Текст книги "Никитич. Игры взрослых мальчиков (СИ)"

Автор книги: Ольга Липницкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Глава 23

Чибис орал.

По-настоящему орал.

Сначала от счастья. Потом от растерянности. Потом снова от счастья. Потом, кажется, от того, что эмоций стало слишком много, а нормальных слов у Юрия Петровича внезапно не осталось.

Он обнимал мужиков, хватал за грудки, толкал в плечи и вопросительно заглядывал в глаза.

– Как? Как же так?

Спрашивал он то у Гохи, то у Никитича, то у Евгена, то даже у того, кто до недавнего времени называл себя Зарядьевым.

– А как же?.. А почему она?.. А давно?.. А как?..

Глупо, но очень счастливо смеялся…

Ни один из присутствующих в кабинете мужчин не пытался отвечать ни на один из вопросов. И даже портрет на стене, кажется, намеренно поджал губы и стыдливо отвел глаза.

Чибису сейчас никакие комментарии не требовались.

– Еще ребенок! Еще один ребенок! – счастливо кружился он по кабинету.

Чибис глупо, совершенно счастливо рассмеялся.

Потом вдруг замер.

Словно кто-то внутри него резко выключил свет.

Он медленно повернул голову и тяжёлым взглядом посмотрел на Никитича.

– А… – произнёс он хрипло. – Поэтому, значит, “пассажир и пилот”?

Никитич взгляда не отвёл.

– Ты не можешь лететь, – без обиняков покачал головой он, – Ты должен быть в курсе всего от “А” до “Я”, но лететь не можешь…

– А кто ж тогда полетит? – очень недобро ухмыльнулся Чибис, – Ты что ли?

– Да хоть бы и я, – развел руками Никитич, – У меня опыт боевых действий есть, с вертолета, поверь, прыгал.

– Я тоже прыгал! – кинулся на друга выпятив грудь Юрка.

– Ты в клубе! – дернул подбородком Никитич, – А я под обстрелом!

– Так если на то пошло, то тебе тем более нельзя! – скривился Чибис.

– С чего это? – недовольно хмыкнул майор.

– Так у меня детей пока полтора, а у тебя шестеро! – с наигранной беспечностью фыркнул Юрка.

– Слышь, полтора! – аж вскочил со стула Никитич.

– Так! – вдруг рявкнул Михайловский.

Рявкнул так, что даже портрет перестал изображать деталь интерьера и вздрогнул.

– Прекратить бардак!

И почему-то его все послушались.

Может, потому что сейчас он был не великовозрастным оболтусом, не бонвиваном и не счастливым пироманом с мечтой красиво испортить технику.

Сейчас он был серьёзным деловым человеком. Тем самым Михайловским Георгием Александровичем, который отвечал за несколько крупных предприятий, жизни тысячи рабочих, опасные объекты, большие деньги и последствия собственных решений.

А такие люди, когда перестают улыбаться, обычно делают это не просто так.

– Ни ты, – он посмотрел на Чибиса, – ни ты, – перевёл взгляд на Никитича, – не полетите.

Евген тихо молчал в сторонке. С видом человека, который давно пришёл к такому же выводу, просто ждал, когда остальные перестанут орать.

Тот, кто называл себя Зарядьевым, пытался слиться с обоями.

Выходило у него неплохо: обои тоже были серо-зелёные и, кажется, тоже жалели, что оказались именно в этом кабинете и именно сейчас.

– А кто тогда? – спросил Чибис.

Вопрос прозвучал почти риторически.

Михайловский вдруг расплылся в широкой мальчишеской улыбке.

И от этой улыбки всем стало только хуже.

– Ежу понятно, – сказал он. – Конечно, я.

В кабинете повисла тяжелая, гнетущая, почти осязаемая тишина.

Где-то снаружи хлопнула дверь. В комнату вошёл человек в черной куртке пилота.

– Окно взлета, – спокойно и очень равнодушно, как и положено пилоту, проинформировал мужчин он.

.

***

В деревне Верхние Долы было много Соколовских.

Некоторые считали, что даже слишком много Соколовских.

Обычно так бывает, когда три – четыре поколения живут на одном месте. И лет, эдак, за сто, появляется семей двадцать, которые так или иначе причастны к одной фамилии.

