Текст книги "Полёт"
Автор книги: Орели Валонь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
Глава 9
Лили
Утром она ничего не хотела есть. Отказалась и от кофе, и от тоста с маслом. Сидит в кресле, глядя в окно, и это продолжается часами.
Сколько еще времени пройдет, прежде чем начнутся изменения к лучшему? Перед тем как все станет совсем плохо?
То, что время делает с нашими любимыми людьми, причиняет боль.
Габриэль
Тело иногда подводит нас. И нужно жить вопреки этому. Жить с этим.
За столом мы молча сидим, каждая напротив своей большой тарелки. Дни проходят, и я волнуюсь. Она остается со мной, в поставленном на паузу мире, без будущего, а ее будущее, ее жизнь – там. С ее семьей.
Я – ее обуза. Кандалы, что приковывают ее к никчемной жизни. К куцему прошлому. Где все сложно. Где все пришло в негодность.
Лили
Я роюсь на полках, достаю старый альбом. Я вижу в нем фотографии прежних дней, и меня охватывает странное чувство. На всех них чего-то не хватает.
Моей дочери.
Как я могла быть такой? Так наслаждаться полнотой жизни, когда ее еще не было на свете?
Пока у меня не появился ребенок, я ничего не боялась. Жизнь начиналась и заканчивалась мной. Я ощущала некую непобедимость. И ничего не знала – ни любви, ни уязвимости и страха.
Габриэль
Я разглядываю свою дочь. Я не вижу ее так четко, как раньше, но она всегда прекрасна.
– На всех фотографиях у тебя надутый вид, – говорю я, пытаясь рассмешить ее.
– Вовсе нет, посмотри внимательно! Я везде рисую или читаю. Я просто сосредоточенна. Так что я не согласна с твоими домыслами, что я была бунтаркой и трудным подростком.
– Это не домыслы, Лили. Ты была очень строгой. Очень строгой со мной.
– А ты, мама? Есть вещи, которых я никогда не понимала, и они казались мне несправедливыми.
– Например?
Лили вздыхает.
– Не разрешала мне делать эпиляцию, пока я училась в колледже. Может, объяснишь, в чем тут была проблема? В чем заключалась угроза твоему авторитету?
– Неужели я не разрешала?
– Да, и мне было стыдно за это! Еще и за это. Я была подростком и опережала всех в развитии. Поэтому я всегда была не такая, как другие, и надо мной всегда смеялись, показывали на меня пальцем. За мое тело, за отца… И за другие вещи тоже.
Она молчит, и я продолжаю:
– Чего ты хотела для меня, мама? Какие у тебя были планы, мечты?
– Ничего особенного. Чтобы ты была счастлива, чтобы у тебя были дети, а проблем с деньгами не было, чтобы хватало на отпуск. В общем, чтобы у тебя была нормальная жизнь. Нормальная семья.
– Моя жизнь какая угодно, только не нормальная, мама.
Молчит.
– Ты разочарована?
– Нет. Все, что я только могла представить для тебя, было основано на моей жизни. Но мы разные. Ты – этакая козочка господина Сегена[39]39
«Козочка господина Сегена» – рассказ Альфонса Доде (1866). – Прим. пер.
[Закрыть], которая всегда выберет свободу, хоть и с риском быть съеденной.
– И ты за меня боялась?
– Мать всегда беспокоится о своих детях. Где бы она ни была, что бы ни делала, она всегда начеку. И днем, и ночью. Старается поддерживать связь, быть частью их жизни. Иногда детям хочется, чтобы ее было не так много. И нужно как-то цепляться, чтобы не потерять свое место, чтобы оставаться рядом с ними. Роль матери не кончается никогда. Она психолог, учитель, повар, адвокат и груша для битья – все сразу. Это профессия на всю жизнь.
– Ты впервые сказала «профессия», а не «работа».
На это она промолчала.
– Родители никогда не перестают волноваться. Ты всегда с ним, со своим ребенком, но следовать за ним повсюду не можешь. Не можешь его защитить. Ты просто всегда мысленно с ним.
– Значит, ты все еще беспокоишься обо мне…
– Да, но я знаю, что ты найдешь собственный путь.
