Текст книги "Камилла. Жемчужина темного мага (СИ)"

Автор книги: Оливия Штерн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

И она действительно отправилась на поиски отца, оставив Камиллу в каком-то темному углу в совершенном одиночестве. теперь Камилла слышала звуки музыки, это было удивительно – неужели они продолжают танцевать, после такого-то? Сама она не могла справиться с противной мелкой дрожью, забилась в угол, словно крольчонок, и, стискивая пальцы, все думала, думала… Как она могла? Почему так получилось? За всю свою жизнь не подняла руку на бестолковую служанку, зато дала по морде принцу… ох, как все ужасно… И что же теперь будет? она готова извиниться, лишь бы только никто не трогал папеньку и маменьку…

Камилла варилась в котле из собственных страхов и раскаяния. не надо было… Да уж теперь не исправишь… И потому с рыданиями бросилась на шею отцу, а он погладил ее по спине.

– ну, полно, полно, курочка. может, все обойдется. младший Лоджерин, говорят, вспыльчив – но отходчив. Да и… что, думаешь, никто ему по морде не давал?

– н-не знаю, – промычала Камилла в отцов воротник.

Папа был стареньким, но все равно, в его объятиях было не так страшно.

– однако, лучше нам податься домой, – добавил папенька, все ещё гладя Камиллу по спине, – что скажешь, госпожа баронесса?

– Да, уж недурственно было бы отсюда убраться, – услышала Камилла.

– Курочка моя, – сказал барон, – не надо плакать. Слезами делу не поможешь… Идемте, разыщем карету.

Удивительно, но из замка они выбрались без единого препятствия. Камилла, шмыгая носом, даже заметила, что на них никто особо и не смотрел – как будто все разом забыли, что принц получил пощечину. Потом, уже в карете, матушка укутала ее шалью и обняла за плечи. Папенька громко вздыхал в потемках, а когда карета покатилась прочь от герцогского замка, все же спросил:

– Что он тебе такого сказал, м-м?

Камилла судорожно выдохнула и покачала головой.

она не могла повторить этого. Просто – не могла.

Лучше бы отцу не слышать, что Эдвин сказал про таких, как они.

– ну, ладно, – барон снова вздохнул, – будем надеяться, что брат загладит это… недоразумение.

Камилла тоже вздохнула. Ее все ещё потряхивало, никак не получалось успокоиться.

– наверное, балы – это не для меня, – пробормотала она.

– не говори чепухи – сварливо заметила матушка, – но, детка, ты должна понимать, что всем дуракам ты по щекам не нахлещешь. надо держать себя в руках…

В карете воцарилось молчание.

они ехали, все дальше от замка, и Камилла наконец смогла унять противную дрожь. А мысли все крутились и крутились, словно колеса, возвращаясь к одному и тому же вопросу: как такой красивый мужчина, как Эдвин Лоджерин, мог оказаться такой свиньей и мерзавцем? Как такое возможно? Всегда ведь говорят, что внешность отражает характер. А оказывается – далеко не всегда.

она-то, дурочка, думала, что выйдет замуж за принца, и все будет хорошо.

А получилось… некрасиво и нехорошо.

Камилла бросила взгляд в окно кареты: постепенно они приближались к лесу. Высоко в небе сияла чистая монетка луны, и оттого ельник казался облитым серебром. но к луне подкрадывалась большая темная туча, намекая на скорый дождь. Или даже грозу. Камилла нашла на небе созвездие Хранителя и мысленно попросила его, чтобы все было хорошо, и чтобы все забыли сегодняшнее происшествие. но что-то подсказывало, что Эдвин Лоджерин такое не забудет. Вряд ли ему давали пощечины в присутствии такого количества знати.

Потом дорога влилась в самую гущу леса, и неба не стало видно. Все укрыла тьма, но не уютная и бархатная, а холодная, перемешанная с клочьями тумана и беспокойная.

– Как бы чего не случилось, – сонно пробормотала маменька.

«Как бы ничего не случилось», – повторила мысленно Камилла, невольно вспоминая, какой горячей и жесткой была ладонь принца. огненный росчерк в ночи, стремительный, не ведающий пощады… она вытерла пальцы о подол платья, пытаясь стереть саму память о прикосновениях этого человека. отвратительно… Все просто отвратительно.