Соколовские решили всех переплюнуть и ограничиться одним поколением.

Разом.

На данный момент пацанов в семье было уже четверо. Хотя каждому из них, а может и всем сразу, могла дать фору одна маленькая Женечка. Которая сейчас крайне серьезно смотрела на окна Чибисовского дома.

Дом стоял тёмный.

Не просто вечерний, не просто пустой, а какой-то неправильный. Будто внутри кто-то задержал дыхание и очень старался, чтобы его не услышали.

Мальчишки этого, конечно, не сформулировали бы.

Мальчишки вообще редко формулировали. Они обычно сначала делали, потом получали на орехи, потом формулировали объяснения задним числом под давлением родителей.

– Че сидим, кого ждем? – нервно спрашивал Сашка братьев фразой, явно подслушанной у отца.

– Темноты ждем! – огрызнулся Мишка.

– Зачем? – умудрился шепотом возмутиться Сашка.

– Чтобы было как тогда! – сказал, как отрезал Мишка.

Лешка, никогда не встревавший между братьями, лишь тяжело вздохнул.

А маленькая Женечка насупилась, оглянулась на братьев.

Те всё ещё спорили, кого надо назначить главным, если главный уже назначил себя сам, а остальные с этим не согласны.

Она потерла кулачком нос, и аккуратно, чтобы никто ее не хватился раньше времени, поползла вдоль грядок клубники…

Кот майор нервно дернул хвостом, недовольно посмотрел на пацанов и последовал за крохотной молчаливой Соколовской.

.

***

Все в кабинете с каменными лицами смотрели, как Гоха натягивал тёмный пиджак Чибиса.

Пиджак сидел почти нормально.

Не идеально, конечно. Но издали – подходило.

Мужчины были похожи.

Не так, чтобы мать родная перепутала.

Но издали.

В сумерках.

В движении.

Под винтами.

В тёмных очках.

Особенно для камер, персонала и тех, кто очень хотел увидеть именно Чибиса.

А им очень надо было, чтобы увидели.

Вертолёту предстояло взлететь отсюда, пройти короткий маршрут, сесть на площадке у башен Сити, дать Михайловскому попасть в камеры и на глаза нужным людям, а потом снова подняться.

Уже в последний раз.

Дальше начиналась та самая техническая часть, от которой у Гохи подозрительно светлело лицо, а у остальных присутствующих мрачнело настроение.

– Волосы ещё, – сухо сказал Евген.

Михайловский послушно прилизал расческой шевелюру.

– Так?

– Очки, – напомнил Никитич.

Михайловский надел тёмные очки.

Серые глаза исчезли.

Лицо сразу стало чужим, закрытым, деловым.

Чибис на секунду замер.

Потому что стало похоже.

Не полностью. Не по-настоящему.

Но достаточно.

И от этого в кабинете стало совсем тихо.

Никитич смотрел на Михайловского тяжело.

Евген проверял что-то в планшете, но костяшки рук, сжимавших гаджет, были подозрительно белые.

Чибис сжал челюсти.

Гоха поправил пиджак, дёрнул рукава, потом развернулся к двери.

– Ну что, господа…

– Михайловский! – рявкнул Чибис.

Гоха замер, уже взявшись за ручку.

Обернулся.

Молча, вопросительно посмотрел на друга.

– Ты, гад такой, просто обязан вернуться, – сказал Чибис. – Ты мне вертолёт должен.

Михайловский моргнул.

И, кажется, по-настоящему удивился.

– В смысле?

– В прямом.

– Я думал, я тебе жизнь спасаю.

– А! – скривился Чибис. – Не неси чушь. Ты уже третий год мечтаешь его взорвать.

И тут Гоха громко засмеялся.

Даже не засмеялся – заржал. Счастливо, нагло, почти мальчишески.

– Ну блин! Раскусил!

Он шагнул обратно и хлопнул Чибиса по плечу.

– А то! – Чибис поморщился, будто этот хлопок пришёлся не по плечу, а куда-то по нервам. – Так что слушай сюда.

– Слушаю.

– Вернёшься и купишь мне новый.

– Конечно.

– Такой же.

