Текст книги "Вольный стрелок"

Автор книги: Ольга Миленина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Может быть, я могу вам помочь? – поинтересовалась участливо. – Вы ведь понимаете, что у нас серьезная газета и соответственно есть серьезные связи…

– Охрана ему нужна – чтоб не убили! – Она произнесла это таким громким шепотом, что у меня даже заложило ухо. – Он там написал чего-то – довольный такой ходил. А позавчера вечером соседка к нам зашла – сказала, ее муж в реанимацию попал, в подъезде избили. Он охранник, сутками работает с выходными, дома сидел, пошел в магазин, а на него прямо посреди бела дня в подъезде и напали. И избили так, что реанимация увезла. А Володя услышал, аж в лице переменился и вышел – мы с соседкой сидели, а он там, оказывается, собирался уже. Она уходит, а он мне и говорит – это со статьей моей связано. И раз Петьку избили до полусмерти, меня вообще убьют. Я ему объясняю, что это хулиганы какие-то, наркоманы, может, или алкаши, из-за денег – кто-то видел, как молодые ребята выходили из подъезда, а у Петьки, когда нашли его, карманы вывернуты.

Думала, может, крыша у него поехала с этой работой. А он меня одеваться тащит – чтоб до метро проводила, при мне не нападут. Сказал, к матери уедет, в Орел – а я чтобы с редакцией связалась и им рассказала, что его убить хотят и ему срочно охрана нужна и вообще. Он уехал, а я им звоню, а они…

Наверное, мне надо было ее утешить – и сообщить ей, что Перепелкина трогать никто не будет, просто потому, что он никому не нужен. Если бы за каждую подобную статью – я имею в виду расследование, а не тот бред непонятного стиля и жанра, который написал Перепелкин, – убивали, то поголовье журналистов в Москве резко сократилось бы, а газеты стали бы беззубыми и пресными.

Болтливого охранника наказали, это да – преподав тем самым урок его напарникам и Перепелкину заодно. Знал бы охранник больше, чем рассказал своему соседу, – его бы не избивали, ему бы нож воткнули в сердце. А так просто наказали – за длинный язык. Зная, что он сделает выводы, как и Перепелкин и все остальные.

Но боюсь, она бы меня не поняла – и ей ни к чему было знать, что я в курсе ситуации, в которую влез ее муж. Так что я повесила трубку, пробормотав ей фальшивые слова утешения и заверяя, что с ее мужем все будет в порядке и мы очень ждем его звонка. И снова закурила, пытаясь обобщить то, что узнала вчера и услышала сегодня – и вообще все, что мне известно про господина Улитина и его смерть.

Теперь я точно знала, что его убили, – иначе бы никто не трогал проболтавшегося охранника. Убили у него в доме при непосредственном участии какой-то девицы, чьи приметы мне уже не сообщат. И еще я точно знала теперь, что Улитин был тесно связан с криминалом – с теми самыми людьми, которые послали быков вырвать пленку из Яшкиной камеры. Теми самыми людьми, о которых говорил Реваз – и которые, как я поняла из его рассказа, одно время к Улитину относились хорошо, как к близкому человеку, а потом стали им недовольны. И именно их отношение выражал Реваз, говоря, что Улитин скользкий тип, не отвечающий за свои слова.

А еще я знала, что из «Нефтабанка» он уходить не хотел – дураку понятно, по какой причине главу государственной, по сути, структуры тормознули сотрудники какого-то спецподразделения, наставив на него стволы и обнаружив в машине кокаин. Не исключено, что я ошибалась – но Хромов мне сказал, что выдавливать Улитина из банка начали примерно 6 сентябре, а история с кокаином произошла в октябре. Видно, сдаваться без борьбы банкир не собирался, на увещевания не реагировал – вот ему и дали понять, что тогда он уйдет по-плохому. И он ушел вскоре – почему-то не обратившись за помощью к бывшему шефу, который мог бы, наверное, что-то сделать. Но Улитин к нему не обратился и от предложенной Хромовым кампании в прессе отказался.

