Текст книги "«Франкенштейн» и другие страшные истории"

Автор книги: Оноре де Бальзак

Соавторы: Мэри Шелли,Сельма Оттилия Ловиса Лагерлеф,Роберт Стивенсон,Фуке Фридрих Де Ла Мотт,Оскар Уайлд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

– Сэр, – ответил я с притворным спокойствием, – вы говорите загадками, но я слушаю вас без особого доверия. Я ушел слишком далеко по пути классической науки, чтобы остановиться, не увидав конца. В этом мое решение.

– Что ж, – ответил мой посетитель. – А теперь человек, столь долго исповедовавший самые примитивные, узкие материальные взгляды, отрицавший самую возможность существования бездонных глубин науки, смеявшийся над теми, кто был талантливей, – что ж… твой выбор сделан – смотри!

Он поднес мензурку к губам и залпом выпил ее содержимое. Раздался короткий безумный вопль. Он покачнулся, ухватился за угол стола. И вдруг, к моему ужасу, я увидел, что он меняется. Становится выше ростом… кожа его посветлела, черты лица разгладились. Губы смягчились, цвет глаз… и в следующий миг я вскочил, прижался к стене, лишь бы отстраниться от этого страшного невозможного видения.

– Боже мой! – вскрикнул я и продолжал твердить «боже мой», ибо, бледный до синевы, протянув вперед руки, точно человек, воскресший из мертвых, передо мной стоял Генри Джекил.

Трудно… нет, невозможно писать дальше. Я чувствую, нить сознания сейчас оборвется, ибо мне пришлось увидеть то, что не должно видеть живому человеку. Моя жизнь сокрушилась до самых корней. Кровь во мне сгустилась, она тяжело двигалась по моим жилам. Но даже в последнем видении, которое открыл мне гнусный монстр, я, содрогаясь, продолжал смотреть на Генри Джекила. Скажу только одно, мой друг Аттерсон: тот, кто прокрался ко мне в дом в ту ночь и убил меня… Он сам, по собственному признанию, назвал свое имя.

Прощай, я больше не могу дышать,

Хейсти Лэньон

Исповедь Генри Джекила

Я родился в 18… году наследником большого состояния. Кроме того, от природы я обладал недюжинной памятью, был умен, трудолюбив, и меня тянуло к людям благородным и прославленным. Я видел свое будущее в их блестящем обществе.

Но одновременно с моими добрыми намерениями меня порой нетерпеливо тянуло к греховным развлечениям и удовольствиям, которые вначале оставались в тени и не слишком соблазняли меня.

Однако постепенно я начал испытывать тяжкое, почти болезненное влечение к моим тайным дурным наклонностям. Я почувствовал, что в моей душе все более резко разделяется выражение добра и зла, глубже, чем у подавляющего большинства людей. В конце концов обе стороны моей душевной сущности привели меня к открытию истины: каждый человек не един, а двоичен.

Наблюдая соперничество этих двух начал, я понял, что назвать одну из половин своей я не мог хотя бы потому, что другая также составляла равную часть меня. Будучи уникально талантливым практиком, я начал днем и ночью предаваться мечтам о полной возможности разделения этих двух элементов.

Если бы только, говорил я себе, их можно было разъединить в отдельно существующие тела, тогда темный близнец пошел бы своим путем, свободный от угрызений совести и благородных стремлений, а тот, второй, мог бы спокойно идти своим добровольным путем, неся помощь и радость окружающим.

Я уже упоминал о своих практических способностях, и вот на моем лабораторном столе засиял путеводный свет грядущей удачи.

Я начал осознавать, что некоторые вещества, составляющие наше физическое тело, обладают способностью под влиянием неких химических составов превращаться в другие.

Я не буду касаться моего блистательного и мучительного пути, скажу только, что я сумел распознать в своем теле возможности тайных скрытых сил и, более того, я сумел приготовить особый препарат, с помощью которого эти силы лишались верховной власти. Они делились надвое, и возникали как бы два облика, где каждый уже шел своим путем.

Я долго колебался, прежде чем решился проверить на себе эту невероятную теорию. Она могла кончиться моей смертью, я это отлично сознавал, однако не воспользоваться столь необыкновенным, невероятным открытием, неслыханным в истории науки, было просто немыслимо.