– Нафига тебе большой? – искренне удивился Михайловский. – Куплю маломерный.

– С чего бы это маломерный? Большой!

– Маленький.

– Большой, Гоха.

– Маленький, Юра.

– Средний!

– Сторговались.

Они крепко ударили по рукам.

На секунду оба замерли.

Потом Чибис резко притянул Михайловского к себе и сдавленно сказал:

– Вернёшься и купишь, понял?

Михайловский уже не смеялся.

Он тоже крепко сжал Чибиса за плечо.

– Понял.

Никитич тихо выдохнул.

– Время.

Михайловский разомкнул рукопожатие.

Ещё раз поправил очки.

На секунду посмотрел на всех: на Чибиса, на Никитича, на Евгена.

Потом снова стал весёлым, невыносимым Гохой.

– Господа, не скучайте. Я быстро. Туда, ба-бах, обратно.

– Без “ба-бах” вслух, – сказал Никитич.

– Зануды.

Он открыл дверь и шагнул в коридор.

А в кабинете ещё несколько секунд никто не двигался.

.

***

– Надо сейчас посты занимать! – шипел Сашка, которому было очень скучно сидеть в засаде.

В малиннике было мокро, колко и совершенно не героически

– Нельзя сейчас! Мамка увидит! Наругает! – отвечал продуманный Мишка.

– А чего мы тогда вообще тут сидим? – не унимался Сашка.

– Надо, вот и сидим! – в тон ему отзывался Мишка.

– Кому надо?

– Нам надо!

– А зачем?

Мишка замолчал.

Лешка прижимал к себе карту, втянув голову в плечи, и смотрел то на одного брата, то на другого.

Никто из этих троих не заметил, что Женечки с ними уже нет.

– Чего темноты ждать! Он же явно с фонариком был! А мы фонарики не взяли!

– Так чего не взяли! Надо взять!

Братья замерли! Впервые за весь вечер не нашли чего друг другу возразить!

Идея была прекрасна.

Простая.

Понятная.

Практичная.

А главное – позволяла наконец-то перестать сидеть в мокрой малине и начать делать что-нибудь по-настоящему разведывательное.

– Два фонарика, – деловито сказал Лёшка. – Один большой и один маленький. Большой у папы в ящике.

– Нельзя папин, – сказал Мишка.

– Почему?

– Потому что если пропадёт, папа узнает.

– Тогда мамин.

– Мамин еще страшнее, – честно сказал Сашка.

Они переглянулись.

И почти одновременно решили, что лучше взять оба и потом свалить всё на обстоятельства.

Довольные, они подорвались, рванули к забору – и тут же замерли как вкопанные.

Сашка первым присел обратно.

Мишка врезался в него носом.

Лёшка наступил Мишке на пятку, но даже не пискнул.

– Ой, – прошептал Мишка и побледнел. – А кто это?

Около усадьбы в самых неприметных местах стояло несколько людей в одинаковой темной одежде…

.

Глава 24

Вертолет плавно и как-то неуклюже поднимался с площадки небоскреба и забирал к темной ленте Москвы-реки…

Два черных внедорожника, поднимая пыль и прыгая на кочках, пытались попасть в то же время и в то же место.

Трое мальчишек близнецов с тихим пызтением неслись через малинник, путаясь в огурцах, нещадно топча клубнику… Межа! Забор! Рывком остановились, устроив кучу – малу!

– Сашка, ты чего?! – недовольно потер нос Мишка.

Один из старших Соколовских обернулся, побледнел и… Не скрывая испуга во взгляде, прошептал:

– Женька где?

.

***

Михайловский стиснул зубы и вцепился в подлокотник.

Ему было страшно.

Нет.

Не так.

Ему было СТРАШНО.

Так страшно, что где-то под ребрами звенело, в висках стучало, спину прошибло потом, ладони стали мокрыми, а язык вдруг показался совершенно чужим и ненужным.

И этот страх его откровенно радовал.

До идиотизма.

До восторга.

До почти детского: “мама, смотри, я лечу!”

Только мама, конечно, убила бы.

И Ленка Чибиса убила бы.

И сам Чибис убил бы.

И Никитич, пожалуй, тоже убил бы, но аккуратно, с протоколом.

