![](/files/books/160/oblozhka-knigi-hotet-ne-vredno33-238814.jpg)
Текст книги "Хотеть не вредно!"
Автор книги: Ольга Тартынская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)
– Надеюсь, что нет.
Было поздно, я засыпала на стуле. Для меня раннее вставание равносильно стихийному бедствию. А еще свежий воздух и движение доконали мой изношенный организм. Я еле разлепляла глаза и старалась не падать со стула. Однако Швецов, разгоряченный коньяком и свечами, не собирался уходить. Он стал вспоминать армейские годы, о том, как, находясь на боевом посту, впервые услышал, что Высоцкий умер. Боевой пост случился в афганской "командировке". Швецов стал мстить за смерть Высоцкого ни в чем не повинным душманам. Наверное, он привирал, как большинство мужчин, рассказывающих об армейской службе.
Я заметила, что мужчины всю жизнь вспоминают армию и могут говорить об этом бесконечно. Наверное, для них армия, как для женщины первые роды – своеобразный обряд инициации, испытание, которое определяет и воспитывает личность. Без того и другого ни мужчина, ни женщина не знают себя и не могут в полном смысле быть мужчиной и женщиной. Ну, это мои домыслы, основанные на собственных наблюдениях. Кто угодно с этим может и не согласиться.
Однако надо было лечь и предложить ночлег гостю. В доме только одно спальное место. В ту минуту, когда Алексей повествовал, как они с Борисом залезли на продовольственный склад и жрали сгущенку и масло без хлеба, я стала падать со стула. Встрепенувшись, как горная орлица, я сказала светским тоном:
– Однако не пора ли лечь спать? Вот только не знаю, куда вас положить. Если только рядом с Зиловым. Но он болен.
Швецов захохотал:
– Все, все понял! Простите. Я сейчас поеду. Засиделся. Меня оправдывает только то, что я давно не проводил так хорошо время и не общался в непринужденной обстановке с приятными людьми. Моя работа, знаете, не располагает…
Мне было стыдно, но что делать? Я позволила пьяному человеку сесть за руль. Он, правда, божился, что за рулем родился и с закрытыми глазами доедет куда надо. Припомнив, как народ ездит в Забайкалье, я ему поверила.
Прощаясь со мной и садясь за руль иномарки, Швецов напевал:
– "Ах, какая женщина, ах, какая женщина – мне б такую!"
Я простила ему эту вольность. К тому же мне явно льстило внимание красивого мужчины. Вот оно, забытое тщеславие! Значит ли это, что я возвращаюсь к жизни, наконец?
– А телефон? – вдруг вспомнила я, бросаясь в дом.
– Не надо, – крикнул вслед Алексей. – Вам он сейчас нужнее. Деньги на нем пока есть, кончатся, я оплачу.
Проследив, как машина, петляя между кочками по переулку, доехала до перекрестка и вполне уверенно вырулила на дорогу, я пошла спать.
– Уехал? – неожиданно спросил Борис совершенно трезвым голосом.
Как ему удается спать и все слышать, легко включаясь в реальность? Такое впечатление, что Зилов привык постоянно держать контроль над ситуацией и никогда не расслабляется. Тоже мне, Штирлиц!
– Ты почему не спишь? Доктор сказал, что тебе только сон поможет, – напускаюсь я на него.
– Почему свечи? – удивленно смотрит на меня мой бедный болящий.
– Чтобы тебе не мешать. Спи, – ворчу я.
Однако что-то Бориса тревожит.
– Тебе он понравился?
– Понравился, – отвечаю, не зная, хорошо это или нет.
Зилов молчит. Пользуясь ситуацией, я снова сую градусник ему под мышку. Майка на нем совершенно мокрая. Порывшись в шкафу, я нахожу чистую футболку. Надо будет завтра постирать вещи.
– Давай переоденемся, – предлагаю я.
Зилов с трудом открывает глаза и пытается мне помочь. Пришлось вынуть градусник, чтобы стянуть через голову майку.
– Не надо, – отталкивает чистое белье Зилов. – Мне жарко.