Значит, был еще какой-то искусственно полученный компромат типа кокаина – а то и самый настоящий компромат, огласки которого Улитин не хотел. И вряд ли это было связано с женщинами, как у одного экс-министра, – одно дело глава правового ведомства, застуканный с проститутками в сауне, принадлежащей одной криминальной группировке, и другое дело банкир, которого можно застукать с кем угодно, но это ни о чем не скажет. Значит, то ли в прошлом его что-то было – то ли компромат связан был с его, так сказать, профессиональной деятельностью.

Но нужно ли было тем, кто выдавил-таки Улитина из «Нефтабанка», убивать его почти пять месяцев спустя? Зачем, если он ушел, проиграв сражение, ушел тихо, без публичного скандала? Знал что-то, чего не должен был знать?

И хотя никому ничего не сказал, мертвым он казался безопаснее, чем живым?

Это было возможно – что именно «Нефтабанк» был причастен к его смерти.

Точнее, те люди, которые им руководили и за ним стояли. Но точно так же к ней могли иметь отношение и те криминальные структуры, с которыми Улитин был связан. И даже «Бетта-банк», чья служба безопасности быстренько договорилась с милицией и история о том, что в момент смерти Улитин находился в доме не один, была похоронена. А сам банкир признан скончавшимся от сердечного приступа. Вот это было, конечно, маловероятно – но зато первые две версии вполне реальны.

Я знала уже не так мало – в принципе этого хватило бы для материала.

Интересного, легко читаемого материала – но, увы, полного не фактов, которые бы никто не подтвердил, но слухов и намеков. А я хотела, чтобы у меня получилась суперстатья – в конце концов, под ней моя фамилия будет, а собственный престиж мне дороже желания избавиться поскорее от темы – и значит, мне надо было узнать больше. Хотя бы чуть-чуть побольше. И я уже догадывалась, кто вопреки собственному желанию может сообщить мне хотя бы кое-что, чего я не знаю.

Не хочет – но сообщит. Хотя в отличие от меня об этом пока не догадывается…

Глава 12

Оливковое масло зашипело в сотейнике, распространяя характерный, ни с чем не сравнимый запах. Чувствуя который, я всегда представляю оливковые рощи – которых, надо признать, никогда не видела, и потому в моем представлении они несколько абстрактны. Как, впрочем, и все итальянское.

В Италии я не была и не особо туда хочу, в общем, – но итальянскую кухню обожаю. И в процессе готовки перед глазами встают сцены из виденных когда-то немногочисленных фильмов. Не из Феллини, конечно, с творчеством которого я не слишком знакома, – а, скажем, из «Крестного отца», где Майкл Корлеоне бродит по сицилийским просторам под известную всему миру музыку. Или из других американских картин про итальянскую мафию – причем это даже не сама Италия может быть, а итальянский квартал Нью-Йорка или итальянский ресторан, в котором обедают этакие доны, беседующие между собой на родном языке.

Вот и сейчас я что-то такое представляла, полностью отрешившись от реальности и погрузившись в процесс. И что-то такое видела, кладя в сотейник мелко порезанную луковицу и две дольки чеснока, – а потом, накрыв его крышкой, поставила на огонь кастрюлю с двумя с половиной литрами воды. Все по правилам, согласно которым на сто грамм пасты – макаронных изделий, если по-русски – требуется литр воды. А моя норма – полпачки, то есть двести пятьдесят грамм.

Сотейник шипел, выпуская сквозь три крошечных отверстия в крышке такой знакомый мне аромат, – а я вскрывала банку консервированных помидоров. В идеале неплохо бы иметь свежие – но весной они дороговаты, не для моей зарплаты, в общем. Да и не в Италии мы все же, мясистые крупные помидоры у нас купить сложно, а из тех, что обычно продаются, соус получается до невозможности кислый.