В конце концов искушение победило все мои сомнения.

Я изготовил настойку и купил у одной солидной медицинской фирмы значительное количество той соли, которая, как показали опыты, была последним необходимым элементом для осуществления моей идеи.

И вот в одну проклятую ночь я смешал все составные части, и, когда увидел, что состав закипел и задымился, отбросив свой страх и колебания, я выпил весь стакан до дна. В ту же минуту я почувствовал мучительную нестерпимую боль, ломоту в костях, обморочную дурноту. Мне казалось – я умираю. Но вдруг боль исчезла, я ощутил блаженную сладостность, легкость. Вихрь образов беспорядочно пронесся перед моим мысленным взором. Узы долга распались, и в этой новой жизни я почувствовал, что стал несравнимо более порочным, рабом таившегося во мне зла. И эта мысль опьянила меня, как вино.

Я простер вперед руки, но мне показалось, что я стал ниже ростом. Тогда в моем кабинете не было зеркала, я, шатаясь, пошел к себе в спальню. Мнилось, что я иду как чужой в своем собственном доме. Я вошел в спальню и в высоком зеркале вдруг увидел фигуру и лицо Эдварда Хайда. В первый момент я в ужасе отшатнулся от зеркала. Потом я понял: зло, которому я придал самостоятельную оболочку, было слабее еще сохраненного во мне добра. Добро обрекало его на бездеятельность, но зло тем не менее сохранило свои основные силы. Если лицо Генри Джекила выражало добро и чистоту, то лицо Эдварда Хайда отвращало от себя всех чертами мерзости и разврата.

Впоследствии я замечал, что Эдвард Хайд внушал физическую гадливость и отвращение всем, кто приближался к нему. Ведь обычные люди представляют собой смесь добра и зла, а Эдвард Хайд был единственным среди всего человечества полным воплощением зла.

Но в тот же момент меня охватила безумная тревога: смогу ли я снова вернуть себе тело и лицо Генри Джекила? Я бегом вернулся в кабинет. Руки у меня тряслись, когда я старался снова создать свой магический состав. Я опять испытал муки превращения и с облегчением очнулся уже в образе Генри Джекила. Трудно себе представить момент радостного успокоения, когда я смотрел, любуясь, на свое такое привычное доброе лицо.

В ту же ночь я пришел к роковому распутью. Если бы я находился в области более высоких побуждений, все могло бы сложиться иначе: я восстал бы ангелом, а не дьяволом. Добро во мне тогда дремало, а зло бодрствовало, разбуженное тщеславием и алчностью. В результате, хотя у меня было теперь два облика, но один состоял только из зла, другой оставался двойственным и негармоничным. Это был Генри Джекил.

Скука уже не томила меня, мне достаточно было выпить свой напиток – и я превращался в Эдварда Хайда. Тогда эта мысль показалась мне забавной и увлекательной. Я снял дом в Сохо, поручив его заботам женщины, не показавшейся мне особенно порядочной и добродетельной. Потом я написал завещание, чтоб не лишить Хайда огромного состояния Джекила в силу какой-нибудь случайной опасности.

И вот я стал извлекать выгоду из своего нового положения.

В старину люди пользовались услугами наемных убийц, чтобы не ставить себя под угрозу. Мне же было достаточно выпить свой заветный настой, и мне уже не грозила опасность быть узнанным. Эдвард Хайд исчезал, и в кабинете появлялся Генри Джекил, добродетельный благородный ученый, мирно работающий при свете полночной лампы.

Удовольствия, которым я предавался в своем новом облике, вскоре стали превращаться в нечто чудовищное, злобное и преступное. Но ведь в конечном счете в этом виноват был Хайд, и только Хайд. А Джекил иногда даже спешил загладить зло, причиненное Хайдом.

Я наслаждался своими приключениями, преступными проделками, как вдруг одно происшествие повергло меня в отчаяние, открыв передо мной вероятность опасности.