Я не настаиваю. Поцеловав его в лоб и проверив градусник (температура спала до тридцати восьми), устраиваюсь на ночлег. Выбор у меня небогатый. Можно составить стулья, можно кинуть на пол что-нибудь: я нашла в шкафу какие-то тюфяки и подушки с одеялами. Второе мне больше подходит. Зилов еще сунулся протестовать:
– Нет, я там, а ты на кровати.
Тут я окончательно рассердилась и самым учительским, какой только был в моем арсенале, тоном отчитала его. Задув свечи, села на краешек постели больного, взяла его горячую руку.
– Спи, родной. Выздоравливай. Мы вместе. По крайней мере, пока.
Он слабо пожал мою руку и затих. Я тихонечко застелила импровизированную постель чистым бельем из шкафа, разделась и легла. Тело блаженно расслабилось на жестком ложе, и я мгновенно уснула.
Неделя пролетела со сверхзвуковой скоростью, счастливая неделя. Она была наполнена значением каждого дня, необыкновенно острым чувством жизни. Все переживалось глубоко, в полную силу. Так не бывало со мной с юных лет. Я легко вставала в такую рань! Это всегда было пыткой для меня, а теперь тоже наполнилось смыслом. Я бежала в соседний магазинчик, вернее, ларек, покупала молоко, хлеб и сигареты для Бориса, любовалась коломенским утром, наслаждалась тишиной. Возвращалась, бодренькая, в домик, занималась хозяйственными делами, готовила завтрак, пока Борис спал. Это все так удивительно. Мне казалось, что ничто и никогда уже не заставит меня радоваться утру, готовить завтрак еще до пробуждения мужчины и не чувствовать себя несчастной при этом.
Зилов трудно болел и трудно выздоравливал. Температура держалась несколько дней, измотав его окончательно. Он похудел и ослабел, как многодневного запоя. Зарос щетиной и очень переживал по этому поводу. Я тоже похудела от беспокойства и постоянного движения, но мне это пошло на пользу. В зеркале заметила, что глаза стали выразительней и больше, засияли непривычным светом.
Сначала я звонила в Москву на дню по нескольку раз, потом убедилась, что без меня ничего не рушится и не пропадает. Это еще раз доказывало, что дети не такие уж беспомощные и бестолковые. Они, правда, жаловались друг на друга и просили скорее приезжать, но ничего сверхъестественного не происходило. Они уже взрослые. "Я их все-таки вырастила!" – подумала не без гордости и самодовольства. В общем, я перестала названивать домой и вся отдалась роли сиделки.
Меня беспокоил еще один вопрос: как мы уживемся с Борисом так тесно, в одной комнате изо дня в день? Это был наш первый опыт совместного проживания, мои ночевки в вагончике не в счет. А сколько романов разрушил нудный быт! Испытание повседневностью – самое тяжелое и неромантичное. "Туда-сюда! Туда-сюда!", – как говорил герой фильма "Ирония судьбы", изображая мелькание будущей супруги перед глазами. Я трусила немного, не надеясь на себя. Да и что мы знаем друг о друге? Может, у Зилова есть ненавистная мне привычка не завинчивать тюбики с зубной пастой? Или не выключать за собой свет и не закрывать шкафы? Или привычка прятать грязные носки под диван? Или совать вонючую пепельницу собеседнику под нос? Да мало ли что может раздражать в человеке!
Меня ожидало потрясающее открытие: у Зилова нет никаких вредных привычек, которые бы меня раздражали! Мне было хорошо с ним, когда он лежал в температуре, и когда стал выздоравливать и передвигаться по дому, и когда, в самом конце моего маленького отпуска, он был уже вполне здоров. Мне хорошо было с ним молчать, молчание было наполненным. Хорошо и говорить: всякий раз я удивлялась его оценкам, его видению мира. Мне нравилось наблюдать за ним, когда он принимался делать что-то для домика: менять проводку, поправлять палисадник или стругать полки. Нравилось делать что-то вместе с ним. Мне ни разу не пришло в голову рассердиться на него или повысить голос. Он же говорил со мной, как с любимым ребенком, и смотрел так нежно и заботливо, что внутри у меня все переворачивалось. Нет, так не бывает!