И время как будто замедлило ход. Сколько еще ехать сквозь лес?

…она почему-то не удивилась, когда услышала конское ржание и топот копыт.

– Что это? – встрепенувшись, Камилла затрясла матушку за руку, – вы слышите? Папа?

– Слышу, – недовольно пророкотал барон, – не могу сказать, что мне это нравится. но… будем молиться, чтобы обошло стороной.

– но ведь… это могут быть верги? – спросила матушка.

– Зачем им лошади, дорогая? они выскакивают из-под земли, словно грибы по осени.

отец закряхтел, завозился на своем сиденье, и Камилла с ужасом увидела, как в потемках блеснула сталь.

– Папа…

– Помолчи, – строго сказал он, – и если что… выскакивай по другую сторону кареты. И беги. Прямо в лес. Хранитель милостив, ничего с тобой не случится. нет, постой. мать, помоги ей избавиться от юбки.

– Что? – пискнула Камилла.

– Быстрее, быстрее, – матушка уже ловко развязывала пояс, – вот так…

Шелк прохладной волной сполз на сиденье, а Камилле вмиг сделалось так холодно, что зубы застучали.

– Успокойся, – сказала матушка, – иногда нужно оставаться очень спокойной, только тогда ты сможешь что-то сделать.

И зачем-то быстро поцеловала в лоб.

Лошадиное ржание внезапно раздалось совсем близко. Какие-то окрики, приказ остановиться…

– Это не верги, – как-то устало сказал отец, – не верги.

Карета дернулась и стала. А потом раздался крик, стремительно перешедший в булькающий хрип. И тяжелый звук падения.

Барон дождался, когда снаружи резко открыли дверцу кареты, ткнул наугад кинжалом, но, видать не попал, потому что невидимая сила тут же выволокла его, и последнее, что Камилла услышала, было:

– Беги!

– Беги, – повторила матушка, ее светлые глаза вдруг показались двумя провалами в вечную ночь.

И не успела Камилла опомниться, как матушка, такая нежная и хрупкая, резко толкнула противоположную дверцу, буквально вышвыривая Камиллу куда-то в ночь и колючки.

– мама! – Камилле казалось, что она кричит, но на самом деле из горла ползло сипение.

«Беги», – снова прозвучал в голове такой родной голос.

И Камилла бросилась в лес, наобум. В карете кто-то громко вскрикнул и умолк.

«мамочка. Папочка…»

– Держи ее! Держи девку! – услышала она сквозь хруст ломаемых веток.

– не дайте ей уйти!

Лишившись длинной юбки, оставшись в чулках и панталонах, Камилла легко скользила среди деревьев, царапаясь, обдирая руки. Ее спасло отсутствие юбки, потому что иначе она бы уже за что-то зацепилась, и ее бы сразу схватили и убили, так же, как ее папеньку и маменьку.

И она бежала, задыхаясь, на подгибающихся ногах – но все же бежала. Скатилась в овражек, снова поднялась… откуда только силы взялись?

В голове набатом бухала одна-единственная мысль: она должна уцелеть. Должна, потому что иначе все будет зря.

Что-то громыхнуло над головой, и в считанные мгновения как будто небеса разверзлись. Полило так, что мгновенно намокли остатки одежды, под ногами захлюпала размокшая земля.

– Держи ее! – слишком близко…

неужели догнали?

Близость гибели придала сил, и теперь Камилла упорно взбиралась по склону, цепляясь за корни, за низкие ветки. она оглянулась всего лишь раз – сквозь стену дождя стал видны светящиеся кристаллы. Значит, у них есть свет – и они ее видят, и рано или поздно найдут…

– нет! – выдохнула она.

И удвоила усилия, взбираясь все выше и выше, а потом вдруг оказалась на открытой площадке. Внизу шумела река. Порывы холодного ветра вперемешку с ледяным дождем хлестали по лицу, по плечам. Камилла невольно попятилась, когда следом за ней выскочил рослый воин в черных доспехах. Ей показалось, что это верг – ведь именно верги носят что-то такое… но когда мужчина дернул из ножен меч, вспомнились слова папеньки.