Я уже столько лет готовила пасту, что вполне обходилась без часов – и подняла крышку сотейника как раз вовремя, отметив, что лук и чеснок уже начали желтеть и ждут помидоров, которые я и добавила. Если по правилам, то с помидоров нужно снимать кожицу – но я не настолько привередлива и просто расплющила их давилкой, а затем, щедро посыпав перцем и солью, кинула щепотку базилика и убавила огонь под сотейником. Внезапно отметив, что, совершая доведенные до автоматизма действия, думаю не об Италии вовсе, не о Майкле Корлеоне, бредущем по полям в сопровождении людей с двустволками, а об Улитине.

О котором узнала еще кое-что.

Я вынула из сушилки тарелку с нарисованными на ней спагетти, обильно политыми соусом, и надписью «Pasta» – то есть с тем самым блюдом, которое готовила сейчас. Под Новый год купила в одном дорогом магазине, забредя туда как-то случайно. Черт знает, зачем я туда зашла – но когда осмотрелась, то просто затряслась. Увидев эту тарелку, и еще одну, на которой пицца была нарисована, и огромную миску для пасты на случай приглашения гостей или семейного обеда, и совсем маленькую мисочку для пармезана, знаменитого итальянского сыра, который используют и для пасты, и для лазаньи, и для пиццы, и вообще для кучи блюд. И все это, естественно, купила – плюс салфетки цветов итальянского флага, – оставив в магазине полторы сотни долларов, зато обзаведясь такой концептуальной посудой.

Вода в кастрюле еще не закипела, а соусу надо было порядка двадцати минут, чтобы дойти до нужной кондиции. И я задумчиво таскала приборы и посуду из кухни в гостиную, где обычно ела, расставляя их на низком стеклянном столике. Думая про себя, что странно, как это я раньше не сообразила, что Женька Алещенко мне врал. Или недоговаривал, если мягче.

Чувствовала ведь что-то, когда пыталась впихнуть ему Ули-тина, – и удивилась, что такой профи в экономике не знает ничего интересного про покойного. О котором, когда тот был еще жив, даже не смог написать критическую статью. Чувство-вала – но истолковала сомнения в Женькину пользу, решив, что ему просто неохота связываться с пустой темой, в то время как есть много своих, притом хорошо оплаченных. И ошиблась – в который раз подтвердив, что изначально подхожу к людям правильно, относясь к ним скептически и им не веря. А тут сделала исключение, сказав себе, что все же свой, – и вот купилась.

' Женька не ждал подвоха – он, наверное, забыл уже про наш разговор об Улитине и улыбался мне приветливо, когда я показалась в дверях его кабинета. И продолжал улыбаться, когда я вошла, прикрыв за собой дверь, садясь напротив, вытаскивая сигарету, – и даже пододвинул ко мне пепельницу.

– Я на секунду, Жень, – улыбнулась в ответ, хотя, наверное, менее приветливо. Потому что, если разобраться, он меня подставил. Правда, я не знала еще точно, почему он свернул заказанное главным расследование, – в деньгах было дело или в том, что его запугали те самые «люди», не любившие фотосъемок и благоволившие к борьбе как виду спорта. Но в любом случае он обязан был меня предупредить. Намекнуть хотя бы, что меня могут ждать неприятности. А он промолчал.

Будь он из другой газеты – если можно предположить, что я бы нарушила все неписаные законы и обратилась бы за помощью в другую газету, – это было бы не страшно. Но он работал здесь, и мы знакомы были уже пять лет примерно-а значит, он был обязан намекнуть.

– Тут с людьми одними общалась насчет Улитина, серьезными людьми. Так один уверяет, что Улитин тебе деньги заплатил за то, чтоб ты в его дела не лез.

А другой говорит, что запугали тебя. Вот ты мне скажи – кому верить?

Женька этого не ждал, и на лице по-прежнему была улыбка – становящаяся все более жалкой, неровно сминающаяся, сползающая неуклюже. Как у обиженного злыми детьми циркового клоуна.