А может, все просто? У нас обоих за плечами довольно долгая семейная жизнь, прожитая "начерно". Теперь все ошибки учтены, неудачный опыт нас многому научил, а мы оказались способными учениками? Я часто думаю, что если бы у нас все сложилось еще тогда, в юности, то вряд ли мы удержали бы этот момент истины. Скорее всего, все кончилось бы разводом и разлукой. Теперь же мы созрели для встречи, для соединения в повседневной жизни. Или неделя – слишком маленький срок, чтобы серьезно судить о чем-либо?
Нет, сердце мне подсказывает, что так будет всегда. Со временем мы только больше срастемся, станем единым целым, из половинок сложится одна душа, как представляли романтики девятнадцатого века.
Впрочем, что это я? Сижу на крылечке, подставив лицо зрелому, нежаркому солнцу, наслаждаюсь бабьим летом и размышляю о нашем с Борисом будущем как о чем-то решенном. Здесь все так ясно и просто. Какие мы дураки! Столько времени потеряли! Но я прекрасно знаю: стоит вернуться в Москву, опять все будет трудно и невозможно. Ну, почему так?! Может, действительно, остаться здесь, в шалаше?
Дом Зилова уже не пугает рваными обоями и чужим запахом. Я заметила, что в чужом доме куда приятнее жить, чем в чужой, наемной квартире, где все вызывает брезгливость: и мебель, и ванна, и посуда. К тому же мы немного обжили домик и, насколько возможно, обуютили. Я даже чуть-чуть полюбила эти руины, особенно когда выяснилось, что печка вполне рабочая, и ее можно топить. Я обожаю печки! Зилов грозится сделать из нее камин. Конечно, трудно без привычного туалета и ванны. Но с современными биотуалетами первое перестает быть проблемой, а мыться можно первое время и в бане. Я не терплю общественных бань, поэтому Зилов обещал придумать для меня что-нибудь. Пока же мы моемся, как при царе Горохе: греем воду и – ногами в цинковую ванну, а сверху – из ковшичка.
Вспомнив эту процедуру и все, следующее за ней, я покрываюсь мурашками. Зилов был еще слаб, когда я мыла его в первый раз, но эта помывка все равно превратилась в безобразие. Куда делись мои комплексы и внутренние барьеры? Откуда что взялось? Мы, как подростки, которые еще не решились на окончательную близость, довели друг друга до обморочного состояния. Я почему-то решила, что больному это вредно и запретила до поры подобные извращения. Пора еще не наступила, но ожидалась мной с затаенным трепетом.
Надо же, только неделя, а мне кажется, что целая жизнь прошла, такая счастливая, незамутненная. Через два дня я уезжаю. Дети уже явно устали хозяйничать, работа ждет, внучка. Вот и все… Москва парализует меня, лишает желания, награждает кучей комплексов и оковами.
Я держу на коленях старый номер журнала "7 дней", который обнаружила в мусоре, и автоматически читаю: "Премьера спектакля Театра им. Вахтангова "Чайка" практически совпала с 75-летним юбилеем актера Юрия Яковлева, играющего в нем роль Игоря Сорина". Ничего не понимаю! Какое отношение к Чехову и его герою имеет покойный солист "Иванушек"? Идиотизм поверхностной московской жизни! Там все так.
Настроение портится. А ведь впереди еще целых два дня блаженства! – утешаю я себя. Сегодня Зилов обещал повести меня на Маринкину башню и на прогулку по городу. Завтра приезжает Швецов с женой, у нас вечеринка. Прощальная… Ну что ж, рай в шалаше состоялся по полной программе.
Соседка вышла из дома и покосилась на меня. Она дважды предпринимала попытки участвовать в судьбе больного, но я ласково пресекла их. Представляю, как она зачастит, когда я уеду. Тут явно прослеживается пиковый интерес. Валя живет одна, у нее дочка. Она рассказала как-то, что Зилов ей помог чинить крышу и поменял проводку. Да… А ведь она рядом все время, под боком, не то что я.