«не верги».

но тогда… Люди? Люди принца?

– Иди сюда, – тяжело дыша, сказал он, – хорош бегать… набегалась уже.

– не подходи, – прохрипела Камилла, выставив вперед руки.

Все еще не верилось… он хочет ее убить? Вот она, цена пощечины принцу?

мужчина решительно шагнул вперед, сокращая расстояние.

Камилла быстро попятилась. Хлещущие струи дождя слепили, и все, что она видела – темный силуэт с зажатым в одной руке светящимся кристаллом и мечом в другой.

– нет! – жалко пискнула она, трясущейся рукой как будто отгоняя близкую смерть.

отшатнулась назад и… Вдруг поняла, что падает.

Как-то долго падает, спиной назад. А над головой – дождливая муть, не видно ни луны, ни звезд. И ледяные капли на щеках, как будто замерзающие слезы. но ведь она не плачет, нет?

от удара о воду почти дух вышибло, и потом ее закрутило, завертело в ледяном потоке, куда-то понесло… Камилла хватанула воды, умудрилась оттолкнуться ногами от чего-то твердого, всплыла… но ее снова и снова швыряло, било о камни – и в какой-то миг она просто провалилась в темноту. не тревожную. Пустую.

ГЛАВА 3. то, что приносит река

Аларик любил использовать магию. Правда, то сравнение, что приходило ему на ум, не было ни возвышенным, ни поэтичным – зато очень верным. маг – это все равно, что не доенная корова. Если долгое время не пользуешься собственной магией, она начинает давить изнутри, словно пузырь, наполненный ледяной водой. не больно, но постоянно о себе напоминает эта свернувшаяся в комок тьма. И лучший способ избавиться от этого постоянного ощущения холода в груди – сплести из темных нитей заклинание, разбросать его по земле, выплеснуть в плетение накопленную силу. К несчастью, ковен подобное запрещал. нельзя просто так разбрасываться собственным резервом. Ведь в любой момент любому из братьев может понадобиться помощь, когда собственного резерва мало. И тогда в игру вступит великая мощь всего ковена, где каждый его член связан со всеми, и может черпать ту силу, которая совокупно принадлежит всем… А черпать силу из тьмы было слишком опасно. Все помнили о том, что тьма – сущность разумная, и плата за помощь может оказаться непомерной.

Сегодняшний вечер обещал быть приятным. одно из охранных заклинаний, которые он установил на днях, тревожно дрожало, означая близящийся прорыв вергов. И Аларик отправился на Енме туда, где вот-вот должны были из-под земли вылезти кровожадные твари. Человеко подобные, но все же твари… Холодная тьма в груди забеспокоилась, забурлила, как будто предчувствуя скорое освобождение, и Аларик тоже потирал руки в приятном предвкушении. Скорее всего, сегодня он избавится от этого давящего ощущения в груди. Правда, расплатой будет головная боль, но ведь это – недолго. А потом с неделю он будет чувствовать себя простым человеком, а не коровой, которую забыли подоить.

Закат был великолепен, воздух – холоден и прозрачен. Из жирного чернозема ярко-зелеными коготками пробивались трава. небо сделалось полосатым: на западе – нежно-абрикосовая полоска, в зените – сине-фиолетовая дымка. А вот на востоке клубилась тьма, причем она не была просто ночной тьмой, там собиралась жутковатая черная туча.

на нее Аларик посматривал с тревогой. Енм, при всех его магических контурах, оставался глиняным големом, и любой дождь, конечно же, был ему вреден. на самом деле уже давно можно было сменить глиняного голема на каменного, но Аларик привык и, в конце концов, на глине сидеть мягче. При этом приходилось мириться с некоторыми ограничениями – Енма размоет сильным ливнем, а потом, спустя несколько часов, мягкие комья глины все равно приползут к порогу, и придется заново лепить четырехногое существо.

– Давай-ка, дружок, поторопимся, – пробормотал Аларик, посылая силовой импульс.

