве-

ка, безграничная бедность и бесплодность на-

шего парламентаризма в людях, мыслях, дей-

ствиях, постоянная борьба между принципи-

ально враждебной оппозицией и насильствен-

ным всеподавляющим гнетом, все это происхо-

дит оттого, что народу, одаренному способнос-

тями для совсем иного, строгого и человечно

глубокого порядка, навязан другой – тоже

строгий и глубоко коренящийся в человеческой

душе строй. Во всех крупных задачах, где ста-

ропрусская творческая сила свободно могла

проявиться, как, например, в деле организации

синдикатов и артелей, профессиональных сою-

зов, в области социальной политики, она пока-

зала, что она в состоянии создать.

До какой степени чуждым остался парламен-

таризм прусскому, и с 1870 года немецкому на-

роду, доказывает то равнодушие, с которым,

несмотря на все старания прессы и партии, от-

носился он к выборам и вопросам избиратель-

ного права. Очень часто, пользуясь своим изби-

рательным правом, выборщики выражали

лишь неопределенный гнев, и ни в одной стране

эти дни выборов в английском духе не дают

столь ложной картины действительных настро-

ений. Народ никогда не мог привыкнуть к это-

му чуждому ему способу <сотрудничества>,

и никогда не привыкнет. Если англичанин не

следит за работой парламента, то он делает это

99

в сознании, что его интересы там хорошо соблю-

даются. Но если это делает немец, то он делает

это из чувства совершеннейшего равнодушия.

Для него существенно только <правительство>.

Парламентаризм у нас всегда останется систе-

мой внешних условностей.

В Англии обе партии были неограниченными

руководителями политики. Здесь же существо-

вало на лицо государство и партии, выступав-

шие только с критикой против него, основан-

ные только ради парламентского метода, тогда

как в Англии метод этот развился из фактичес-

кой организации торгового народа. С самого на-

чала обнаружилось несоответствие между сис-

темой, которую хотели ввести, и той, которая

была в действительности, между целью и дейст-

вием метода, между понятием и сущностью

партии. Английская оппозиция есть необходи-

мая составная часть правительства; дополняя,

она помогает в работе. Наша оппозиция – дей-

ствительное отрицание не только противопо-

ложной партии, но и самого правительства. По-

сле устранения монархии дело совершенно не

изменилось.

Характерно и указывает на силу национально-

го инстинкта, что обе партии, которые можно на-

звать специфически прусскими, консервативная

и социалистическая, никогда не теряли своей не-

либеральной и антипарламентской тенденции.

Они обе социалистичны в высшем смысле и та-

ким образом вполне соответствуют обеим капи-

талистическим партиям Англии. Они не призна-

ют частного и партийно-делового способа управ-

ления, они признают право целого руководить

100

поведением отдельного лица в общих интересах.

Если при этом одни говорят о монархическом го-

сударстве, а другие о рабочем народе, то это со-

ставляет разницу только на словах в виду того,

что здесь каждый должен трудиться и единич-

ная воля должна каждый раз подчиняться об-

щей воле. Эти обе партии под давлением англий-

ской системы были государством в государстве,

они представляли согласно своим убеждениям

государство, и поэтому вообще не признавали

права на существование за другими партиями,

кроме своей собственной. Это одно уже исклю-

чает парламентское управление. Они не отрека-

лись от солдатского духа, они организовали за-

мкнутые, хорошо дисциплинированные баталь-

оны избирателей, причем консерваторы были

лучшими офицерами, а социалисты – лучши-

ми солдатами. Обе партии были построены на

началах веления и подчинения, и обе одинаково

понимали свое государство: государство Гоген-

цоллернов и государство будущего. Свобода

в одном, точно также как и в другом, ничего об-

щего не имела с английской свободой. Глубокое

презрение к сущности английского парламента-

ризма, к определению ранга на основании богат-

ства или бедности проходит через всю их, менее

всего парламентскую, деятельность. Они обе

презирали прусскую избирательную систему

с ее озлобляющим подразделением на богатых

и бедных, причем консерваторы, признавая ее

пригодным средством, все же по существу пре-

зирали всякую избирательную систему, постро-

енную по английскому образцу, ибо они знали,

что это неизбежно ведет к плутократии. Тот, кто

101

в состоянии оплачивать такую систему, пожи-

нает ее плоды.