После обеда мы отправляемся на прогулку. Стоит уникальная осень: начало октября – и двадцать градусов тепла днем. В Коломне много зелени, парков, все это сейчас напоминает золотую палехскую роспись. Мы побродили по кремлю, заглянули в галерею "Лига", где выставлялись местные художники и предлагались поделки из серебра и полудрагоценных камней. Мне понравились серьги – серебряные висюльки с авантюрином. Понравились совершенно бескорыстно, я не привыкла баловать себя. Однако Борис купил их, несмотря на мои протесты, и что удивительно, мне было очень приятно. Так уж получилось, что мужчины дарили мне всегда умные хорошие книги, картины, роскошные записные книжки, но никогда – духи или украшения, а про белье уж не заикаюсь. Будто я и не женщина вовсе. Нет, мне это не нужно, просто интересно, как так выходит.
Мы полезли на Маринкину башню через какой-то пролом в галерее. Забрались на "второй этаж", пошли по галерее вдоль крепостной стены, старательно обходя прогнившие доски и щели. В саму башню я не рискнула лезть: там все было ненадежно и пахло туалетом. Поверила Боре на слово, что вид из нее открывается чудесный. Впрочем, и с галереи вид был неплохой. Глядя на купола кремлевских соборов, я вспомнила, как возмущалась одна моя приятельница:
– Представляешь, до чего дети нынче не развиты. Или наоборот, не в ту сторону? Мой Витька спрашивает меня как-то: "Мам, а что такое Икс-би? Вон там, над церковью светится?" До меня долго доходило, что он имеет в виду – "ХВ" – "Христос Воскрес".
Зилов смотрел с нескрываемым восхищением на пейзаж, расстилающийся под нами.
– Все изъездил, а такой России не знал, – проговорил он, наконец. – Сколько на земле красоты, даже жить охота!
Вообще он больше молчал и смотрел, и мне это тоже нравилось. Мы прошлись вдоль реки, посидели на берегу у самой воды, наблюдая за проходящими баржами. По понтонному мосту перешли на другую сторону, но до монастыря не добрались, вернулись. Пришлось долго ждать, когда мост вернут на место: проходила очередная баржа, и мост убрали. Борис перекрикивался с мужиком в фуражке, который закусывал и не торопился подгонять нам мостик.
Я уже была совсем без ног, да и Борис после болезни быстро уставал. Он отвел меня в кафешку под названием "Гурман" и заказал шикарный ужин. Там были очень вкусные горячие сухарики с сыром и чесноком, жюльен и сложные салаты. В довершение всего на десерт – замысловатое мороженое с фруктами и шоколадом. Я еле выползла из-за стола, а нужно было еще доковылять до дома. Зилов пожалел, что мы не поехали на его раздолбанной шестерке. Но прогулка есть прогулка.
Мы шли по пустынным вечерним улицам, а в воздухе почему-то пахло весной. Или мне так казалось? Еще меня удивляло, как быстро Борис узнал город. Он водил меня по очаровательным старинным улочкам старой Коломны, где неплохо ориентировался. Мне казалось, что мы далеко от дома, потому что долго петляли, но оказалось, что дом в двух шагах. Он жалко смотрелся в сумерках и с потушенными огнями, однако я почувствовала, что это действительно мой дом…
Вот разбогатеем, подумала я, все сделаем по-человечески. У нас будут камин и ковры, второй этаж, собаки и много книг. В нем хватит места всем: нашим детям и внукам, нашим друзьям. Может быть, эта мечта, наконец, осуществится? Я вздыхаю: хотеть не вредно.
Зилов будто подслушал мои мысли:
– Будет у нас хороший дом, я все для этого сделаю!
Он не помнил или не хотел помнить, что послезавтра я снова оставляю его одного? И не знаю, что будет потом. Сейчас думать об этом не хотелось.
К ночи сильно похолодало. В доме сразу почувствовалась сырость: видимо, до Зилова в нем долго никто не жил. Борис решил истопить печку, для чего залез на чердак в поисках ненужных ящиков и деревянного хлама. Да, о дровах надо будет подумать. Где их берут местные жители?
Чертыхаясь и кряхтя, Зилов втащил в комнату огромную кучу грязных ветхих деревяшек.
– Чердак надо разгребать, там все гниет. И крышу подлатать придется: скоро дожди пойдут.
Вся эта рухлядь быстро вспыхнула и дала жаркий огонь. В доме стало неожиданно уютно и тепло, буквально как в гнездышке, ни с чем другим нашу избенку было не сравнить. Сидя на полу, на моем матрасике, и открыв дверцы печки, мы заворожено глядели на пламя. Голова моя покоилась на мужском плече. Что еще надо, чтобы спокойно встретить старость?