– Да говори, говори – свои же люди! – Я подмигнула ему, хотя знала, что лицо мое остается холодным. Потому что никакого понимания и сочувствия я испытывать не хотела, и хотя склонна была к всепрощению, с возрастом особенно склонна, сейчас пыталась внушить себе, что из-за него могла обзавестись массой проблем. А он, вместо того чтобы шепнуть «мины», спокойно пропустил меня на минное поле. – Чего стесняться?

Кажется, он понял наконец, о чем я, осознал отчетливо – и кажется, еще осознал, что, поведи он себя не правильно сейчас, скажи мне, что все это ерунда, пошли меня подальше, это кончится для него еще хуже. Потому что я здесь старожил, и авторитет у меня повыше, чем у него, и – особенно если ему известно о моей некогда имевшей место связи с шефом, что, наверное, известно всем, такие легенды из уст в уста передаются – понимает, что, обратись я к главному, он поверит мне, а не ему. Тем более если вспомнить, что первый зам главного – моя, можно сказать, подруга, а просто зам – бывший начальник и любовник.

Я не собиралась ни к кому идти, не мое это – но он этого не знал. И потому сейчас нервно поправлял волосы и прокашливался, стараясь не смотреть мне в глаза.

– Так кому верить, Жень? – К нему могли войти, а я, как опытный следователь, не хотела, чтобы он вышел из той кондиции, в которую я его привела. – Не стесняйся – я слушаю…

– Деньги предлагали – но так, не по-настояцему. – Женька решился наконец, глубоко вдохнув и с силой выдохнув воздух. – Узнали, что я копаю, – я там кое-что про прошлое его нарыл, немного совсем, ничего особенного, вот, видно, и узнали, что я им интересуюсь. А потом я информацию начал собирать по разным людям – те, кто главному тему подкинул, ни хера вообще не дали, никаких фактов, только сказали, что химичит, бабки на Запад качает и все такое. Ну это про всех сказать м9жно – доказательства нужны, а их и не предоставили. Вот свои источники пришлось задействовать…

Женька поднял наконец на меня глаза – но тут же опустил. Вытаскивая из лежавшей на столе пачки «Парламента» сигарету и сильно затягиваясь.

– Мне Сережа когда сказал, что ему про улитинские дела материал нужен, я сразу понял, откуда ветер дует. Те, кто к теме, давно ждали, что его снимут, – Хромова сняли, а этот сидит и сидит, будто непотопляемый. А тут главный со своим заданием – я и понял, что хотят компру найти, а не могут. Слухи ходили, что ему миром уйти предлагали, а он не захотел, крутым себя чувствовал. И тут Сережа – сказали, что Улитин весь в дерьме, найди, напиши. Я и начал…

Алещенко случайно выдохнул дым мне в лицо, и я встала, подойдя к окну, оказываясь у него за спиной. И, приоткрыв створку, так и осталась там стоять – думая, что, может, так ему будет проще, когда он меня не видит. И мне так будет проще – потому что ненавижу, когда кто-то курит рядом со мной.

– Я там закинул кое-кому оттуда, откуда он приехал, – есть там человек, за экономику отвечает в местной газете. И по другим каналам рыть начал – накопал кой-чего по мелочам. Что никакого высшего образования у него не было, диплом он купил или ему сделали – это человек подтвердил, который учился на том факультете, который Улитин якобы заканчивал, и на том курсе, который в тот год выпускался, каким у Улитина диплом подписан. Что срок у него был условный – еще до армии сам у себя мотоцикл угнал. Купил, застраховал, а когда до конца страховки пара месяцев оставалась, он его скинул кому-то из соседнего города и заявил, что украли. Дурь, короче. Получил условно год – прям перед армией. Но это не афишировали – вроде родители хлопотали, упросили, чтоб дали ему в армию пойти, так втихую все прошло, хотя документы у меня есть…

Я присвистнула – молодой реформатор Хромов, оказывается, был весьма неразборчив в выборе помощников. А значит, подвергал себя риску быть скомпрометированным через них – хотя сам везде кричал, что он чист.