Вздыхает.
– Знаешь, мама, я тоже за тебя волнуюсь. И я вижу, как тебе плохо.
– Мне никогда не нравилось сидеть взаперти. Ничего не делать. Но я не знаю, когда у меня появятся силы, чтобы вернуться на работу. Я скучаю по своим старичкам, но не уверена, что старая калека будет им полезна.
Чуть помолчав, она продолжает:
– А еще больше меня расстраивает, что я не могу заботиться о тебе, Лили. Что это тебе прихо…
– Знаю, мама. А не съездить ли нам на море на несколько дней?
Глава 10
Лили
Впервые она сидела на переднем пассажирском кресле, когда я за рулем. Я никогда не разрешала ей садиться рядом со мной: не хотела, чтобы она критиковала мою манеру водить. Это смешно, теперь я понимаю.
Мы долго едем молча, погрузившись в свои размышления. Бок о бок – мы будто подключены друг к другу. Как будто все это время мы думаем об одном и том же. Как будто испытываем одни и те же эмоции, пока километры дороги остаются позади. Исподволь эта тишина заставляет нас заговорить о том, что у нас на сердце, начать задавать вопросы. Те, что обычно не задают. И уж точно не дочь – своей матери.
– Ты никогда не скучала по мужской любви?
– Никогда.
Я пристально смотрю на свою мать.
– Но это правда. Думаю, одни созданы для этого, а другие – нет. И потом, за мной было кому присмотреть…
Выдерживает паузу.
– У меня была моя дочь.
По радио звучит песня, которую я знаю наизусть, и все же горло сжимается. «Puisque tu pars»[40]40
«Puisque tu pars» (фр. «Потому что ты уходишь») – песня Жан-Жака Гольдмана из альбома «Entre gris clair et gris foncé» (1988). – Прим. ред.
[Закрыть] Жан-Жака Гольдмана. В машине тихо, я вслушиваюсь в слова, и на моих глазах выступают слезы. Нелепо, я знаю, но мне кажется, будто эта песня об уходе моего отца. Которого я никогда не видела. О котором ничего не знаю.
Конечно, у меня к матери есть тысячи вопросов. Ну, не тысячи, конечно. Но один – точно. Тот, который я не решалась задавать, потому что не хотела ранить ее чувства. «Почему папа ушел?»
На самом деле я уверена, что в детстве спрашивала ее и она честно отвечала, но ее ответ меня не удовлетворял, этому ответу мне было трудно поверить, и уж если он мучил меня, как же, должно быть, он не давал покоя моей матери.
И однажды я перестала спрашивать, потому что ответ никогда меня не устраивал.
«Я не знаю».
Как она могла довольствоваться этим? Не подумав о себе, обо мне? Почему не догнала его? Почему не звонила, не требовала объяснить причину, за которую потом можно было бы держаться? Причину, заключавшуюся не в ней, не во мне, что позволила бы жить без чувства вины. Ведь ни она, ни я ни в чем не были виноваты.
Я никогда не нуждалась в отце, никогда не мучилась вопросом о том, кто я такая, но недосказанность сохраняется, и я кружу вокруг нее, а ведь одного ответа было бы достаточно, чтобы положить этому конец.
– Почему папа ушел? – вдруг спрашиваю я. – Почему он бросил нас?
Мама продолжает смотреть прямо перед собой и негромко говорит:
– Не нас, а меня, тебя он не бросал.
– Я не понимаю.
– Твой отец ушел от меня, и я не хотела, чтобы он возвращался вынужденно.
– Вынужденно?
– Дай мне закончить, Лили. Ты прекрасно знаешь, я говорю не о тебе. Я не хотела, чтобы он чувствовал себя обязанным. Тогда он уже решил, что без меня будет счастливее, поэтому я не сказала ему о своей беременности.
У меня нет слов.
– Но мама… Я всю жизнь думала, что меня бросили. Что просто быть собой недостаточно, чтобы меня любили. Я выросла в страхе все потерять, ослабив хватку. Я выросла в страхе оказаться несостоятельной, даже отдав все. С мыслью о том, что тебя могут бросить в любой момент. Без всякой причины. И я все потеряю. Почему ты не сказала мне правду? Я бы поняла. Это был твой выбор.