Гоха Михайловский, конечно, мечтал взорвать вертолет.

Но не рассчитывал в этот момент находиться внутри.

Собственно, он сейчас как раз делал все, чтобы внутри не находиться.

– Вы сами как? – спросил он в микрофон.

Пилот повернул голову, внимательно посмотрел на Гоху и просто кивнул.

Этого оказалось достаточно.

Потому что все по плану.

Потому что все, как решили.

Потому что не боится только дурак.

А смелый боится, но делает.

Гоха, как выяснилось, был смелый.

И мокрый.

Очень мокрый.

У него вспотела спина, ладони, виски, подмышки и все те места о существовании которых в обычной жизни он даже не подозревал.

– Слушайте внимательно, – сказал пилот тем самым голосом, каким нормальные мужики обсуждают с женами список покупок. – Я прыгаю первым. Мне не нужно скрываться. Мне можно. Машина пойдет под углом. Вы должны прыгнуть примерно через пять секунд после меня. Вы заранее проверьте, что ни за что не цепляетесь.

Вот эта короткая фраза и выдала, что вояка все-таки переживал.

Не паниковал.

Не боялся.

Но переживал.

– Не цепляюсь, – отозвался Гоха.

И только после этого понял, что уже отстегнулся и наполовину приподнялся в кресле.

– Часы снимите, – покосился пилот на его запястье. – Пусть останутся.

– Зачем?

– Затем.

Гоха хотел съязвить.

Очень хотел.

Но почему-то послушно расстегнул браслет и положил часы на сиденье.

Чибисовские.

Не именные, но с серийным номером, зарегистрированным за покупателем.

Гоха смотрел на них и думал, что, наверное, Юрка расстроится. Вот за вертолет не расстроится, а за часы расстроится.

Какая, в сущности, глупая смерть у часов.

– Дольше пяти секунд не тяните, – сказал пилот, возвращая себе скучающий тон. – Поняли?

– Понял.

– Как выйдете – ныряйте глубже. Сразу. Там винт. Не геройствуйте.

– Я похож на идиота?

Пилот опять посмотрел на него.

Промолчал.

– Вопрос снимаю, – быстро сказал Михайловский.

Машина дрогнула.

Звук двигателя изменился, стал ниже, злее, будто вертолет тоже понял, что его сейчас собираются предать.

Пилот сорвал с себя наушники.

Распахнул дверь.

В кабину ударил ветер.

Холодный, мокрый, речной.

– Пошли! – рявкнул пилот.

И исчез.

Просто был – и не стало.

Михайловский на одну жуткую, длинную, бесконечную секунду остался в вертолете один.

В чужом пиджаке.

С чужой ролью.

С чужими часами на сиденье.

С собственным сердцем, которое, кажется, пыталось выбить дверь изнутри.

Он вцепился в подлокотники, шумно вздохнул…

– Раз… – начал считать Гоха.

.

***

– Мамка нас убьет, – сдавленно прошептал Мишка.

– Мамка нас убьет, если мы не вернемся домой! – кажется, впервые за вечер возразил братьям Лешка.

Сашка шумно шмыгнул носом.

– Мамка нас убьет в любом случае.

Мишка с Лешкой посмотрели на него с таким ужасом, будто старший брат только что раскрыл им главную тайну мироздания.

– Так что возвращаемся за сестрой, – закончил Сашка.

Он обернулся, распрямил свои еще худые плечи, вскинул острый подбородок и тихо, но совершенно по-взрослому сказал:

– Соколовские своих не бросают.

И именно в этот торжественный момент на тропу выскочил кот Майор.

Очень недовольный кот Майор.

.

***

– Пилота вижу, – ровно докладывал Евген.

Все четверо стояли с биноклями.

Но говорить был способен только Расков.

Никитич тяжело и шумно дышал. Чибис, наоборот, кажется, дышать перестал. Ну, в смысле, задержал дыхание.

Тот, кто звал себя Зарядьевым, держал бинокль обеими руками, но руки у него дрожали так, что, вряд ли что-то видел в тот самый бинокль.

– Гоху не вижу, – тем же спокойным тоном проговорил один из лучших аналитиков Никитича.