– А из армии Улитин пришел, работал учителем физкультуры в школе, в институт поступал, а не вышло. В бизнес лез по мелочам, палатки, то-се, с братвой местной был завязан, без братвы какие палатки? Потом поднялся немного, бензоколонкой рулил – видать, там и стал специалистом в нефтяном бизнесе, то-то его Хромов в замдиректора топливной компании пихнул. – Женька криво усмехнулся, хотя шутка прозвучала невесело. – А Хромов, между прочим, ту самую компанию тогда и возглавлял. До того как мэром стать. Не знаю уж, как они с Улитиным сошлись, – по одной версии тот у его сына в школе был учителем физкультуры. А там кто знает – фактов нет. В девяностом Хромов предвыборный штаб создал, и как-то Улитин туда затесался, – а когда на следующий год тот мэром стал, Улитина в замы. топливной и посадили. А потом и на банк. А потом и в Москву…

– Так тебя вычислили потому, что тот, кто тебе информацию добывал, тебя заложил? – произнесла, когда пауза затянулась, словно Алещенко хотел закончить на этом разговор. – Или…

– Да нет, там все чисто – я его спросил еще, не будет ли проблем, а он сказал, что нет. Я так понял, на родине Улитина не слишком жаловали после отъезда в Москву. – Женька приподнял трубку зазвонившего телефона, давая отбой, и, не опуская ее на рычаг, положил рядом. – По слухам, там даже конфликт вышел серьезный – он, уезжая, на банк свой близкого человека посадил, хотел его контролировать на тот случай, если возвращаться придется обратно из Москвы. Да и вообще – плохо, что ль, карманный банк иметь, который деньги вложит куда скажешь, если сам не рискуешь? А тот, по слухам, в кресле пригрелся и артачиться начал, самостоятельность проявлять – якобы за это его и застрелили год назад. В январе или феврале 97-го, так, кажется. По слухам, Улитин его и заказал – а на банк другой его человек сел. Парень-то мой пытался кое-какие документы банковские накопать – а не вышло. Кстати, может, и засветился там – и на меня кивнул, как прижали. Мог, точно мог – а я и не допер…

– И что еще интересного? – перебила, чувствуя, что Женька сейчас вот-вот начнет сокрушаться по поводу того, что не разбирается в людях. – Что ты узнал-то еще?

– А больше ничего… – Алещенко развел руками, поворачиваясь ко мне – словно хотел, чтобы я увидела этот жест и поверила, что он говорит правду. – Была информация, что он через «Нефтабанк» в оффшор деньги качает себе, что недвижимость у него во Франции есть. Ну так этим куча-народа занимается – и поди найди чего, его же банк, значит, все по-умному. Тут такие схемы есть, что даже документы получи – ничего не докажешь, а схем таких – как дерьма на пастбище. А тут звонок мне в редакцию – голос вежливый, вроде взрослый, солидный человек. Вы одним делом интересуетесь, хочу вам кое-какие бумаги передать, разговор не телефонный. Знаешь же, как бывает…

Я кивнула – мне это очень хорошо было знакомо. Когда кто-то звонит по твоему редакционному телефону – а то и домой, и так случалось, пока мне номер не поменяли – и, не представляясь, говорит, что надо встретиться, поскольку есть материал, который может тебя заинтересовать. И встречаешься, и получаешь в большинстве случаев туфту – непроверенную и бездоказательную информацию, за которой стоит куча эмоций и желания утопить зарвавшегося начальника, обнаглевшего конкурента, а то и родственника. Но в десяти случаях из ста материал заслуживает внимания. А в одном случае из этих самых ста – настоящий хит, готовая почти сенсация, которую надо только проверить и огранить.

Хотя случалось не раз – и со мной, и с другими, – что сенсация оказывалась хитроумно продуманным сливом, компроматом в смысле. Мне так на одного деятеля политического дали информацию – насчет того, сколько у него денег и имущества здесь и за границей. Даже копии банковских документов были – из западных банков, естественно, – и бумаги на покупку виллы на Лазурном берегу чуть не за пять миллионов баксов. Спасла меня собственная подозрительность, выработавшаяся за долгие годы, – и я не поверила, что все это правда. Вот просто не поверила, и все. И уже потом увидела материал в другой газете – и помню, какой был скандал и как газета оправдывалась и извинялась.