– Выбор любви, Лили. Знаешь, я долго колебалась. И когда я увидела его, замкнувшегося, жесткого, несгибаемого и бескомпромиссного, я ушла. Не стала его удерживать. Я очень хотела ребенка. И у меня была ты. Уже тогда – славная и живая. Я никогда об этом не жалела. Это было лучшее решение в моей жизни. И, пожалуй, самое смелое.
Повисло молчание.
– Я всегда думала, будто он ушел, потому что меня было недостаточно…
– Напротив, Лили, если я и отпустила его, то как раз потому, что мне достаточно было тебя.
Пауза.
– Но почему ты говоришь об этом только сейчас?
– Теперь я знаю, что не вечна.
Глава 11
Габриэль
Мы приезжаем в Бретань под дождем. Каменный дом с крошечным садиком, застекленной террасой и видом на бушующее море. Лили достает из багажника вещи и уступает мне комнату с видом на море.
Утром она уже мне выговаривает.
– Зачем ты убрала зеркало из ванной? – спрашивает она, чистя зубы.
– Предпочитаю не видеть свое лицо по утрам. Оно все перекошено, разобрано – ни дать ни взять картина Пикассо!
– Сделай одолжение, повесь обратно, мама! Не буду же я краситься на ощупь?
– Да уж, «мама»…
– И пойдем со мной, хочу тебе кое-что показать.
Она ведет меня на террасу, выдвигает табурет и просит меня позировать ей. Я никогда не делала этого раньше. Никогда – специально. Я замираю.
– Ну, дышать и немного двигаться ты можешь.
Лили
Я всегда рисовала маму. Все время. Ловила ее в какой-нибудь позе, в каком-нибудь образе, мысленно фотографировала и бежала к себе в комнату рисовать. Двух-трех минут было достаточно. На деталях я не задерживалась – тренировалась замечать только главное. У меня была куча ее портретов, я прятала их под нижним ящиком стола.
Моя манера не изменилась, сегодня я рисую ее так же, как и в шесть лет. Я без всяких сомнений распознала бы свои детские рисунки среди других.
Со временем, конечно, я узнала, что такое свет и композиция. Техника совершенствовалась, но набор из нескольких линий, штрихов и изгибов, которых было достаточно, чтобы изобразить ее, остался прежним. Особенно ее глаза, рот, нос, руки и шею.
Я рисовала очень быстро, чтобы не забыть то, что увидела. С той же скоростью я рисую по сей день. Не знаю, каково это – часами сидеть перед чистым листом бумаги, не зная, что нарисовать, с чего начать. Оказавшись перед холстом, я не думаю. Все происходит, будто я в каком-то трансе. Все решает рука.
Когда я была маленькой, помню, пыталась максимально точно воспроизвести то, что находилось передо мной. Однажды мне приснилась художница Джорджия О’Кифф, она подошла к моему мольберту и сказала: «Когда рисуете, нужно писать не то, что видите, а суть, которая трогает вас. Отбросьте внешние детали, сосредоточьтесь на том, что должны увидеть другие. У вас есть эта сила. Власть сделать так, чтобы изображенное вами воспринимали именно так, как вы задумали».
Сегодня я хочу показать миру свою маму такой, какой я ее вижу.
Габриэль
Моя дочь смотрит на меня. У нее всегда был пристальный взгляд. От него даже взрослым становилось не по себе. Мой табурет – тоже отличный наблюдательный пункт, даже если я вижу не так хорошо, как раньше.
– Помнишь первую красивую коробку цветных карандашей, которую я тебе подарила? Купила ее то ли в аптеке, то ли в хозяйственном.
– Прекрасно помню, мы были на каникулах на юге Франции. Мне было лет пять или шесть, я уже умела читать и отказалась заходить с тобой, потому что над дверью было написано Droguerie[41]41
По-французски одно из наименований аптеки – Droguerie, от слова drogue – «наркотик, лекарственное вещество». – Прим. пер.