Мы не заметили, как стали целоваться. Казалось, что уже ничего нельзя прибавить к блаженству прожитого нами дня. Но, оказывается, есть полноценное дополнение, такое сладкое, мучительное, неисчерпаемое. Как же здорово, что не надо оглядываться ни на кого! Не надо бояться, что сейчас кто-нибудь войдет и помешает. Нечего стесняться, мы вдвоем. Вдвоем на необитаемом острове, в шалаше.
Отблеск пламени тепло ложился на наши тела. В руках Бориса я перестала чувствовать свой вес и объем. Впрочем, и возраст, и ученую степень тоже. И то, что я уже бабушка, не к месту будет помянуто. Похудевший Борис казался мне воплощением самых смелых девических грез. Я неистовствовала, как вакханка, а он шептал:
– Не спеши… Не спеши…
Я пугалась, думая, что ему нехорошо, тогда он ободрял меня, крепко прижимая к себе…
Когда мы очнулись и я вспомнила себя, сознание неизбежности скорого отъезда накатило на меня невыносимой печалью. Слезы сами собой полились, как из душа. Борис испугался:
– Я сделал что-то не так?
Я только мотала головой и рыдала самозабвенно. Когда поняла, что напугала мужчину до смерти, проговорила:
– Я хочу быть с тобой.
Зилов тяжело выдохнул и ответил, поцеловав меня в висок:
– Я тоже.
На душе потеплело, и рыданья прекратились сами по себе, как и начались. Я заметила, что бурный всплеск эмоций обессилил Бориса, еще не окрепшего после болезни и целый день проведшего на ногах. Поэтому вскочила и засуетилась, сооружая нормальную постель. Теперь мне можно было разделить с Зиловым ложе в буквальном смысле, и я устроилась у него подмышкой. Борис сразу заснул, а я еще долго лежала и думала о будущем. Еще раз прокрутила в голове возможности окончательного переезда сюда, в шалаш. Тут же представила несчастное лицо заброшенной Ритки, собаку, которую забывают кормить и вовремя выводить. В общем, самых маленьких и беззащитных. Впрочем, собаку можно забрать сюда, здесь ей лучше будет, чем в загазованном и шумном центре Москвы. Фокс боится резких звуков, и его психика основательно страдает из-за частых в последнее время фейерверков и салютов, не говоря уж о стройках и машинах. А Ритка? А маленькая Аня? Насте еще целый год учиться, не сдавать же ребенка в ясли. Мои дети не ходили ни в ясли, ни в детский сад, а это, согласитесь, в советское время было немыслимо. В поликлиниках и других советских учреждениях на меня смотрели с подозрением и даже с некоторым раздражением.
Боря застонал во сне, и я стала баюкать его, как ребенка. Подумалось вдруг, что человек на земле очень одинок, особенно в большом городе. Есть кровные узы, которые далеко не всегда избавляют его от одиночества. Друзья и любимые со временем уходят, и в зрелости у человека остается в лучшем случае два-три родных человека. И все. Мне повезло с детьми, но скоро они тоже уйдут в свои семьи, а я останусь одна. Мне многого не надо, только одного, Господи, одного человека! Вот он лежит рядом и стонет во сне. Может, ему тоже снится одиночество?
Мне вдруг стало холодно. Почему я такая эгоистичная дура?! Почему я ни разу не подумала о нем? Ведь Зилов, наверное, так же одинок, особенно теперь, когда он переехал в чужой город! С ним рядом нет даже детей. Конечно, он сильный мужчина и никогда не жалуется, но я-то какова! Швецов сравнил Бориса после встречи со мной с садовником Мюллером. Он умирал от одиночества! А я его встретила настороженностью и холодом, когда, сделав невозможное, он приехал ко мне в Москву.
Теперь, здесь, во время болезни и после, он ни разу не упрекнул меня в этом! И я снова оставлю его? Это будет предательством. Он уедет назад и погибнет. Рассчитывать, что на голову свалится еще один дар Божий, не приходится. И так нам слишком щедро было отпущено счастья. Не уберегли? Ваше дело. Вряд ли Зилову, как и мне, еще раз улыбнется фортуна. Если сейчас я уеду и позволю ему вернуться в Забайкалье, это конец. И мне и ему.