Слишком вкусная приманка – и неудивительно, что некоторые журналисты на такое ловятся. И потом оправдывайся, почему напечатал такое дерьмо, объясняй, что ужасно достоверным оно выглядело. Воткнут ведь не тому, кто принес компромат, – газете воткнут, а хваливший тебя еще вчера главный, восхищавшийся этой самой статьей, воткнет тебе. И будешь висеть под страхом увольнения с волчьим билетом – того, кто серьезно прокололся, в другое издание, особенно солидное, могут не взять. Но тем не менее большинство сенсаций именно так и делается – за счет добровольных, так сказать, информаторов, снабжающих журналистов материалами по каким-то своим соображениям.

– А он мне еще говорит – я вообще-то тут недалеко от вашей редакции, – продолжил Женька. – Заходить к вам по понятным причинам не буду – давайте мы с вами в скверике встретимся, вам пешком тут пять минут. Воздухом подышите, перерыв сделаете в работе – и, надеюсь, заинтересуетесь тем, что вам хочу предложить. Я и пошел. Потом подумал, что этот не один был, с охраной – сначала проверили, один ли я пришел, а потом этому знак дали, что можно подходить. Это я к тому, что он не сразу появился – я минут десять там прогуливался. А потом мужик подходит, за сорок так прилично, интеллигентный, в костюме хорошем, при галстуке. Предложил в ресторан пойти пообедать, а я отказался. Погуляем, говорю, лучше, погода хорошая. А он давай моими статьями восхищаться – видно, что газету регулярно читает или подготовился специально…

В дверь стукнули, и Женька замолчал – и, увидев того, кто хотел войти, молча махнул рукой. Таким нехарактерным для него, обычно мягкого и корректного, жестом.

– Повосхищался – и к делу. До меня, говорит, дошло, что вы собираете компрометирующий материал на Андрея Улитина, – и у меня к вам есть предложение.

Я не являюсь поклонником господина Улитина – но не хочу, чтобы вы компрометировали структуру, им возглавляемую, поскольку структура государственная, а не частная. Вам, говорит, наверное, интересно, кто я, – могу сказать, что я и те, кого я представляю, тесно связаны деловыми отношениями с «Неф-табанком» и не заинтересованы в том, чтобы его имиджу был нанесен ущерб.

Я, говорит, вас не прошу просто оставить эту тему – но кое-что хочу предложить взамен. У меня есть материал по поводу одного крупного банка и того, чем он занимается, – и мне папку протягивает. Я листнул, а там просто фантастика – такое досье, что мне и не снилось. Компромат на руководство, и некоторые операции детально раскрыты, и состояние дел в банке, который в первую пятерку входит, а сам, оказывается, на ладан дышит. Все проверять, конечно, надо, но куча документов и вообще отпад. То, что я на Улитина накопал, и рядом не стояло – просто слезы. А этот мне – папка ваша при условии, что вы оставляете в покое «Нефтабанк» и господина Улитина. И также мы понимаем, что вы не по собственной инициативе это делаете, вам это поручили или заказали, – и потому готовы заплатить, чтобы вы не понесли финансовых потерь. Пять тысяч долларов вас устроят?..

Я качнула головой: пять тысяч долларов за такое – это очень неплохо. Не знаю, конечно, сколько Женьке платят за заказухи, которыми он балуется, как и многие другие, – но вряд ли больше.