[Закрыть]. Мне не нравились люди, которые употребляли наркотики, ведь это запрещено законом и вообще – плохо. И я не понимала, ты-то что там делаешь? Покупаешь наркотики?
– У тебя всегда было буйное воображение.
– Ты вышла и протянула мне карандаши, и это был самый счастливый день в моей жизни. До сих пор помню, как красиво они лежали в той жестяной коробке, и я представляла, что именно смогу нарисовать.
– Ты стала рисовать все время. Однажды мы обедали в ресторане, кажется, в пиццерии, и ты нарисовала что-то на бумажной скатерти. Официанты похвалили тебя, рисунок им понравился, и ты подписала его, сказав: «Однажды это будет стоить кучу денег!» И они оставили его себе.
– У меня всегда была мания величия. Как можно быть такой самоуверенной?
– Может, это потому, что ты никогда не чувствовала нехватки любви…
Глава 12
Лили
Отлично помню свой первый жизненный урок. Я тогда была в детском саду. Мы рисовали, и я решила смешать два своих любимых цвета – желтый и фиолетовый. Я очень старалась и втайне надеялась, что получится самый красивый в мире цвет. Но получился коричневый. Самый уродливый коричневый на свете.
В тот день я поняла, что две вещи, которые можно любить по отдельности, не обязательно сочетаются друг с другом. Как и мои родители.
Габриэль
Каждый день после обеда она проводит время на террасе, и я часто сижу рядом на табуретке. Ей всегда есть что мне рассказать.
– Мама, ты знаешь историю о Клоде Моне и его катаракте?
– Лили, но у меня-то не катаракта!
– Дай мне закончить! После того как Моне заболел, он перестал видеть синий цвет. Он стал использовать больше красного и желтого, делать на них особый акцент. Затем ему сделали операцию, она прошла неудачно, и он стал единственным человеком, чей глаз мог воспринимать ультрафиолет[42]42
Биографы Моне описывают это так: «…прооперированный глаз, из которого удалили хрусталик, стал восприимчив к коротким волнам и видел все в насыщенном сине-фиолетовом цвете». – Прим. ред.
[Закрыть]. После операции Клод Моне сказал: «Я вижу все синим. Но не вижу красного, не вижу желтого. Это ужасно. Я не вижу их, как раньше, но при этом я прекрасно помню цвета». И он продолжал рисовать мир таким, каким его видел. Но его это смущало, он чувствовал, что больше не может передать цвета, как прежде. Один журналист спросил его: «Откуда вы знаете, что пишете синим?» «По надписям на тюбиках с краской», – ответил художник.
– Я не знала.
– Так же и с Ван Гогом, с тем, который отрезал себе ухо. От эпилепсии его лечили наперстянкой, а побочным эффектом стало то, что он стал видеть все в желтых тонах.
Она показывает мне картины. «Голубые кувшинки» и «Подсолнухи».
– Да, да.
– Какая тебе больше нравится?
– О, ты знаешь, я и искусство…
Лили
Да, мама, я знаю. Помнишь, однажды у нас был разговор? Я тогда училась в лицее, колебалась, не зная, какое будущее выбрать. Этот разговор наверняка показался тебе пустяковым. И ты наверняка давно о нем забыла.
– Мама, что ты думаешь об искусстве?
– Ничего, а что?
– Кисти, краски – какие у тебя ассоциации?
– Стройка, маляры?..
– Хм-м, нет, я имела в виду картины, музеи. А что ты думаешь о художниках?
– Это не профессия. Если только ты не хочешь голодать… Почему ты спрашиваешь?
– Просто так.
Я получила ответ на вопрос, который так и не решилась задать. Рисовать – это был не вариант.
Когда тебе повезло, и твой мозг работает как надо, и в школе все хорошо, и ты видишь, как мать всю жизнь трудится, получая крошечную зарплату, ты не можешь выбрать будущее, в котором станешь «голодать».
Если, конечно, хочешь быть достойным своих родителей.
Глава 13
Габриэль
Мне бы хотелось, чтобы время остановилось. Здесь и сейчас. Навсегда – пока я в этом доме, с моей дочерью. Но нам пора уезжать. Так нужно. Я знала, что так будет, понимала. И смирилась. Хотя необходимость скоро проститься, расстаться по-прежнему причиняет боль. Но ей пора возвращаться к своей жизни. Она и так уже дала мне достаточно, отняла время у своей дочери, у мужа и работы.