Это случилось вскоре после убийства сэра Денверса. Я вернулся к себе домой, лег в постель, с наслаждением оглядел привычную роскошную мебель, высокий потолок, картины… Я погрузился в сладкую утреннюю дремоту, как вдруг проснулся, словно от какого-то толчка. Я случайно взглянул на свою руку, лежавшую поверх атласного одеяла. Я ожидал увидеть крупную, благородных очертаний белую руку Генри Джекила, но совсем другие пальцы стискивали складки одеяла: жилистые, узловатые, густо поросшие рыжими волосами. Это была рука Эдварда Хайда. Я бросился к зеркалу. Почувствовал, что кровь моя леденеет. Было ясно: я лег спать Генри Джекилом, но во сне моя воля ослабла, и я проснулся Эдвардом Хайдом.

Я испытал приступ ужаса. Мои порошки хранились в кабинете, а слуги в доме уже проснулись. Но мне удалось быстро проскользнуть в кабинет, и уже через десять минут доктор Джекил, вернув свой собственный облик, в утреннем халате мрачно завтракал, сидя за столом. Да, мне было не до еды. Последнее время мне стало казаться, что тело Эдварда Хайда налилось новой силой. Оно стало как бы шире и выше.

Вскоре я убедился: чтобы вернуть себе облик Генри Джекила, нужно принять двойную дозу снадобья. Я понял, что должен выбирать между двумя распавшимися сущностями раз и навсегда. Но Генри Джекил с наслаждением ощущал себя участником развлечений и удовольствий Хайда. В то время как Эдвард Хайд, его вторая часть, был совершенно холоден и безразличен к образу жизни и поступкам Джекила.

После долгих размышлений я выбрал свою лучшую половину, испытав при этом забытую радость и облегчение. Два месяца я строго соблюдал свое решение. Но только два месяца! Постепенно меня начали снова терзать и увлекать сладострастные желания, словно Хайд пытался вырваться на волю. И я вновь составил и выпил свой магический напиток.

Во мне проснулся и забушевал адский дух. В экстазе злорадства я калечил и уродовал беспомощные тела моих жертв. И лишь когда я понимал, что мне грозит неизбежная гибель, я бежал от места своего преступления.

Я бросился в Сохо и для верности уничтожил бумаги, запертые в шкафах. Потом я разжег камин и бросил в огонь все, что могло навести на мой след. Как жадно выпил я свой настой, и вот уже Генри Джекил, проливая слезы раскаяния, упал на колени и простер руки к небесам. Все было решено окончательно. Я запер дверь в мастерскую и сломал ключ. Я погрузился в воспоминания, передо мной прошла вся моя жизнь. В памяти возникли дни чистого детства, когда я гулял, держась за отцовскую руку… И долгие годы самозабвенного труда на благо больных и страждущих.

Скоро я узнал, что Хайд был узнан, нашлись свидетели и его виновность доказана. Я обрадовался, что страх перед эшафотом станет мне надежной защитой, стоит Хайду лишь на мгновение выглянуть наружу. Но, увы, первая острота раскаяния притупилась, и темная сторона моей натуры начала снова обретать прежние силы и требовать выхода. Но вместе с тем одна мысль воскресить в себе Хайда приводила меня в ужас.

Был прекрасный январский день, полный солнца, звонкой капели и птичьего чириканья. Я сидел в Риджент-парке на скамье, и против моей воли зверь в глубине души облизывал косточки сладостных воспоминаний.

Вдруг по моему телу пробежала мучительная судорога, я почувствовал сотрясающий озноб и боль. Одежда повисла на мне мешком, рука, лежавшая на колене, стала жилистой и волосатой.

Настойки и порошки были спрятаны у меня в кабинете, но как до них добраться? Я решил прибегнуть к помощи Лэньона и написал два письма: одно – Лэньону, другое – Пулу.

Затем я снял номер в гостинице и до утра просидел у камина, грызя ногти. Когда я снова стал собой в кабинете Лэньона, ужас моего друга, возможно, его смерть лишь слегка взволновали меня. Я уже боялся не плахи, я страшился навсегда остаться Хайдом. Я шел к своему дому, и вдруг меня охватила неописуемая дрожь. Мне только-только хватило времени укрыться в кабинете.

Теперь мне удавалось сохранить облик Джекила только при постоянных приемах препарата. Но, к сожалению, то, что приносили из аптек… эти порошки не обладали нужными свойствами.