– А я ему говорю – надо подумать. – Алещенко выда-вил из себя смешок. – Не поверил, что он не от Улитина, прикинул – раз такое предлагают, значит, грязи на Улитине много и найти ее можно. Ну и мысль была: потяну – больше дадут. Может ведь, и не найду фактуры на него – так хоть заработаю. Этот мне мобильный оставил, а я не звоню – а сам все рою. И ничего – прикрыто все у господина банкира. Я тогда и решил – все, надо бабки снимать, как до десятки поднимут, соглашусь. И давай вообще всех озадачивать насчет «Нефтабанка» – считай в открытую. И через пару недель опять звонок. Нет, говорю, не надумал пока – а сам жду, что он мне встречу предложит и скажет, что готовы больше отдать. А этот – жаль, но вы еще подумайте. Вот, думаю, тупой гад – не понимает, что ль, о чем речь? А через пару дней я утром из дома вышел, за питанием детским съездил на молочную кухню – дочке еще года не было, ну вот и приходилось, не из жадности, просто ела это хорошо. Лето, жарко, жена с ней гулять собралась, я коляску вытащить помог – а потом они в парк пошли, у нас там рядом, а я постоял, рукой им помахал, посмотрел, как они уходят…

На Женькином лице, повернувшемся ко мне в профиль, появилось странное выражение – какое-то необычайно мягкое и беззащитное. Совсем не мужское. И было бы у меня настроение пофилософствовать – я бы задумалась над тем, какое влияние оказывает семья на мужчину, и в который раз пришла бы к выводу, что наличие семьи для человека совсем не полезно.

Это моя давняя точка зрения – совсем не устраивающая мою маму, которая не в состоянии понять, как работа может заменить собой все традиционные ценности типа брака и рождения ребенка. В моем случае – усыновления или удочерения. Но я давно так для себя решила – что это лишнее. И Женька подтвердил мое мнение. Заставив меня вдобавок задуматься о том, что лично я не хотела бы видеть рядом мужчину, так беззащитно улыбающегося при воспоминании обо мне, и условного, черт знает откуда взявшегося у меня ребенка. Нежности лично я предпочитаю силу – а возвышенной любви плотское желание.

– И? – Я стерла вопросом эту улыбку с Женькиного лица – отметив, что он сразу стал выглядеть лучше. – Дальше что?

– Дальше? – Женька посмотрел на меня затуманенным взором, начавшим трезветь постепенно. Заставлявшим меня подумать, что если бы ему на стену кабинета повесить фотографию жены и ребенка, он перестал бы писать остро и зубасто, перейдя на сопливые хвалебные статейки, за которые бы его быстро уволили. – А, ну да. Я к машине пошел – смотрю, у нее колесо переднее на ободе, проколол, пока на молочную кухню ездил. Надо б поменять, а я в костюме светлом, у меня встреча на вечер запланирована, и на планерку опаздываю. Ну как назло все. Я прям в шоке – стою, по сторонам оглядываюсь, есть,там у нас мужик один, сам на развалюхе ездит, но в машинах разбирается. Вот его я высматривал, думал, попрошу поменять резину, заплачу. А его нет. А позади меня джип стоит – и парень из него высовывается. Ты чего, спрашивает, сосед? Вроде незнакомый – а там кто его знает, я туда переехал полгода как, может, и видел его уже. Я ему – да вот ерунда вышла. А он – если в центр, давай подкину, мне на Пресню ехать, в ЦМТ. Я прям обалдел от такого счастья – поехали, говорю. Ну и сел…

Похоже, что Женька не врал – насчет того, что его не купили„но запугали. По крайней мере пока не врал – звучало все правдоподобно. И мне показалось, что он неуютно чувствовал себя сейчас, вспоминая.

– Ну и сел, – грустно повторил Женька. – Не ждал ничего, и не бывало со мной такого – да и парень нормальный. Постарше меня чуть, лет тридцать, выглядит солидно, на бандита вообще не похож. Веселый, разговорчивый, рассказал, что в соседнем подъезде живет, месяц назад квартиру купил, заколотил деньжат на деле одном. Разговариваем, курим, и тут он мне и выдал – даже не останавливался, ничего, как ехал, так и едет. Тебе, говорит, журналист, деньги предлагали, а ты не взял – значит, ты или дурак честный, или тебе другие больше предложили. Если ты дурак, то это плохо, валить тебя придется – а если в бабках дело, то жадный ты, выходит, но мы договоримся. Дочка твоя, спрашивает, сколько стоит? А жена? Я на него смотрю – понять не могу, что происходит, ни с чего ведь. А он машину ведет и разговаривает спокойно, с улыбкой – как в самом начале. Говорит, там пацаны мои с твоими рядом гуляют, смотрят, чтоб не обидел их никто, – и ждут, когда я им позвоню. И ты мне, говорит, ответь – стоят ли твоя жена и дочка столько, чтобы ты фамилию на букву "У" забыл? А я на него смотрю как баран – и понимаю, что мне не кажется ничего, и он это на самом деле сказал; и это не шутка неудачная, а всерьез…