Рядом с этими партиями стоит партия испан-

ского склада, ультрамонтанская, духовные

традиции которой уходят в глубь времен габ-

сбургского мирового владычества и территори-

альных понятий Вестфальского мира. В Напо-

леоне она тайно почитала основателя Рейнско-

го союза^. В ее тактике еще остались пере-

житки искусной тактики кабинетов Мадрида

и Вены; она сумела со зрелостью ума Контрре-

формации использовать демократические тен-

денции и парламентские обычаи в своих целях.

Она ничем не брезгует: она умеет все обращать

к своей выгоде. И не следует также забывать

о социалистическом воспитании и дисциплине

испанского духа, возникшего, подобно прус-

скому, из рыцарских орденов готической эпо-

хи и создавшего до него в формуле <трон и ал-

тарь> мировую идею.

И, наконец, немецкая англомания духа сло-

жилась в партию с тем, чтобы бороться за ис-

тинный парламентаризм как принцип, идею,

вещь в себе с тем усердием, которое свойствен-

но только людям, проникнутым одним миро-

воззрением. Наполеон был для них носителем

свободолюбивых идей. Они выказывали свое

<настроение> всюду, где англичане проявляли

свои таланты и опыт. <Точка зрения> является

их символом. Когда собираются вместе три ли-

берала, то они основывают новую партию. Это

их понятие об индивидуализме. Они не могут,

даже при вступлении в кегельный клуб, обой-

тись без того, чтобы не поставить на обсужде-

102

ние вопрос об изменении устава. Так как в Ан-

глии господствует безгосударственный поря-

док официальных дел, их возмущение вызыва-

ет каждое проявление авторитета государства.

В социализме они также ненавидят его автори-

тарные конечные цели. Это <бюргерство> -

специфически немецкое явление. Его не следо-

вало бы смешивать с французской буржуазией

и еще менее с английским средним классом.

Высокий стиль английского либерализма ему

не подходит. Quod licet lovi non licet bovi*.

Под сюртуком свободомыслящего немца жи-

ва еще частица души старых имперских горо-

дов, которая поднимает болезненный протест

против явлений современной цивилизации, она

собирает вокруг себя обширную литературу,

при помощи которой в английские жестоко реа-

листические идеи вталкивается нечто транс-

цендентное и идеальное – в каждой книге

иное – без чего нельзя было бы защититься от

столь же неромантической жестокости прус-

ских идей. И это политически безвредное, не-

способное ни к какой организации свободолю-

бие, этот немецкий либерализм собран ныне

в боевую партию, но он взял, как цель, из един-

ства английской сущности одну лишь идею чи-

сто хозяйственной диктатуры частного богатст-

ва без ее нравственного содержания. И всюду,

где на пути к независимости деловых предпри-

ятий стояла социалистическая идея прусского

государства, либерализм этот стал в медленно

подталкивающую, утомительную, убийствен-

*Что позволено Юпитеру, не позволено быку (лат.).

103

ную оппозицию. Его дух, в конечном счете,

объединил <Англию внутри> партий большин-

ства в революции 1918 года, которая обеспечи-

ла, разрушив государство, окончательную по-

беду внешней Англии, воплощенной в держа-

вах Антанты. Он требует чистого парламента-

ризма не потому, что стремится к свободному

государству, а потому, что он не хочет иметь

никакого государства, и знает так же хорошо,

как Англия, что предрасположенный к социа-

лизму народ, переодетый в чужое платье, теря-

ет дееспособность. <Сверхгосударственная>

идея мирового гражданства немецкого Михе-

ля – вполне подходит ему. Пусть либерализм

смеется над <сверхгосударственностью> как

целью, она годится ему как средство. Он пору-

чает играющему мировым гражданством про-

фессору кафедру и писание фельетонов, а пар-

ламентскому дилетанту ведение политики <за

чертой> и в зале заседаний. На этой паре идет

он к цели – к законченному воплощению анг-

лийской идеи. Социализм потерпел в немецкой

революции свое самое тяжелое поражение,

противники довели его до того, что он обратил

свое оружие против самого себя.