В любой час дня и ночи могла пробежать по моему телу роковая дрожь… Стоило мне уснуть или задремать в кресле, как я просыпался Хайдом. Хайд словно обретал власть надо мной, по мере того как Джекил угасал.

Хайд начинал ненавидеть Джекила, его бесило отвращение Джекила к нему. Запасы соли, не возобновлявшиеся со времени первого опыта, иссякали. Вскоре на дне ящика остался один-единственный бесценный пакет порошка и остаток настойки на донышке флакона.

Я тороплюсь завершить мою исповедь, ибо опасаюсь, что, превратившись в Хайда, я с воплем наслаждения уничтожу эти листки.

Передо мной стояло зеркало, но я боялся в него посмотреть. Сейчас я приму последний остаток чудовищного зелья. Кого я увижу в зеркале? Доктора Джекила или мистера Хайда?

Но я не хочу этого знать! Я наклонился и разгреб солому, прикрывшую острый топор. Силы еще хватит моей руке. Я не узнаю, кто последним отразится в зеркале.

Удар! Звон сверкающих осколков. Я упал, не чувствуя, как стекло вонзается в мое тело. Но впервые за долгое время странное успокоение охватило меня… Как будто больше не существовало ни доктора Джекила, ни мистера Хайда… Кто я? Я не знал этого сам. Как будто мне удалось уничтожить их обоих вместе с отражением. Но так ли это, кто знает?

УНДИНА

По повести Ф. де ла Мотт Фуке

Глава 1

О том, как встретились рыцарь Гульбранд и Ундина

этот весенний вечер перед дверью своей избушки сидел старый рыбак и чинил рваную сеть.

Луг, где стояла избушка, доходил до берега моря. Шелковая трава отливала серебром, повсюду поднимались разноцветные полевые цветы. Странно, что в этом краю стояла только одна избушка, в которой жили старый рыбак с женою. Но, если вдуматься, было понятно почему: вокруг, чуть отступя, возвышался густой непроходимый лес, пугая своей темнотой и могучими деревьями. О нем ходили страшные слухи. Будто бы злые призраки поселились в нем и пугали всех, кто входил на узкую тропинку, ведущую к морю. Часто виделся там белый призрачный образ, кивающий прохожим еле различимой головой. Но на самом деле это был просто быстрый ручей, бегущий из глубины леса.

Вдруг старый рыбак прислушался. Донесся дальний топот копыт. Невольно рыбак испугался и прочел молитву – много лет как к ним никто не заезжал. Внезапно из леса выехал юный рыцарь на белом коне. На плечах его был бархатный плащ алого цвета, под ним виднелся тонкий узор кольчуги. Рыцарь был статен, красив, и лицо его казалось добрым и приветливым.

Рыцарь спросил:

– Можно ли мне с моим конем найти здесь у вас на ночь прибежище?

– С милостью просим, – с поклоном ответил ему старый рыбак, – если тебя не смущает наше убогое жилище. Мы наш скудный ужин с радостью с тобой разделим.

Рыцарь разнуздал коня и пустил его на свежий луг, сказав при этом:

– Вечером поздно в этот страшный проклятый лес не хотелось бы мне возвращаться – боже избави.

Рыбак пригласил в хижину усталого гостя. Он и его жена усадили рыцаря у огня.

– Откуда ты, благородный рыцарь? – спросила старушка.

– Имя мое Гульбранд. Неблизко отсюда мой замок Рингштеттен.

Вдруг рыцарь замолчал, потому что услышал за окном какой-то шорох и плеск, как будто кто-то нарочно брызгал в окно, да так, что стекло зазвенело.

Старик вскочил и с досадой крикнул:

– Ундина, полно проказничать! У нас сегодня в хижине гость.

Потом, обернувшись к рыцарю, сказал:

– Уж ты, пожалуйста, не взыщи, благородный гость, это наша дочка Ундина. Только она нам совсем не родная, найденыш. Всё шалит и проказит целый день. Просто сущий младенец, но сердце у нее самое доброе.

И старушка, соглашаясь, покивала седой головой.