Мы здесь уже столько дней… С тех пор как она стала жить одна, мы никогда не проводили вместе столько времени.
Когда вашей дочери за тридцать, у нее есть муж, собственная семья, ее редко можно заполучить себе на какое-то время. Разве есть оправдание тому, чтобы отрывать детей от их повседневной жизни? Вот вы их больше и не видите. Моя болезнь очень сблизила нас. И мне иногда грустно оттого, что я выздоравливаю, ведь теперь я опять буду видеть ее редко.
Я уверена, все мы способны, пребывая в горе, запустить что-то в себе. Мы издаем что-то вроде крика о помощи. Тело знает. Оно способно на все, чтобы спасти нас. На худшее, но и на лучшее тоже.
Лили
Мы возвращаемся, чувствуя нечто вроде легкого похмелья. Как на следующий день после вечеринки. Грустное 1 января. Но ей лучше. Зрение возвращается, и ее лицо уже кажется менее перекошенным.
Сидя рядом, глядя в одном направлении, мы слушаем радио. Мысли где-то блуждают, и вдруг она говорит:
– Лили, прости меня.
Я с удивлением смотрю на нее.
– За что?
– За то, что я не была той матерью, которая тебе нужна. Конечно, ты бы предпочла кого-то другого. Более образованного.
– О чем ты говоришь?!
– Я очень рано стала для тебя бесполезна. Тебе всему пришлось учиться самой.
– Мам, ты шутишь? Мы часами играли в «Лошадок» и «Тысячу миль»… Так я научилась считать! С тобой, а не в школе. А книги из библиотеки! Ты водила меня туда каждую неделю, там я научилась читать. Не в школе. Это ты, мама, научила меня всему.
– Мило с твоей стороны, хоть это и неправда.
Габриэль
Что же все это помогло мне узнать? Я поняла, что какое-то значение в жизни своей дочери все-таки имею. Пусть небольшое. Раньше я в этом сомневалась.
Лили
Мама прочищает горло, по-прежнему глядя вдаль.
– Помнишь, Лили, когда ты была маленькой, ты спросила меня, добилась ли я в жизни успеха? И я не знала, что ответить… А теперь знаю.
Выдержав паузу, она добавляет:
– Мой успех – это ты, дочка.
Я смотрю на дорогу. И не произношу ни слова.
Мама, тебя легко любить. Ты всегда права, всегда все знаешь лучше меня, всегда самая щедрая. Ты указываешь путь. Так легко избавиться от стыда, прервать молчание, так легко вернуться – если это ради тебя. Все, что ты сделала для меня, просто ошеломляет. Не волнуйся, мам, ты все сделала правильно. Это я прошу у тебя прощения – за все, что могла сказать или заставить тебя почувствовать. Мама, мне с тобой повезло.
Никто не добивается успеха в одиночку. Никогда.
Успеха добиваются вместе с кем-то, вопреки чему-то. Иногда вопреки всему. Мы добиваемся успеха, потому что близкие протягивают нам руку, указывают путь, по которому сами хотели бы пойти, но не пошли. Мы добиваемся успеха, потому что когда-то до нас они потерпели неудачу, чтобы позволить нам преуспеть.
Но прежде всего мы добиваемся успеха, когда понимаем, что успех – это вовсе не то, что нам казалось. Что искать его нужно не где-то далеко, а рядом с теми, кто нам дорог.
Мама, прости, но я твоя должница.
– Выходи на пенсию.
– А если мне опять скажут, что рано?
– Все равно выходи… Должен же быть хоть какой-то толк от успешной дочери, которая больше не боится открывать почтовый ящик.
Глава 14
Лили
Вот мы стоим внизу у ее дома, и меня накрывает волной воспоминаний.