Я снова заплакала, только тихо, чтобы не разбудить Бориса. Однако он, шпион Гадюкин, чувствует все и во сне.
– Что? – спрашивает вовсе не сонным голосом.
Ведь только что крепко спал!
– Нет, ничего, я так… Мне хорошо с тобой, я даже спать не могу.
Он потрепал меня по затылку, повозился, чтобы лечь поудобнее, и снова заснул. Нет, я не могу его бросить! Но что делать? Что делать? Я уснула, так и не придумав ничего утешительного.
И конечно, я проснулась, когда Зилов уже приготовил завтрак и переделал кучу дел по хозяйству. Стыдно, но ничего, это последний день, можно простить себя. За завтраком Борис вдруг предложил:
– Давай пригласим сегодня Валю.
У меня брови поползли вверх. Видимо, такое изумление было написано на моем лице, что Зилов поторопился объяснить:
– Леха звонил, приедет с женой и замом. Для компании заму просил кого-нибудь найти. А я, кроме Вали, никого не знаю. Ну и помогла она мне очень, когда я тут осваивался да болел.
Только Вали мне тут не хватало! У меня последний день, а я должна делить Зилова с какой-то Валей! Ладно друзья, но Валя-то при чем? Чувствуя, как меня захлестывает злость (а с утра мне много не надо, чтобы вызвериться), выговариваю сквозь зубы:
– Может, мне лучше сразу уехать? Посидите тут без меня, с Валей?
Зилов внимательно посмотрел на меня, но промолчал. Мне бы тоже уняться, переждать, а потом спокойно поговорить. Нет, я лезу в бутылку:
– И чего я сюда вообще притащилась? Нарушила идиллию!
Зилов встал из-за стола, собрал посуду и понес на кухню. В дверях он остановился и сдержанно произнес:
– Не хочешь, не будем приглашать.
Думаете, я успокоилась? Нет, меня несло, как Остапа. Сама мысль, что возможно так вот оскорбить меня в последний день, не давала покоя. Я вышла на кухню. Зилов, как мне казалось, издевательски спокойно мыл посуду. Я поворачиваю его к себе:
– Ты мне не ответил. Может, мне уехать?
Зилов усмехнулся:
– А то ты не собираешься завтра уезжать!
– Нет, сегодня, сейчас, чтобы не мешать вам с Валей!
Борис мягко отстранился от меня и пошел к выходу из дома. На пороге он обернулся и произнес без всякого раздражения:
– Дура.
На меня это странно подействовало: я тут же успокоилась. Слегка поразмыслив, пошла просить прощения. Зиловская тельняшка мелькала возле машины. Я подошла и обняла его спину. В окне соседнего дома что-то мелькнуло. Я еще крепче прижалась к Борису. Он погладил мои руки.
– Пусть приходит, – сказала я, поглядывая на соседние окна.
– Да Бог с ней, с Валей! Это для зама нужно было, Леха просил.
– Вот и выполни его просьбу. Не сердись на меня: я и вправду дура.
Зилов повернулся ко мне и внимательно посмотрел в глаза. Он был серьезен и невозможно красив.
– Ты не сердишься? – подлизываюсь я.
– Да нет. Иди в дом.
Мне снова показалось, что он уводит меня от окон, чтобы Валя нас не видела. Чушь, конечно, но я опять чуть было не завелась.
Однако надо было готовиться к вечеру: купить продукты, убраться в доме, как-нибудь приукрасить его. Букет что ли собрать из желтых листьев и осенних цветов? Я ухожу в хлопоты с головой, Зилов только на подхвате: тяжести нести из магазина или что передвинуть, переставить. Сама иду к Вале, чтобы ее пригласить.
Когда я вошла, она готовила обед и орала на маленькую Катьку. Сунув девочке шоколадку, я расшаркалась перед Валей. Она удивилась приглашению, но вида не подала. Кажется, в ее бесцветных глазах мелькнуло удовлетворение.
– Хорошо, приду. Вот только не знаю, куда Катьку-то девать.