Вдруг со стуком распахнулась дверь, и на пороге показалась девушка столь изумительной красоты, что рыцарь застыл не в силах слова сказать. Светлые волосы вились вокруг нежного личика, алые губы, как у младенца, были полуоткрыты. Но прекраснее всего были ее глаза, голубые, как ясное небо в летний день. Они вспыхивали звездами и сами дарили лучи.

Она вдруг подбежала к рыцарю и, опустившись перед ним на колени, начала, как малый ребенок, играть блестящей золотой цепью, к которой был прикреплен великолепный меч, украшенный драгоценными камнями.

– Милый гость, – проговорила Ундина, и голос ее звучал как нежная музыка, – расскажи, как очутился ты в нашей хижине и как через наш лес ты проехал?

Но не успел он ответить, как на Ундину с сердцем крикнула старушка:

– К ночи не стоит нам о недобром лесе речь заводить! Завтра утром обо всем этом рыцарь расскажет.

– Ах, если так, – вскрикнула Ундина, – ну и оставайтесь одни в вашей душной хижине!

И гибким движением она выскользнула в открытую дверь и тут же исчезла.

– Уже не в первый раз, – с досадой проговорил старый рыбак, – пугает она нас такими капризами. Мало ли что может с ней случиться в нашем страшном лесу. Иногда до утра не возвращается.

Но рыцарь, не слушая его, выбежал из хижины и начал звать:

– Ундина, где ты, Ундина?

Старик вслед за Гульбрандом крикнул:

– Ундиночка, милая, где ты прячешься?

Долго и напрасно звали они Ундину и, огорченные, вернулись в хижину. Старушка тем временем подложила дров в очаг. Рыбак поставил на стол большие кружки с вином.

– Ты сказал, что Ундина – найденыш, – проговорил рыцарь. – Как вам довелось ее найти?

– Однажды я из города возвратился, а жена встретила меня вся в слезах. Была у нас дочка маленькая, и были в ней вся наша радость и свет жизни. В тот вечер сидела моя жена с малюткой на лугу, недалеко от моря. И вдруг поднялась небывало огромная волна, и какая-то невидимая сила схватила дитя. И пропал наш ангел. В белых волнах бедняжка исчезла.

Заливаясь слезами, мы ни о чем не могли говорить. Вдруг услышали мы легкий шорох, и представь себе, добрый рыцарь, растворились двери и увидели мы чудной прелести девочку лет шести. Улыбаясь, как ангел, она протянула к нам нежные ручки. И, вздохнувши, я сказал моей верной жене: «Никто не помог нам спасти нашу дочку. Но, по крайней мере, спасем мы это дитя».

Мы ее положили в постель, дали ей горячего молока, и скоро, утомленная, она заснула. Когда она утром проснулась, стали мы ее расспрашивать, откуда она родом, как попала к нам в хижину. Но в ответ мы услышали вздорные сказки о каких-то замках хрустальных, о коралловых рощах. Всё повторяла она, что каталась с матерью в лодке, наклонилась и в воду упала. А волны на наш зеленый берег ее принесли. Крещена она или нет – она сама не знала. Но так и осталась она жить в нашей лачужке. И как-то раз сказала: «Ундиной звали меня отец и матушка. И хочу я, чтобы вы также звали меня привычным мне именем Ундина».

В это время они со страхом услышали грохот воды, рев потока, который бежал прямо вблизи их хижины. В свете месяца они увидели, что ручей, бегущий из леса, сильно разлился, по пути своему ломая и выворачивая огромные деревья.

– Царь мой небесный, Ундина! – закричал старик.

И тогда, позабыв о буре, рыцарь и рыбак бросились в ночную тьму, продолжая звать: «Ундина! Ундина!»

Тут рыцарю привиделся белый великан, ростом с самое высоченное дерево. Он, оскалив зубы, кивал головой.

Рыцарь крикнул:

– Ундина! Где ты?! Если я тебя не увижу, то брошусь сам в поток за тобой! Мне лучше погибнуть, нежели быть без тебя.

Он уже по пояс вошел в воду и вдруг услышал:

– Оглянись, рыцарь!

В эту минуту заблистал месяц, освобожденный от темной тучи, и рыцарь увидел Ундину. Был маленький остров образован разливом ручья. Там на зеленой траве, под сенью ветвей сидела Ундина. Гульбранд вмиг оказался рядом с ней. Она обняла его за шею и прижалась к нему.