– И это правильно, – глухо подтвердил Никитич.

Чибис оторвался от бинокля и зверским взглядом посмотрел на друга.

Никитич этот взгляд выдержал.

Потому что не видеть Гоху сейчас было правильно.

А вот не знать, жив ли он, было совсем другое дело.

– Семь, – начал обратный отсчет Евген. – Шесть… Пять…

Никитич напряженно всматривался в гладь воды под падающей машиной.

Вертолет уже завалился на бок.

Крутнулся вокруг своей оси.

Слишком красиво.

Слишком неправильно.

Слишком по-настоящему.

– Четыре…

На этой цифре голос Евгена все-таки дрогнул.

– Я его не вижу! – проорал Чибис.

– Три…

– Андрюха!

– Два…

Никитич не ответил.

Он стоял неподвижно, с биноклем у глаз, и смотрел туда, где среди воды, дыма и бешеной воздушной ряби должен был быть человек.

И не было.

– Один, – еле слышно вымолвил Расков.

Все взгляды разом метнулись к Никитичу.

Тот медленно опустил бинокль.

Зажмурился.

Стиснул зубы так, что губы искривились в болезненный оскал.

И нажал на крохотный пульт, зажатый в руке.

Вспышка ударила почти сразу.

Рыжий сноп пламени взметнулся над водой, на мгновение отразился в реке, как в черном зеркале, и тут же распался на огонь, дым и бешеные брызги.

Секунда.

И машина с треском рухнула в воду.

Вскинула вверх тонны огня и реки.

А потом наступила тишина.

Где-то ревели моторы, кричали люди, хлопала вода, трещал металл.

Но для тех четверых на берегу все звуки будто разом исчезли.

Никитич стоял в той же позе.

С пультом, зажатым в вытянутой руке.

Глаза его уже были открыты, губы выровнялись, лицо стало жестким и чужим, но он никак не мог оторвать взгляда от воды.

Евген обеими ладонями потер лицо и сделал шаг вперед.

Чибис с болезненным стоном сел на корточки.

Тот, кто звал себя Зарядьевым, наконец опустил бинокль.

– Нет, – сказал он странным, пустым голосом. – Нет-нет-нет…

И тут Михайловский вынырнул сбоку из кустов:

Мокрый.

Взлохмаченный.

Без одного ботинка.

С какой-то речной травой на плече.

И совершенно счастливый.

– Вы видели?! – заорал он. – А?! Ну красиво же! Видели?! Ну! А что, никто не снял? Вы че?!

Чибис медленно поднял голову.

Евген замер с руками у лица.

Никитич повернулся к Михайловскому так, будто сейчас либо обнимет, либо убьет.

А тот, кто звал себя Зарядьевым, в этот момент тихо рухнул почти в те же самые кусты без сознания.

.

***

Машина снова неслась все по тем же ухабам, и снова прыгала, только теперь, кажется, уже весело!

– Не, а кто меня должен был увидеть? Вы че?

Михайловский сидел на заднем сиденье, укутанный в байковое военное одеяло, довольный и совершенно невозможный.

Только нервная дрожь голоса выдавала пережитые эмоции.

– Пилота-то подобрали? – он почему-то оглянулся.

– Подобрали! – криво усмехнулся Никитич, – Его совершенно официально МСЧ подобрали! Уже в новостях даже показали…

– Как вы могли не снять? – с тоской в голосе произнес Гоха.

Мужики на него молча посмотрели.

– Ну красиво же бабахнуло, да? – широко улыбнулся Михайловский.

– Красивей некуда, бл… – Чибис рывком притянул его к себе, уперся лбом в его лоб и секунды три не отпускал.

– Ну все, – выдохнул совершенно счастливый Гоха, – Тебя убили, – улыбнулся он Чибису, – Теперь куда?

– Теперь в деревню, – ответил из-за руля Никитич, – Тебя отогревать, да Юрку прятать до поры до времени, и нам всем делать вид, что мы по домам тихо сидели.

– А, ну да, – протянул Гоха.

Откинулся на кресло, посмотрел в окно.

Пейзаж за стеклом уже был почти родной: темные поля, редкие огни, знакомые повороты, дорога, на которой машину подбрасывало так, будто она тоже радовалась, что все живы.