Тем не менее, обе великие мировые идеи про-

должают, как и прежде, стоять друг против

друга: диктатура денег – и организации, мир

как добыча – и как государство, богатство -

и авторитет, успех – и призвание. Обе социали-

стические партии Германии должны объеди-

ниться против этого врага общей им идеи, про-

тив внутренней Англии, капиталистически-

парламентарного либерализма. Социалистичес-

104

кая монархия* – ибо авторитарный социализм

монархичен, самая ответственная должность

в грандиозном организме, место первого слуги

этого государства, по выражению Фридриха

Великого, не может быть отдано в распоряже-

ние частного карьеризма – такова идея, кото-

рая медленно созрела в мире фаустовского чело-

вечества и издавна воспитывала для себя осо-

бый человеческий тип. Это единство, в котором

каждый, в зависимости от своей социалистиче-

ской ценности, своего таланта в области добро-

вольной дисциплины на основе внутреннего

превосходства, своих организационных способ-

ностей, добросовестности и энергии, своего чув-

ства духовной общности с другим становится на

подобающее ему место; здесь введена всеобщая

трудовая повинность и в связи с ней профессио-

нально-сословный строй, который одновремен-

но служит делу управления и вместо парламен-

та возглавляется высшим административным

советом, в котором принимают участие все:

офицеры, чиновники, крестьяне, рудокопы, -

и который можно было бы назвать также сове-

том рабочих депутатов.

На другой стороне стоит мировая капиталис-

тическая республика, поскольку Англия – это

республика. Республика же в настоящее вре-

мя означает: правление посредством частного

лица, которому везет в делах, который может

*Лассаль в 1862 году в своей статье <Что теперь делать?>

требовал соединения прусского монархизма и рабочего

класса для борьбы против либерализма и английской те-

ории слабого государства, превращающей его в <ночно-

го сторожа>.

105

оплатить свое избрание и свое влияние, и при-

знание земной поверхности охотничьим участ-

ком тех, кто стремится стать богатым и требует

свободы единоборства. В этом, наконец, объеди-

няются обе капиталистические партии, тори

и виги, против <внутренней Пруссии>, вопло-

щенной в истинном социализме, за которой там

стоит рабочий класс, и следует вспомнить, что

в Англии труд считается несчастьем. Это озна-

чает крушение парламентаризма, который не

может работать при трех партиях. В старой Ан-

глии богатый боролся с богатым, одно мировоз-

зрение с другим внутри высшего класса. Те-

перь богатый борется с бедным, Англия -

с чем-то иным. Но благодаря этому парламента-

ризм, как политическая форма, стал непригод-

ным, в этом не может быть сомнения. В Англии

он уже шел к упадку, когда немецкая глупость

его перенесла на нашу почву.

Он пережил свое лучшее время до эпохи Бис-

марка. Он был старой, зрелой, благородной, бес-

конечно утонченной формой; чтобы владеть ею

в совершенстве, необходим был весь такт анг-

лийского джентльмена хорошего происхожде-

ния. Обусловливалось это вполне понятным

единодушием в столь многих вопросах, что раз-

ногласия не подвергали опасности вежливость.

Парламентская борьба напоминала хорошую

форму дуэли между аристократами. Это было

то же, что со старинной музыкой от Баха до Бет-

ховена, которая покоилась на совершенной му-

зыкальной культуре. Когда эта культура стала

менее строгой, музыка сделалась варварской.

Никто ныне не может создать фуги старинного

106

стиля с ее былой легкостью и самодовлеющим

господством всех правил, соединяя их в одном

движении. То же происходит с подобной фуге

парламентской тактикой. Более грубые люди,

более грубые вопросы – и все кончено. Дуэль

превращается в драку. С людьми старого закала

уходят в прошлое и прежние институты, испы-

танные формы, такт. Новый парламентаризм

будет представлять собой борьбу за существова-

ние в необузданных формах, и с гораздо худши-

ми результатами. Соотношение между главаря-

ми партий и партиями, между партией и наро-

дом становится все грубее, явственнее, менее

прикрашенным. Это начало цезаризма. В анг-

лийских выборах 1918 года он уже обозначился.