Женька передернулся, нервно выдохнув и снова закурив, с первой затяжки сжигая чуть ли не треть сигареты.

– Начал ему объяснять, что мне это начальство поручило, никаких денег никто не платит, я ж подневольный человек, при чем тут семья моя? А он мне – отбой давать или нет? И мобильный достает. А что мне делать – я кивнул. Он номер набрал, сказал, что отбой, и мне – ты меня не видел, я тебя. Если еще кого спрашивать будешь про того, у кого фамилия на "У", – накажем рублем. Ты, говорит, парень жадный, хотел побольше срубить, вот и накажем – придется тебе на похороны да поминки разоряться. Сначала на одни, потом на другие – а затем на свои. А если к мусорам побежишь, то ты первый, а твои потом. Я сижу, киваю, в голове каша, и тут он меня толкает – приехали, вылезай. Смотрю – редакция. Я вылез, этот отъехал не спеша – я даже номер запомнил. А потом думаю: а зачем мне?

Рассказ был окончен, и я вернулась в кресло, садясь напротив него, извлекая очередную «житанину» и щелкая зажигалкой. Женька не был мне близким человеком, а таких историй я слышала массу – со мной самой нечто подобное приключалось. В том смысле, что угрожали лично мне – за неимением у меня детей и мужа. Но это всегда кончалось ничем, я выкручивалась как-то. Находила кого-то, кто за меня вставал, или публиковала в газете статью на опережение, детально рассказывающую, чем я занималась и кто мне позвонил и что сказал.

Я могла посочувствовать Алещенко – но он признался, что влип в историю потому, что хотел побольше заработать. А к тому же он не предупредил меня и тем самым чуть не подставил. Точнее, уже подставил – потому что я влезла в эту историю и собиралась закончить начатое расследование. Бесспорно, я была для него ничем – но и его семья была для меня тем же самым, как бы резко это ни звучало.

– Я еще порадовался, когда сволочь эту из «Нефтабанка» выперли, – думал раскопать наконец что-то да отплатить за все, такой материал сделать, чтоб вообще с дерьмом его смешать. А потом думаю – а если это от него был тогда человек, если бандиты эти и сейчас с ним? А тут некролог читаю – настроение такое, что напился бы с радости. Думал к Сереже пойти, сказать, что есть у меня кое-что про покойника, – а потом… – Женька, в глазах которого на мгновение загорелся огонь мести, сразу сник. – А потом вспомнил – и не хочу, чтобы снова это…

Я покивала с пониманием – это самое понимание преувеличив. Потому что Алещенко тут же догадался, что я хотела сказать без слов, – хотя скорее всего это и так было не слишком сложно сделать.

– Ну не прав я, Юль, – так я думал, ты все равно ничего не найдешь. Я же не нашел. Да и мертвый уже этот – кто теперь угрожать будет, кому он нужен?

Не хотел я тебе рассказывать – самому вспоминать неприятно…

Женька противоречил сам себе – но я понимала, что ему надо как-то передо мной оправдаться. Хотя легко могла бы его опровергнуть. Да, Улитин был мертв – но это ничего не меняло. Дела его – те самые дела, которые пытался выяснить Женька и за которые ему пригрозили убийством семьи, – остались. И остались люди, пытавшиеся их скрыть, – потому что пятно на мертвом даже Улитине означало, что куда более крупное пятно окажется на репутации здравствующего и процветающего банка.