– А ее не надо никуда девать, с ней приходи.
Валя скривила лицо:
– Вот еще, будет ныть всю дорогу, под ногами болтаться. Ладно, может, спать ее уложу пораньше.
Катька, внимательно слушавшая, о чем идет речь, тут же запротестовала:
– Не-е! Мам, возьми меня с собой к дяде Боре!
Валя замахнулась на нее тряпкой:
– Иди ты! – и мне: – Вот видишь, она уже ноет!
Валя со мной на "ты", оказывается. Я спешу оставить их наедине для выяснения отношений. Валя вслед кричит:
– А с собой что-нибудь нести?
– Нет, не надо. Оденься понаряднее: мужчины будут, – посоветовала я.
Оставив озабоченную Валю, я возвращаюсь в дом. Борис копается в машине, вопросительно смотрит на меня.
– Придет, – кисло отвечаю я.
Борис захлопывает дверцу, идет следом за мной. Мою кислую мину истолковывает по-своему:
– Ты что, опять? Из-за Вали?
Для него это повод лезть целоваться.
– Да нет, не совсем. Я вот думаю, что мне надеть.
Всю неделю я проходила в одной одежке, это по улице, а дома в Борькиных рубашках. Конечно, захотелось что-нибудь новенькое. Зилов достал откуда-то из комода зеленую купюру и протянул мне:
– Пойди и купи что-нибудь. Скажи только, что сварить или порезать, я сделаю без тебя.
Я не ожидала такого поворота, но соблазн был велик. Куплю красивую кофточку, этого будет достаточно. Еще у меня новые серьги, красота! Я должна произвести сногсшибательное впечатление на друзей Бориса. Или хотя бы просто приятное… Не для себя. Для него.
Расспросив Валю, где можно поменять деньги и купить тряпки, я поспешно ухожу, оставив Зилова готовить праздничный стол.
Без толку проходив по рынку и ничего не найдя подходящего, я вспомнила, что в художественной галерее висели кофточки ручной работы, сочетающие крик моды с народными мотивами. Дорого, конечно, но посмотреть имеет смысл. По крайней мере, это будет оригинально и красиво, а народные мотивы прекрасно вяжутся с моим стилем. До галереи добиралась долго, сев не на тот трамвай, а потом еще поплутав, как всегда, между двух улочек. Время поджимало. Будет некрасиво, если я явлюсь позже гостей.
Выбор на сей раз не ахти, а если исключить лен и вязаные вещи, которые мне не подходят, то оставалось всего три вещицы. Тут я увидела, что мне нужно: холстинка с мережкой теплых бежевых тонов на шнуровочке, причем комплект – юбка и кофточка. Полчаса провозившись в примерочной, я убедилась, что костюм сидит на мне идеально. Денег едва хватило, но я была довольна выше крыши. Домой летела на крыльях, благо, что недалеко.
Врываясь в дом, боялась увидеть неприкаянных гостей. Однако там хозяйничала… Валя. Я замерла на пороге. Валя мешала салат в глубокой миске и ко мне даже не повернулась.
– А где Зилов? – спросила я, изо всех сил стараясь придать тону непринужденность.
Валя посмотрела, будто не понимая, кто я и что здесь забыла. Потом медленно проговорила:
– А он за стульями ко мне пошел. Да вон, уже возвращается.
Я сделала вид, что все так и должно быть. Спросила:
– Катьку-то куда дела?
– К маме отвезла. Мало ли, загуляем до ночи.
Раскатала губы, сердито думаю я. Зилов втащил стулья и принялся расставлять их вокруг стола. Что мне здесь нравится, так это стол. У нас давно когда-то был такой, когда мы жили в коммуналке. Большой, дубовый, устойчивый, еще и раскладывался, когда было нужно. За ним помещалась вся моя большая семья. Теперь у нас на кухне стоит хлипкое деревянное сооружение, за которым даже втроем тесно сидеть.
Стараясь не смотреть на Зилова, я достала из комода скатерть и расстелила ее на столе. Потом принялась носить готовые закуски. Молчание затянулась. Он даже не спросил, купила ли я что-нибудь. Зилов еще раз сходил в дом Вали, теперь за посудой, бокалами и рюмками. Я вышла в палисадник, чтобы собрать букет. Проходя мимо с большой коробкой, Зилов легкомысленно подмигнул мне.