Спина голема заходила ходуном, Енм перешел на мелкую рысь. Съехал с дороги и потрусил по полю, оставляя в сыром черноземе цепочку овальных следов.

между тем полоса заката гасла, и мир вокруг погружался в сонные черничные сумерки. Аларику очень нравилось такое сравнение – «черничные». Это когда в кипяток бросаешь ложку тертой с сахаром черники, и вода приобретает ровно такой же цвет, как и небо сразу после заката. А дальше… За полем темнели острые верхушки елей, и дорога, которая осталась за спиной, песчаной змейкой уползала в лес.

охранное заклинание призывно подрагивало, ехать до него оставалось совсем ничего. Аларик спешился и дальше пошел пешком. он мысленно проговаривал слова заклинания, тьма растекалась по всему телу – но по большей части в руки, и пальцы вскоре начали мерзнуть так, словно был мороз. Аларик растопырил их – меж фалангами натянулись темные паутинки, магия начинала переходить в материальное состояние.

И дошел он как нельзя вовремя: именно в тот момент, когда земля в двадцати шагах от него вспучилась гигантским грибом, из-под слоя дерна пробивалось жемчужно-белое сияние. И ведь… что странно: всегда при этом тишина. Даже птицы умолкают, даже ветер затихает. И все происходит так, словно весь мир погрузили в стеклянно-прозрачную смолу. Каждое движение плавнее, медленнее, руку поднять тяжело, воздух с трудом проталкивается в легкие. но нужно успеть. Все сделать так, чтобы никто из этого гриба так и не выбрался на поверхность, потому что потом будет сложнее: верги разбегутся в разные стороны, рассыплются, словно горошины, и тогда придется накрывать заклинание каждого, а резерв не бесконечен, придется черпать из ковена, а это ещё медленнее и тяжелее…

но поднять руки и в самом деле тяжело, темная магия тянет к земле, словно гири.

Аларик вскинул руки, выдыхая последние словоформы преобразования Силы, и с пальцев сорвалась темная паутина, в полете сплелась в сложный узор, распахнулась невесомой сетью над грибом, накрывая его.

Из-под земли вырвался свет чужой магии, легко, словно играючи, вспорол плетение, заставляя Аларика вздрагивать – рвущиеся нити заклинания отдавались острой жалящей болью в висках.

Пока что… все под контролем.

И нити нужно срастить. Или накрыть вторым слоем заклинания.

Под контролем, да. но раньше хватало одного слоя, одной сетки – по крайней мере там, где Аларик работал.

Как не убеждай себя, что все хорошо, но в душе проклюнулись первые ростки страха.

Если раньше не было такого, значит, очень мощный прорыв, много вложено вергами Силы, а она подогрета древним проклятием королевы. А что, если и второй сети окажется мало? А вдруг у него не хватит времени, чтобы обратиться к ковену за помощью? Вдруг?..

он быстро смахнул выступивший на лбу пот. Без паники, Аларик. ты просто работаешь, а когда работаешь, мысли не должны метаться, как испуганные овцы. Голова всегда должна оставаться холодной, потому что страх делает человека слабым и глупым.

Глубоко вдохнув – выдохнув, он черпнул свой резерв до самого дна, спешно выплетая вторую сеть, морщась от простреливающей, пульсирующей боли в висках.

Вторая сеть вышла еще лучше первой. но опускалась уже не поверх земляного гриба – поверх сияющего пузыря, который вот-вот лопнет. Аларик, скрипя зубами, смотрел сквозь застилающую взгляд серую пелену: уже пора бы привыкнуть, но каждый раз он думает о том, как же это красиво-страшно, когда темная сеть распадается хлопьями, и они гасят, гасят рвущийся в этот мир чужой свет.

«У меня получилось!»

… Разбивают сияние на островки, давят, вколачивают обратно… Чтобы в последнее мгновение с грохотом разлететься на ошметки. Кровавые ошметки. Плоть чужого мира тоже кровоточит, когда ее рвут.

Бахнуло знатно, так, что заложило уши. он пошатнулся, но на ногах устоял. В лицо ударило порывом ветра вперемешку с комьями земли. мелькнула запоздалая мысль, что не нужно так близко подходить – и в то же время издалека не набросишь гасящую прорыв паутину.