Они были уже близко.

.

***

– Это кто? – чуть не плача спросил Лешка.

Братья засели за кустом крыжовника и тихо сопя наблюдали за чужаками, расползающимися по участку Чибиса.

– Не знаю, – сурово отрезал Сашка.

– Важно даже не кто, – тихо засопел рассудительный Мишка. – Важно, чего они тут делают.

– Не это важно! – Сашка упрямо выпятил подбородок. – Важно, что Женька где-то там.

И тут оба брата промолчали.

Согласно промолчали.

Потому что Сашка был прав.

Это было ужасно неприятно признавать, но он был прав.

– Ну? – Сашка вопросительно посмотрел вниз, на кота Майора. – Веди.

Кот недовольно посмотрел на мальчишек.

Всем своим видом он ясно сообщил, что человеческие детеныши опять слишком поздно начали слушать старших.

Потом прижал уши, бесшумно спрыгнул с корня старой яблони и крадущейся походкой двинулся к дому.

Глава 25

Машина въехала в деревню довольно урча мотором.

Или это Чибис довольно урчал вместо машины. Мужики так и не поняли.

С того момента как хлыщ, который звал себя Зарядьевым, устроил так, что Юрку увели на глазах у всей деревни под белы рученьки, Чибис дома не появлялся.

И теперь не просто ехал домой.

Он возвращался.

Почти торжественно.

Почти победоносно.

Почти с фанфарами, которые, впрочем, заменял сам себе недовольным сопением с заднего сиденья.

– А чего окна темные? – тут же завозился он, приподнимаясь и вытягивая шею. – Я не понял, где Ленка? Че за ерунда на яблоне висит? Это у меня на яблоне что висит? Андрей, ты видишь?

– Сиди, – не поворачивая головы, сказал Никитич.

– Да я сижу!

– Юрка, ты уже наполовину с машины высунулся.

– Потому что у меня на яблоне какая-то ерунда!

– Сиди.

– Да что ты заладил…

– Юрка! – не выдержал Никитич и рявкнул так, что даже Евген на переднем сиденье моргнул. – Ты ж мертвый!

Чибис дернулся.

Скривился.

Обиженно втянул голову в плечи.

Но почти сразу опомнился, насупился, как маленький ребенок, скрестил руки на груди и с таким видом вдавился в заднее сиденье, будто его не от дома оторвали, а от последней в жизни пирожковой лавки.

– Очень неудобное состояние, – пробурчал он. – Мертвым быть.

– Зато полезное, – сухо заметил Евген.

– Тебя бы похоронили, посмотрел бы я на твою пользу.

– Меня пока не похоронили.

– Вот именно. Поэтому и рассуждаешь.

Никитич молча закатил глаза.

Машину они, конечно, поставили не у дома Чибиса.

У Никитича.

У старой избы.

Еще с тех времен, когда Андрей Соколовский только-только переехал в деревню, в старый Марийкин дом, в заборе держали дыру. Сначала просто потому, что забор был старый, а чинить его всем было некогда. Потом потому, что через эту дыру удобно было бегать к Чибисам за солью, к Соколовским за таблетками, обратно за пирогами, вперед за детьми, назад за котом, который вообще ходил там, где считал нужным.

А потом дыру решили оставить.

На всякий случай.

У Никитича все хорошее рано или поздно становилось “на всякий случай”.

Теперь вот пригодилось.

Через нее можно было почти незаметно проскользнуть между участками.

Почти.

Потому что для совсем "незаметно" хорошо бы еще камеры отключить, собак предупредить, бабок у колодца усыпить, луну с неба снять и Чибиса заставить молчать.

Последнее, как понимали все присутствующие, было самым невыполнимым пунктом.

– Так, – сказал Никитич, выбираясь из машины и разминая плечо. – Гоха, пока сидишь тихо. Юрка, ты вообще не существуешь. Евген, Саньку дерни. Дом должен быть на охране, но что-то мне не нравится эта тишина.

– Мне тоже не нравится, – мрачно сказал Чибис из машины. – Особенно ерунда на яблоне.

– Юра.

– Я не существую.

– Вот и не существуй молча.