– Что она здесь делает? – тут же вскинулась я.
– Пришла предложить помощь. Я один бы не успел, да и не умею.
Ну, держитесь! Я решила всех сразить красотой, чтобы поняли, кто здесь кто. Для этого пришлось самой удалиться к Вале в дом. Я причесалась непривычно: распустила пышный хвост, затянув его, как в юности, на самой макушке. Пришлось повозиться с моей непослушной гривой, чтобы все было гладко, без петухов. Даже голова заболела, так трясла ею. С этой прической неплохо смотрелись мои новые серебряные серьги. Авантюрин подошел и к моему наряду. Подкрашивалась я особенно тщательно и чувствовала себя индейцем перед выходом на тропу войны.
Когда я снова появилась в доме, то привела Валю в шоковое состояние и дождалась от Зилова если не комплиментов, то долгого красноречивого взгляда, от которого по телу забегали мурашки. Тут и гости прибыли. Валя всполошилась и побежала наряжаться. Нехорошо получилось, подумала я. Она старалась, про себя забыла, готовила стол. Я-то моталась за нарядами и имела возможность привести себя в порядок, а теперь на нее же дуюсь. Неблагодарная хамка. В приступе самобичевания я простила ей назойливость и постоянное присутствие рядом с Борисом.
Швецовская иномарка остановилась у самого крыльца, и из нее выбрался сам Швецов, а затем молодая, лет двадцати пяти, худенькая брюнетка с остреньким личиком. Последним вышел из машины зам Швецова, оказавшийся круглым веселым парнем, типичным любителем пива.
– Знакомьтесь: моя жена Света, – представил Швецов. – А это Вася, мой зам. Василий Денисович.
Света без улыбки кивнула мне головой, а Вася потряс руку:
– Очень, очень приятно, – при этом поглядывал с нескрываемым любопытством.
Зилов вышел в сером свитере и черных вельветовых штанах. Что-то невозможное. И когда успел переодеться? Пока мы обменивались первыми любезностями, мужчины курили, а Света приглядывалась ко мне, подоспела и Валя. Она тоже постаралась: косметики наворотила на лицо целый пуд, облачилась в нарядное платье и туфли на высоких каблуках. На голове соорудила воронье гнездо. Впрочем, что это я привязалась к ней? Сама-то я лучше что ли? Целый день потратила на поиски наряда, чтобы выпендриться перед незнакомыми мужиками. Даже смешно. Однако по мимолетным взглядам, которые бросали на меня Швецов и Вася, я поняла, что цель достигнута.
Надо отдать должное Вале, она бросилась помогать мне, как только мы вошли в дом и усадили гостей за стол. Света вела себя независимо, ни с кем не разговаривала, только глазела по сторонам. Валя же львиную долю хлопот по столу взяла на себя. Когда я увидела количество бутылок, выставленных Швецовым и Васей, то заранее почувствовала утреннюю тошноту. Правда, в основном, это было пиво, но и водки предостаточно. Я выразительно посмотрела на Бориса, он ответил утешительной улыбочкой: ничего, мол, справимся. На столе появилось еще и шампанское, и вино. Я сползла на стул. Что ж, пить так пить. Я уже забыла, как это бывает.
Угощенье получилось на славу, спасибо Вале. Я простила ей даже томные взгляды, которые она постоянно бросает на Зилова, сама того не замечая. Вася подсел к ней и стал неуклюже ухаживать, подливая в бокал вино. Борис включил магнитофон, оттуда полилась тихая, ностальгическая музыка, что-то из семидесятых. Мужчины говорили о каком-то таинственном бизнесе, в который втянули и Бориса. Я испуганно посмотрела на него:
– Только не криминал! А то я знаю, в какой бизнес идут обычно бывшие афганцы!
– Я не афганец, – поправил меня Борис. – Я служил в Североморске.
После вкусной еды и обильных возлияний решили танцевать. Зилов пощелкал магнитофоном в поисках подходящей музыки и поставил Джо Дассена. Вася увел Валю, а Зилов подошел ко мне. Я волновалась, как в школьные годы.