Аларик не удержался, зажмурился – а когда снова открыл глаза, на месте гриба осталось выгоревшее пятно, большое, шагов десять в диаметре. Кусками пепла, на котором застыли жемчужные капли, забросало все поле.

он про моргался, потер глаза. Да, на обгорелых обрывках чего-то… так похожего на внутренности животного и в самом деле блестели застывшие капли. на самом деле он не знал, что это, но для себя просто привык думать, что это и есть кровь чужого мира. он ведь разнес в клочья часть его, так отчего бы не быть крови.

И, похоже, только она и светилась тонким, едва заметным узором на темной земле. он с трудом сообразил, что его магия заняла несколько часов – удивительным образом уже настала ночь. Вот так, Аларику казалось, что все происходило быстро – а на самом деле прошло немало времени, и небо – совершенная чернота, холодная, прямо как та магия, что угнездилась в нем самом.

он поднял лицо, пытаясь высмотреть хоть одну звезду – но нет. Все затянуло тучами. Сколько часов он простоял, потеряв ощущение времени, отдавшись магии? И тело вот затекло. И поясницу ломит. А что творится с головой – даже думать больно…

«но я все сделал», – с усилием подумал он.

И сам себе напомнил, что надо возвращаться, пока не полило, и Енм не размок, а ведь если будет действительно сильный ливень, то обязательно размокнет, – тогда придется брести пешком.

Голем послушно стоял там, где его оставили, темная прореха в темноте ночи. Аларик забрался ему на спину, по привычке послал магический импульс. Сил не было. Заклинание все выпило. но и магия ушла, резерв был совершенно пуст – и ощущать теплую пустоту вместо холодного кома под сердцем было даже приятно. Если бы не проклятая мигрень!

…Енм брел вперед, перебирая глиняными ногами. Далеко впереди виднелись редкие огни Шаташверина – рыжие искры на стенах замка, и совсем немного – ниже, в городе. Выглядело это… даже уютно, так что Аларик невольно улыбнулся. А что, пожалуй, он бы не отказался от того, чтобы остаться здесь жить! тихо, слуги Светлейшего, пожалуй, сюда и не заглядывают. Жители вслед не плюют. И даже лавочник, у которого Аларик стал покупать продукты, при виде господина темного мага напускал на себя добродушный вид. Это, конечно, не гарантировало, что он не думал в это время каких-нибудь гадостей, но все равно было приятно – так Аларик ощущал себя самым обычным человеком, которому не выжигали на руке печать, который принадлежал сам себе, а не ковену Ворона.

Везение закончилось с первыми холодными каплями, упавшими на лицо. До Шаташверина оставалось изрядно. определенно, надо было подумать о каменном големе и дать знать об этом главе ковена, чтобы помог собрать новую магическую тварь. но пока имелось то, что имелось. Аларик заставил Енма шагать быстрее, потом и вовсе рысью – и в этот момент небеса развезлись. Сперва темень расколола молния – ветвистая, она перечеркнула небо от края до края. А потом громыхнуло – куда громче, нежели его заклинание. И полило. Редкие капли мгновенно превратились в нескончаемые потоки, как будто кто-то сверху лил воду из ведра. Ледяную, между прочим. Аларик пустил Енма вскачь и – всевеликий боже, как болела голова… тут бы на диван, на мягкую подушку, и желательно, что бы кто-нибудь подал горячего чаю. но впереди была исчерканная ливнем тьма, огни Шаташверина почти перестали быть видны.

Главное – не заблудиться. Вот это было бы совсем обидно.

Енм старательно скакал через поле. но потом Аларик его остановил: магические контуры трещали, разваливаясь, и – уж лучше просто слезть с голема, чем упасть с него и катиться кубарем вперемешку с размокшей глиной.

– ну, до утра, – сказал он, отлично понимая, что Енм его все равно не услышит.

Похлопал по оплывающей спине и побрел вперед, щурясь сквозь ливень на рыжие искры далеко впереди.

А дождь все лил и лил, усиливаясь. Аларик промок насквозь, в сапогах громко хлюпало, мокрые штанины липли к ногам. Вода текла по лицу, приходилось постоянно смаргивать.