Я жила в этом доме и не думала, что однажды проведенные здесь годы окажутся лучшим временем моей жизни. Я была свободна, но все равно мечтала о чем-то другом, о чем-то еще. В своих самых смелых мечтах я даже грезила о наследстве. У нас не было ничего своего, даже квартиры. Съемное жилье тоже неплохо, но совсем не то. Я не знала, что наследство у меня уже есть. Я получила его, не подозревая об этом. Моим богатством была любовь моей матери. Всю жизнь я была миллиардером.
Сегодня я далеко от этой жизни, от этого района и этих людей… И тем не менее я все еще здесь. Я все та же маленькая десятилетняя Лили. Со всей своей дерзостью и стремлением к свободе.
Я выросла, вместе со мной и моей историей выросли другие призраки. А маленькая Лили так и таскает за собой комплекс неполноценности, синдром самозванца, постоянный страх, что с нее сорвут маску. Один и тот же кошмар повторяется снова и снова. Кто-то звонит в дверь, чтобы все у меня отобрать. Меня преследует липкий страх, что все вдруг исчезнет, что все неправда. «Это была ошибка, ты ею воспользовалась, но все это не твое. Теперь все кончено. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой». И я просыпаюсь с колотящимся сердцем, вся в поту, уверенная, что кто-то звонит в дверь. Дверной звонок меня и разбудил. Подхожу к двери – ничего и никого. Наверное, они ушли. Но они вернутся, как почти каждую ночь. Чтобы забрать то, что им причитается, а заодно и мое спокойствие.
Габриэль
Вот мы и приехали, и я вижу, как затуманиваются ее глаза. У меня тоже сжимается горло. Я первая отстегиваю ремень безопасности и нарушаю тишину.
– Было так приятно побыть вдвоем. Хотелось бы подольше. В том доме мы с тобой были как в раю.
– Я приеду в следующие выходные. Тебе будет удобно?
– Не стоит. Теперь я сама могу о себе позаботиться.
– Знаю, но я так хочу.
Лили улыбается. Затем поворачивается ко мне и добавляет:
– Кстати, вот ключи.
– Ключи от чего?
– От дома в Бретани.
Она растеряна.
– Я не понимаю…
– Я хотела сделать тебе сюрприз, но потом… произошла вся эта история. Я хотела подарить тебе его к твоему выходу на пенсию. Чтобы ты ездила туда отдыхать или просто жила там. Выбор за тобой. Теперь я знаю, что тебе там понравилось… Я помогу тебе в следующие выходные, если захочешь собрать вещи.
Глава 15
Лили
По возвращении в Англию меня охватывает буря противоречивых эмоций.
Я нарушила статистику социального воспроизводства, не зная, что это игра со своими правилами, которые нужно соблюдать. А теперь я, что называется, «перебежчик», но мне не нравится это слово. Я не чувствую, что кого-то предала. И уж точно не других. Я предала себя. Свои мечты и желания. Я забыла прежнюю Лили.
Добилась успеха. Но в чем? Что мне удалось? Вырваться из своей среды? Как будто это обязательное условие. Как будто в другом месте лучше.
Габриэль
Дело не всегда в успехе или неудаче. Не всегда в другом месте лучше. Не всегда удается найти ответы, которые ищешь, не всегда удается найти себя. Можно заблудиться по дороге.
Иногда нужно уйти, чтобы вернуться.
Лили
Считается, что я преуспела, и все же…
В моей жизни была послеродовая депрессия, два выгорания, тяжелые, полные душевных терзаний годы на подготовительных курсах и в высшей школе, и каждый раз причина была в том, что принцип «где хотение, там и умение» больше не работал. Примерная ученица терпела крах.
Благодаря своей работе я объездила весь мир, налетала сотни миль, посетила десятки стран, но так и не нашла своего места. Больше всего я люблю привычное, рутину. А путешествовать я никогда не любила. Ненавижу путешествия.
Жизнь похожа на воронку, ты постоянно делаешь тот или иной выбор, который тебя ограничивает, и в тебе крепнет уверенность, что назад дороги нет. Но она есть. Все можно переписать с чистого листа, переосмыслить себя, начать сначала. Написать историю, которую желаешь для себя.
Я больше не хочу задавать себе вопросы. Я хочу вернуться в детство, к маме, к своим краскам и карандашам. Там мое место.