Мы его тоже не избегнем. Он – наша судьба,

точно так же, как судьба Рима и Китая, как

судьба всех созревших цивилизаций. Но веч-

ным вопросом остается: кому править, миллиар-

дерам или генералам, банкирам или чиновни-

кам высшей формы, в лучшем и чистом смысле

этого слова.

107

МАРКС

xviii

Этот могучий последний бой между двумя гер-

манскими идеями встречает на своем пути со-

вершенно иной фактор: рабочий вопрос. Там -

внутреннее противоречие мировоззрений, тре-

бующее решения, чтобы придать формам бытия

фаустовского человека окончательное единст-

во; здесь – материальная нужда, которая тре-

бует изменения нынешних условий жизни. Од-

но, так сказать, – метафизика, другое – поли-

тическая экономия. Этим определением уста-

новлена градация обоих явлений.

Проблема <четвертого сословия> возникает

в каждой культуре при ее переходе в цивилиза-

цию. Для нас она возникла в XIX веке, Руссо

внезапно устарел. Третье сословие – продукт

города, занимающего равное положение с дерев-

ней, четвертое – продукт мирового города,

уничтожающего деревню. Это лишенный ду-

шевных корней народ поздних состояний куль-

туры, бродячая, бесформенная и враждебная

формам масса, которая, скитаясь по каменным

лабиринтам, поглощает вокруг себя живой оста-

ток человечности, не имея родины, ожесточен-

ная и несчастная, полная ненависти к прочным

109

градациям старой культуры, которая для нее от-

мерла, она грезит об освобождении из своего не-

возможного состояния.

Западноевропейская цивилизация во всех

проявлениях и жизненных формах по существу

подвластна машинной индустрии. Промыш-

ленный рабочий отнюдь не является четвертым

сословием, он чувствует лишь себя по праву

представителем этого сословия. Он – символ.

Он возник как тип вместе с этой цивилизацией,

и он глубоко чувствует неудовлетворительность

своего положения. Если другие являются раба-

ми нашего технического столетия, инженер,

так же как и предприниматель, то он – раб по

существу.

Но решение рабочего вопроса относительно

одного лишь рабочего и посредством его одного

невозможно. Четвертое сословие само по себе

только голый факт, а не идея. По отношению

к факту возможны только компромиссы мате-

риального характера, не как осуществление ка-

ких-либо идеалов, но как стратегические ре-

зультаты длительной борьбы. Борьба эта ведет-

ся ради собственной выгоды за счет других

и в результате приводит к некоторому зати-

шью, в котором борющиеся стороны покорно

принимают создавшееся положение, кажущее-

ся счастьем после борьбы. Счастье китайцев,

счастье императорской эпохи Рима: раnеm et

circenses*. Сейчас это еще трудно понять, так

как мы переживаем момент высшего напряже-

ния и раздражения масс больших городов, и на-

* Хлеба и зрелищ (лат.).

110

блюдатель, поддаваясь шумным лозунгам, пе-

реоценивает односторонние перспективы, ри-

суемые классовым эгоизмом; через одно, два

столетия все пройдет, если рабочее движение не

станет на путь служения какой-нибудь общей

идее. Что осталось от страстей времен Гракхов

в эпоху Августа? Проблема не была решена, она

изжила себя.

Теперь выступает Маркс. Он сделал попытку

при помощи блестящего построения поднять

факт на высоту идеи. На могучее противоречие

между духом викингов и духом монашеских ор-

денов он набросил покрывало тонкой, но креп-

ко сотканной теории, и создал таким образом

популярный взгляд на историю, который в на-

стоящее время фактически господствует в воз-

зрениях широких масс. Маркс возник в прус-

ской атмосфере, жил в английской, оставаясь

однако в равной мере чуждым душам обоих на-

родов. Как представитель естественнонаучного

XIX столетия, он был хорошим материалистом

и скверным психологом. В итоге, вместо того

чтобы заполнить идейным содержанием вели-

кие реальности, он низвел идеи к понятиям,

к интересам. Вместо английской крови, кото-

рой он не ощущал в себе, он умел разглядеть

только английские вещи и понятия, и в Гегеле,

в большой степени воплощавшем прусскую го-

сударственную мысль, ему был доступен только

метод. Так, Маркс подменил посредством поис-

тине странной комбинации противоречия ин-

стинктов двух германских рас материальным

противоречием двух слоев. Он приписал <про-

летариату>, четвертому сословию, прусскую

111

идею социализма и <буржуазии>, третьему со-

словию – английскую идею капитализма.