И как-то он умудрился дотащиться до города, а там, по совершенно пустой обходной улочке, добраться до дома, который на время стал его. Под конец Аларик и шел-то урывками, постоянно останавливаясь, что бы отдышаться. от усталости ноги подкашивались, в голове все рвало болью. Каждая вспышка молнии ввинчивалась в мозг, заставляя стонать сквозь зубы. И когда, наконец, он остановился рядом с высоким крыльцом, то сообразил: Свуфтица разливается, о чем предупреждал бургомистр. Щурясь, приложив ладонь ко лбу наподобие козырька, Аларик вгляделся в бушующий мрак. так и есть: мелкая прежде речка бесновалась, выплескиваясь из русла, заливая все вокруг. Хорошо, что дом на сваях, и хорошо, что он на пригорке. А там, в конце участка – бурлящий мрак. И дождь. И, кажется, что-то белое?

Аларик моргнул. Похоже, зрение подвело – либо в свете молнии так блеснула вода?

но нет. там, у воды, определенно что-то было – неподвижное и светлое.

он мысленно помянул вергов и все, что с ними связано. медленно побрел вперед. одновременно убеждая себя, что все это он посмотрит и утром, когда дождь закончится, да и вообще, ничего ему не нужно и неинтересно.

но светлое пятно в бушующей тьме манило и звало, и Аларик шел ему навстречу – все быстрее и быстрее, так, как только мог, пока не смог рассмотреть – а когда рассмотрел, мысленно взвыл.

на размякшей земле, омываемое быстро бегущими волнами, лежало тело женщины. то светлое пятно, что привлекло его внимание, оказалось лифом платья и бельем. Выругавшись, Аларик присел на корточки рядом. В потемках не разберешь, но когда он прикоснулся к ее лицу, то понял: утопленница была молода. И утонула совсем недавно.

Сам не зная, зачем, Аларик приложил пальцы к тому месту на шее, где должен прощупываться пульс. Вздрогнул, ощутив редкое, слабенькое биение. А потом на него снизошло удивительное и совершенно неуместное спокойствие: женщина оказалась вовсе не утопленницей, следовательно, он должен был взять ее на руки и перенести в дом.

Легко сказать, да не просто сделать, особенно когда у самого колени подгибаются.

он довольно долго возился в грязи, пытаясь ее поднять. Умудрился повернуть на бок, и в этот момент ее начало рвать грязной водой. Кажется, она даже открыла глаза, но потом снова обмякла. Все это было неплохо: по крайней мере она, хоть и пребывала в беспамятстве, могла самостоятельно дышать.

Сперва сам на коленях, потом, прижимая к себе холодное и мокрое тело, Аларик выпрямился. Кое-как доковылял до порога. Посадил свою находку, прислонив спиной к двери, и затем уже волок ее, ухватив за тонкие руки. Длинные волосы незнакомки стелились по полу, они были забиты илом, и невозможно определить, какого цвета. Впрочем, все это совершенно не важно.

Важным было то, что девушка дышала.

Аларик затащил ее в спальню на первом этаже, сам почти теряя сознание от усталости и боли, кое-как содрал с нее остатки одежды. Совсем молоденькая, грудь маленькая, не знавшая материнства. Узкая талия и плоский живот. И вся измазана в грязи.

так, что еще?

Ее сердце билось. но тело казалось таким неестественно белым, с синим отливом. Увы, темные маги бессильны, когда речь идет о лечении: действие печати оказалось двояким. невозможно причинить человеку вред, но и пользу тоже.

И она перемерзла, это точно. Значит, нужно согреть.

он поднялся в спальню, что обустроил в мансарде, взял стеганое одеяло, аккуратно завернул в него свою находку. Голова раскалывалась. Стены качались перед глазами.

Аларик взял тонкую руку девушки в свою – все еще холодная, прямо ледяная. Как ее согреть? Что ещё он может сделать?

И невольно усмехнулся. Известно, как. Да и на какие-то более сложные действия не осталось сил…

Поэтому Аларик стянул с себя одежду, бросив ее тут же, на полу, нырнул под одеяло и прижался боком к холодному боку незнакомки.