– Теперь расскажи мне всю повесть свою и, главное, как ты проехал через наш лес. Здесь никто не помешает мне слушать тебя.

– Здесь рай, Ундина! – воскликнул рыцарь и горячо поцеловал ее.

Тут увидел их старый рыбак и недовольным голосом крикнул:

– Рыцарь, дурное дело ты замыслил. Мы тебя приняли как родного, а ты обнимаешься с нашей дочкой, девочкой светлой и чистой.

И, сказав это, старый рыбак заплакал.

– Ундина, видишь, как плачет отец? Не упрямься, нам надо к нему возвратиться.

– Я согласна, – кротко сказала Ундина.

Рыцарь взял ее на руки и перенес через ручей. Старик и старушка от радости не знали что и сказать, нежно они целовали Ундину, упреков не было.

Глава 2

О том, что случилось с рыцарем в лесу

– Я приехал в вольный имперский город, – начал свой рассказ Гульбранд. – Там был турнир, и на ближнем помосте увидел я девицу необыкновенной прелести, в богатом уборе. Это была питомица знатного герцога – так мне сказали – молодая Бертальда.

В этот миг почувствовал рыцарь боль и, посмотрев вниз, увидел, что Ундина жемчужными зубками стиснула ему палец и сердито нахмурила бровки.

– Но мне уж не так Бертальда нравилась – слишком была она гордой и надменной. Я попросил ее, чтобы она подарила мне по обычаю свою перчатку с левой руки.

«Подарю, – отвечала гордая Бертальда, – если осмелишься, рыцарь, съездить один в наш заколдованный лес».

Рыцарю не должно отказываться. Тут уж речь шла о моей чести. И утром я отправился в путь. Солнце было высоко, но сквозь густые ветви лучи его не доходили до земли. И вдруг я услышал голос, дикий, визгливый: «Вовремя ты пожаловал, мы уж веток сухих наломали, чтобы тебя как следует поджарить».

Конь мой шарахнулся, бросился вскачь. Где уж тут было разглядеть, какой дьявол собирал там сучья. Конь мой мчался как бешеный. Тут я увидел: передо мной стоял отвратительный грязный горбун. Он скалил длинные зубы и шаркал ногами. Я хотел повернуть назад, но страшный урод, прыгнув, дорогу мне заслонил. Я кинул ему золотую монету, а он с диким хохотом начал кричать: «Поддельное золото! Золота настоящего много у меня, погляди». И вдруг земля расступилась, и я увидел подземных гномов, они ссыпали в кучи рубины, сапфиры и кидали золотой песок друг другу в глаза. Ужас меня охватил. Я помчался что было мочи. Но, оглянувшись назад, увидел, что нет никого – привидения пропали. Через лес мелькала узкая тропинка. Я поскакал во всю прыть. И вот наконец я здесь очутился, остался страшный лес позади.

– Так оставайся с нами, рад ты или не рад! – со странной улыбкой сказала Ундина.

Она распахнула дверь. Вокруг все было опрокинуто бурей в лесу. А белый поток еще шире разлился. Теперь уж о возвращении и думать было нечего. Поневоле рыцарь должен был ждать, когда поток окончит свой безумный бег. И так возвратился рыцарь в хижину вместе с Ундиной.

Едва сели они за стол и, чтоб согреться, выпили по глотку вина, скрипнула входная дверь. Страшный лес был близко, и они с беспокойством переглянулись. Рыцарь схватился за меч. Старый рыбак перекрестился.

– Меч твой не поможет, когда здесь нам встречаются жуткие призраки.

Прыгнула к двери Ундина и закричала строго:

– Духи подводные, духи земные, мой дядя Струй вас порядком проучит!

Все больше прежнего оробели. Но тут из-за двери чей-то голос сказал:

– Я не дух, человек, христианин; впустите меня ради Господа Бога.

Поспешно Ундина дверь отперла. Старый священник стоял на пороге. Увидев такую красоту и поразительную прелесть в бедной лачужке, он решил, что это либо волшебство, либо дело бесовское.

– С нами Господь и Пречистая Дева! – воскликнул он, перекрестившись.