В этой системе впервые дано определенное значе-

ние упомянутых четырех понятий, в том виде

как они сегодня усвоены каждым. При помощи

этих, неотразимых в своей простоте лозунгов,

ему удалось объединить рабочих почти всех

стран в класс с ясно выраженным классовым со-

знанием. Его языком говорит, его понятиями

мыслит ныне четвертое сословие. Пролетариат

перестал быть названием, он стал задачей. Буду-

щее стало с этих пор рассматриваться под углом

зрения литературного произведения. В поверх-

ностности этой системы заключается ее сила.

Хотя теперь, как и раньше, существует испан-

ско-церковный, англо-капиталистический и ав-

торитарно-прусский социализм и пролетарские

движения анархического, капиталистического

и истинно социалистического типа, однако это

остается неизвестным. Вера в главную цель

сильнее действительности, и она сосредоточена,

как всегда на Западе, в одной книге, сомнение

в абсолютной истинности которой считается пре-

ступлением. Только печатное слово обеспечива-

ет фаустовскому духу влияние в отдаленнейшем

пространстве и времени. В английской револю-

ции это была Библия, во французской – <Об-

щественный договор> Руссо, в немецкой -

<Коммунистический манифест>. Из истолкова-

ния противоречий рас в смысле противоречия

классов и старых германских инстинктов -

в смысле недавно возникших потребностей на-

селения больших городов – вытекает решаю-

щее понятие классовой борьбы. Горизонтальное

112

направление исторических сил превращается

в вертикальное: таков смысл материалистичес-

кого понимания истории. Естественнонаучный

образ мышления того времени требовал противо-

поставления силы и материи: материя политиче-

ских сил называется народом, материя хозяйст-

венных сил – классом. Марксизм смешивает

сравнительную ценность обеих сил и, благодаря

этому, обеих материй. Поэтому слово класс при-

обретает совершенно новое значение.

С полным непониманием психологии, свойст-

венным воспитанному на естествознании уму

50-ых годов XIX века, Маркс не знает, что ему

делать с различием сословия и класса. Сосло-

вие – это этическое понятие, выражение идеи.

Привилегированные в 1789 году противостояли

бюргерству как сословие, воплощавшее извест-

ный идеал формы, grandeur*, courtoisie**, вну-

треннее и внешнее благородство, – что бы ни

оставалось от этих качеств после вырождения.

Третье сословие оспаривало этическое превос-

ходство старых благородных традиций и только

отсюда выводило отрицание социальных при-

вилегий. Воспитанный по-английски рассудок

парижан противополагал этому другой идеал,

и французский инстинкт создал из этого прин-

цип равенства в этическом смысле. Таково было

новое значение выражения <человеческое об-

щество>, а именно равенство и обязательный

для всех нравственный идеал, основанный на

разуме и природе, а не на крови и традиции.

*Величие, знатность (фр.).

**Этикет, любезность, благородство (фр.).

113

Класс же, в противоположность этому, поня-

тие чисто хозяйственное, на его основе этико-

политическая идея третьего сословия 1789 го-

да превращается в хозяйственное понятие, ха-

рактерное для 50-х годов. Сословный идеал об-

ратился в классовый интерес. Только в Англии

классы издавна поднимались по ступеням бо-

гатства. Средний класс включал в себя тех, кто

жил своим трудом, не будучи бедным. Высший

класс был богат, не работая. Низший класс ра-

ботал и был беден. В Пруссии гранью, разде-

лявшей классы, было служебное положение -

то или иное соотношение между правом пове-