он невольно усмехнулся. оставалось надеяться, что она правильно поймет его намерения, когда придет в чувство.

* * *

Проснулся он… над головой был знакомый беленый потолок, по которому медленно полз луч света. И еще было очень жарко под одеялом. И ощущение кого-то рядом, под боком.

Аларик моргнул – и тут же, вспомнив, спохватился: повернулся к найденной девушке. Стало жарко оттого, что вся она горела. Лицо от жара зарумянилось, губы потрескались. Хрипло выдыхая, она то вздрагивала всем телом, то что-то тихо стонала – не разобрать слов. Аларик положил ей ладонь на лоб – все равно что бок горячей кастрюли. За ночь волосы обсохли, ил и грязь остались на подушке. Спутанные волосы редкого, очень светлого оттенка. тонкие брови, приподнятые в трагичном выражении. И вся она жалкая…

– откуда ж тебя принесло? – пробормотал он.

А про себя добавил: самое главное, как ты попала в реку?

Еще с минуту он рассматривал юное личико с тонкими аристократичными чертами. нужно было что-то делать, потому что такой жар – не к добру. он позовет лекаря… но вдруг, как только уйдет, девчонке станет совсем худо, и она умрет? Сгорит от этой лихорадки?

Аларик почесал колючий подбородок, вспоминая… Да, кажется, когда он был маленьким и болел, мама обтирала его тряпочкой, смоченной в уксусе.

«но у меня нет уксуса».

он задумался и решил: «Вода тоже сойдет».

Через несколько минут плошка с водой и чистой тряпицей стояла на стуле рядом с кроватью. Аларик отбросил одеяло и принялся обтирать девушку – сперва лицо, потом шею, плечи, грудь. Руки. Подмышки. Ладони. И снова по кругу. осторожно, стараясь не смотреть на плоский живот, на выступающие тазовые косточки, на светлые завитки меж стройных ног.

наконец – как ему показалось – жар немного спал. теперь можно было отлучиться, поискать лекаря, а заодно принести в дом что-нибудь съестное. Аларик бросился натягивать одежду, она была сырой, так и не высохла за остаток ночи – да и плевать. И уже сунул ноги в сапоги, стоя перед дверью, как кто-то настойчиво постучался. Гостей он точно не ждал, да и не с руки было сейчас заниматься гостями, но, помедлив, Аларик все же крикнул:

– Кто там?

– Это я! – раздался звонкий голос. – Годива! Помните, господин маг?

он распахнул дверь: и правда, на крыльце стояла та самая Годива, в кровати которой он так отлично выспался в свою первую ночь в Шаташверине. теперь, правда, ее лицо было не накрашено, а платье – самое обычное, скромное платье добропорядочной горожанки.

– Зачем ты пришла? – возможно, стоило разговаривать с ней чуть более учтиво, но Аларику было не до того.

В конце концов, ему нужно к лекарю.

– У меня выходной, – просто сказала женщина, – помнишь, я предлагала уборку?

Аларик помнил. И, надо сказать, почти собрался навестить дом развлечений, что бы напомнить Годиве о ее же предложении – но как-то не дошел. А теперь тут его осенило.

– Слушай, – он распахнул дверь шире, и сам шагнул назад, позволяя Годиве проскользнуть внутрь, – тут такое дело…

она хмыкнула и ничего не ответила, ожидая продолжение.

– Пойдем, – он схватил ее за руку и потащил в бывшую хозяйскую спальню.

Девушка так и не пришла в себя, и лежала она на кровати так, как ее Аларик и оставил: то есть, совершенно обнаженной. Рука Годивы дернулась, и Аларик ее отпустил.

– ты что, ее задушил? – хрипло спросила Годива, мелкими шажками пятясь прочь, – не надо меня в это вмешивать. И без того тошно.

Аларик даже дар речи утратил на мгновение. А потом возмутился:

– С чего мне ее душить?!