– Я не бес, – засмеявшись, сказала Ундина. – Отец, милости просим, войди, здесь добрые люди!

Патер вошел и ласково всем поклонился. Веселая кротость сияла в его взоре. Его усадили перед горячим очагом, уступив почетное место. Ундина в ноги ему придвинула свою скамейку.

– Я божий служитель, – сказал он. – Ехал к епископу нашему в город. Плыли мы морем, но нашу лодку вмиг закружило. Вдруг поднялась большая волна, с башню размером, сам я не ведаю – лодку она опрокинула или я выпал из лодки, – только я очутился в воде и добрался до вашего острова.

Ундина прижалась к рыцарю, глазками, полными острых лучей, поглядев на него, нараспев прошептала:

– Ты останешься с нами, ты останешься с нами…

Рыцарь в ответ улыбнулся. В сердце его становилось все приютней, все радостней – невеста как чистая роза в сердце его расцветала. К ним как будто бы свыше был послан божий священник.

Ундину сильной рукой обнявши, рыцарь встал и сказал с волнением:

– Святой отец, мы жених и невеста, благослови нас во имя Господне, если дадут согласие эти добрые люди.

Старики весьма изумились, хотя они уже и думали, что, может быть, так и случится.

И вот священник начал готовить венчальный обряд. Старушка отыскала две восковые свечи, которые когда-то были зажжены еще на ее свадьбе. А рыцарь от цепи своей отделил два золотых кольца, чтобы было чем ему с любимой невестой обручиться.

Священник сказал:

– Возьмитесь за руки, дети.

Ундина, как будто проснувшись, робко взглянула на рыцаря, покраснела и трепетно встала рядом с ним. Так был совершен венчальный обряд. Священник перекрестил новобрачных, а старик и старуха обняли их с чувством родительским.

Священник сказал:

– Вы говорили, что этот остров безлюден, а я в продолжение венчания все видел: кто-то в это окошко глядел. Весь одетый в белое платье, сам седой и длинный.

– Спаси нас, Дева Пречистая, Божья Матерь! – сказала старушка.

Рыбак молча покачал головой, а рыцарь к окошку бросился, но он никого не увидел там за стеклом.

– Отец мой, ты, верно, ошибся, – сказал рыцарь патеру.

И все сели за стол, от души поздравляя новобрачных.

– Помни, Ундина, – торжественно заговорил священник, – ты душу, данную тебе Богом, с душою супруга теперь сочетала по-христиански.

– Душу? – смеясь, вскричала Ундина. – Такое слово приятно звучит, но много ли в этом толку и смысла? А если кому души не досталось, что ему делать? Я еще и сама не знаю, по правде сказать, есть ли душа у меня или нет.

Священник, строго взглянув на нее, замолчал. Ундина с детским смирением подошла к нему.

– Послушай, добрый отец, не сердись! Мне так грустно, так грустно, что и сказать не могу. Не будь строг со мной, робким созданием. Выслушай то, что хочу исповедать тебе, святой отец, искренним сердцем. – Ундина заплакала, потом слезы вытерла она и священнику с сердечным волнением сказала: – Отец мой, не правда ль, ужасно душу живую иметь? Не лучше ль вечно пробыть без души?

Все от нее отшатнулись, и тогда, не дождавшись ответа, она продолжала:

– Тяжкое бремя – душа… При одном уж ее ожидании грусть и тоска терзают меня. А раньше, раньше мне было так просто, легко и свободно. – И она снова горько заплакала. А светлые кудри укрыли ее густым покрывалом.

Со строгим лицом подошел к ней патер Лоренцо.

– Ундина, – сказал он, – именем Господа Бога, исповедуй душу свою перед нами. Бог милосерд, он помилует.

Тихим, покорным младенцем Ундина встала перед ним на колени, подняла свои синие глаза прямо к небу и крестилась, твердя Божье имя. И не было зла никакого в сердце ее.

Священник сказал Гульбранду:

– Рыцарь, вам вверяю я ту, с которой сам сочетал вас. Душою она беспорочна, но много в душе ее странного. Тут нужна осторожность, твердость и любовь. В остальном милосердный дух вам поможет.