– ну, вы ж темные маги…

– не неси чепухи! – уже рявкнул он, – ее принесло рекой! ночью! Я понятия не имею, кто это и откуда, но ей плохо, и надо идти за лекарем…

Годива вскинула бровь, несколько мгновений пристально смотрела на него – а потом решительно сжала челюсти и шагнула вперед, к девушке. наклонилась к ней и первым делом пощупала пульс. Потом – лоб. Пробормотала ругательство. Зачем-то взяла безвольную тонкую руку в свою и старательно ощупала ладонь и пальцы. И повернулась к Аларику.

– Ее изнасиловали?

он только руками развел.

– откуда мне знать? Ее принесло разлившейся Свуфтицей. И если бы я не возвращался в дождь, то она бы захлебнулась, это точно. так что, посидишь с ней? А я за лекарем…

но мысль о том, что эта хрупкая куколка могла стать жертвой насилия, почему-то болезненно царапнула. так не должно быть с такими красивыми юными девушками. не должно.

– Давай без лекаря, – вдруг сказала Годива, – не торопись.

– У нее жар, а я не умею лечить. Почему не надо? – он непонимающе смотрел на проститутку, внезапно ставшую самой обычной малоприметной горожанкой.

– ты не понимаешь? – она хмыкнула и сложила руки на груди, – она же из благородных. Аристократка. Если такую приносит река, то все здесь не просто так. такие, как она… как тебе объяснить? Случайно не должны попадать в такие истории. А если попали, то явно не случайно. Возможно, у нее были враги. И возможно, эти враги ее будут искать… Ее – или ее тело, что бы удостовериться, что все сделали правильно.

Аларик молча подвинул себе стул и сел, размышляя. В словах Годивы была немалая доля правды. А сам он… разглядывая это хрупкое тело, это лицо с такими правильными чертами – сам он разве не думал об этом?

И вздохнул. нет, не думал. но, выходит, с лекарем точно не нужно торопиться, потому что лекарь обязательно донесет бургомистру, а там… кто знает, кто и почему сбросил эту девушку с обрыва?

Годива тем временем снова склонилась над больной, потрогала ей лоб, потом аккуратно ощупала грудную клетку и сообщила:

– Ребра целы, и то хорошо. малышке повезло.

– Повезет, если в живых останется, – поправил он. И напомнил, – темные маги не могут исцелять.

– но грамоте ты обучен? – уточнила Годива, – давай-ка, я тебе скажу, что купить в лавке снадобий, ты сходишь и принесешь. А я пока присмотрю за крошкой.

Возражать не было смысла, и спустя некоторое время Аларик широко шагал по узкой улочке Шаташверина, зажав в кулаке мятую бумажку с записанными названиями. очень хотелось верить, что те снадобья, которые посоветовала Годива, помогут, потому что иначе… он будет виноват в смерти девушки, которой и без того не повезло.

Его одежда была сырой, порывы холодного ветра прохватывали насквозь – но Аларик этого даже не чувствовал. он сам горел – оттого, что было страшно, оттого, что не был уверен в том, что успеет, что спасет. Интересно, какие у нее глаза, когда она их откроет?..

Ближайшая лавка снадобий располагалась в полуподвале, куда вела старая и скользкая каменная лестница. Спустившись, Аларик протиснулся сквозь узкую и низкую дверь, и оказался в темноватом помещении, где пахло пылью и мышами, а за прилавком, куда падал скудный свет из оконца, сидела пышнотелая дама преклонных лет. накрахмаленный капор обрамлял ее круглые щеки, и такой же жесткий белый воротник топорщился вокруг пухлой шеи.

– Вам чего, господин хороший? – дама прищурилась, сперва расплылась в улыбке, которая погасла при виде одежды темного мага.

И, уже громче, дама повторила:

– тебе чего? не задерживай, видишь, занята я.

Аларик усмехнулся. Вся его жизнь – защищать людей, которые плюют вслед, и ничего с этим не сделаешь.

– мне… вот что. Имеется? – он решительно положил на прилавок исписанную бумажку.

Дама брезгливо оттопырила губу, заглянула в список. Затем, взяв его двумя пальцами, поплыла куда-то в дебри высоких стеллажей, и вскоре на прилавке выросла пирамида из свертков и маленьких склянок с непонятным содержимым.