Все перекрестились, читая молитву.

Глава 3

О том, что случилось на другой день свадьбы

Свежий утренний луч коснулся Ундины и разбудил ее. Рыцарь пристально на нее посмотрел – нет ли в ней какой перемены? Вдруг опять она начнет шалить и смеяться? Но Ундина, вздохнувши, прекрасную руку с грустью ему подала и сказала:

– Будь счастлив, мой милый! – Полной глубокой любовью сияли ее лазоревые глаза.

Старик и старушка молча сидели, и было видно, что им тяжело и многое их тревожило. Но как только новобрачные вышли к ним, они замерли. Так знакома и так незнакома им в красоте завершенной была Ундина.

Она поцеловала руку священника, потом тихо проговорила:

– Добрый друг, помолитесь о спасении моей души многогрешной.

Она обняла стариков, и так нежно, так ласково с ними она говорила, что оба, зарыдавши, стали молиться и называть ее небесным ангелом, дочкой родною. С этой минуты кроткой, покорной женой, хозяйкой заботливой и в то же самое время девственно чистым, божественно милым созданием так и осталась она навсегда.

– Господь, помоги им обоим! – радуясь, сказал священник.

Ближе к вечеру вышли они на поляну. Но что же они увидели? Поток обмелел и превратился в узкий ручей.

– К утру совсем поток исчезнет, – сказала Ундина, скрывая рыдания. – Ты сможешь уехать отсюда, как только захочешь.

– Вместе с тобой, Ундиночка! – Гульбранд ей ответил, нежно ее целуя.

– Милый, послушай, перенеси меня на руках на тот зеленый остров, где мы встретились!

Рыцарь послушно взял ее на руки, и понес через воду, и опустил на шелковую траву.

– Милый, – сказала она, – ты должен знать все обо мне. Слушай. Открою тебе, что есть на свете создания, вам подобные видом, но с вами различного свойства. Огненные саламандры живут в огне – там их дом, в глубине земли селятся хитрые гномы, в морях и озерах живут веселые духи вод. Если б ты знал, как там красиво! Какие хрустальные замки, арки коралловые, цветы водяные, каких не встретишь на нашей земле! Девы морские живут в воде, ундинами чудные девы эти зовутся. Мой любимый, знай же, ты теперь пред собою в самом деле видишь ундину.

Гульбранд содрогнулся; холод по сердцу его пробежал; неподвижно, молча и дико смотрел он в лицо Ундины. Так была она прекрасна, что сил не имел он очей отвести. И вместе с тем тайный ужас не оставлял его.

Грустно вздохнув, Ундина продолжала:

– Видом наружным мы то же, что люди, а часто бывает, что мы лучше, красивее. Но вдруг и телом, и духом мы гибнем и самый наш след исчезает. Из праха в лучшую жизнь переходите вы, а мы остаемся в воздухе, в искре, в волне. Здесь на земле нам стихии покорны, но наступит час, и мы умираем, и тогда, о горе, переходим мы в их власть, и они нас тогда истребляют. Но слушай, мой рыцарь, отец мой – сильный царь в голубой глубине; мне, любимой единственной дочери, душу живую он дать пожелал, хоть знал, что с ней получу я и горе, и страдания. Но душа наша может быть только в тесном союзе любви с человеком. И, мой милый, любимый, сердце мое, отныне я с душою! Навеки одному тебе благодарна я за нее. Но что будет с бедной Ундиной, если ты ее покинешь? Теперь ты знаешь все. Если оттолкнуть меня ты решился, сделай это скорее, сейчас же, в эту минуту и совсем один перейди на берег. Я же, Ундина, брошусь в этот поток – он мой дядя, он силен и могуч. Принес он когда-то к жителям хижины здешней меня еще малюткой. Но я душу живую приняла и стала любящей твоею женой.

Пораженный и плененный ее красотой, чистотой, светом особым ее синих глаз, рыцарь ее обхватил и на руки поднял. И там перед небом свой повторил он обет: быть с ней неразлучно всю жизнь на земле, пока не разлучит их смерть.

За руки взявшись, в хижину оба вошли. Ундина, постигнув благо святой души, перестала жалеть о прозрачном море и дивных жилищах отцовского царства.