Деревенские, конечно, если что заметят, опять будут болтать всякое.

Но ровно для этих целей Марийка с Ленкой уже и поддержали слухи о призраке. Даже приукрасили, потому что женщины в этом деле оказались талантливее всей оперативной группы вместе взятой.

Теперь по деревне ходила уверенная версия, что в доме Чибиса после ареста “нечисто”. По ночам там шаркают шаги. В окнах мелькают тени. А у яблони, если долго смотреть, можно увидеть покойника.

Никитич на это только хмыкал.

Ну кто поверит бабкам, которые рассказывают, что у Чибиса сквозь стены покойники ходят?

Правильно.

Никто.

А если те же бабки потом начнут рассказывать, что видели самого покойного Чибиса живым и очень сердитым…

Тоже никто.

В общем, как Никитич и любил, дурь человеческая неожиданно обернулась оперативным преимуществом.

– Так, – он пригнулся, отводя ветки малины. – Гоху пока можно ко…

Договорить он не успел.

Потому что из малинника на него выпрыгнули три мальчишеские тени.

И один вполне себе яркий, увесистый и категорически недовольный рыжий кот.

Кот, в отличие от мальчишек, был не тенью. Кот был явлением. Широким, пушистым, возмущенным и совершенно убежденным, что если уж ночью по малиннику шастают подозрительные мужики, то порядочный кот обязан принять меры.

– Пустите! – вцепились чумазые тени в мужиков, – Отпустите! Мы взрослым расскажем! Мы всем расскажем! У нас кот! И лошадь! И…

– Стоять! – рявкнул на полдеревни Никитич поднимая одного из быркающихся за шкирку.

– Мишка! – улыбнулся он.

Но на его лице тут же проступило беспокойство.

– С кем драться собрались?

И тут так и висящий в отцовских руках Мишка громко всхлипнул, скривился, и отчаянно разревелся:

– Папа! Там чужие!

.

– Быстро. Четко. Докладываем. Сашка!

Никитич склонился над сыновьями так, будто перед ним были не трое чумазых мальчишек в репьях и листьях, а самая настоящая оперативная группа, вернувшаяся с наблюдения.

И, что удивительно, это сработало.

Еще секунду назад мальчишки хлюпали носами, дышали сбивчиво и явно были готовы одновременно разреветься, оправдываться и показывать руками во все стороны. Но папин голос – короткий, жесткий, привычный – будто поставил их обратно на ноги.

Сашка всхлипнул, сжал грязные кулаки, набрал воздуха столько, что худые плечи поднялись почти до ушей, и выпалил:

– Мы видели пятерых!

Евген, который и при свете-то тройняшек не всегда различал, в очередной раз с уважением покосился на Никитича.

Майор не просто знал, кто из его сыновей кто, даже ночью, даже в малиннике, даже если все трое одинаково грязные и одинаково виноватые.

Майор еще и отлично понимал, кого о чем спрашивать.

– Миша. Обстановку.

Мишка, самый рассудительный из тройняшек, вскинул подбородок. Голос у него дрогнул всего один раз.

– Они появились тихо. Сначала двое у сарая. Потом еще трое с той стороны, где старые яблони. В фонари не светили. Держались в тени. Не наши. Не деревенские.

– Почему решил, что не деревенские?

– Ходили не так, – быстро сказал Мишка. – Не по тропкам.

Михайловский перестал смотреть на мальчишек как на детей.

Чибис в машине перестал дышать слишком громко.

– Вооружены? – спросил Никитич.

Сашка сглотнул.

– Не видели.

– Инструменты? Сумки? Рюкзаки?

– У одного было что-то через плечо, – сказал Мишка. – Темное.

– Куда шли?

– К дому дяди Юры.

Никитич выпрямился.

Лицо у него стало спокойным.

Плохим спокойствием.

Тем самым, от которого Евген без лишних вопросов уже доставал телефон, а Михайловский молча отходил на шаг в сторону, чтобы не мешать.

– Так, – сказал Никитич. – Поднимаем всю охрану по периметру. Саньку сюда. Дом не штурмовать, пока не поймем, где они. Камеры поднять. Тепловизор есть?

– В машине, – коротко ответил Михайловский.

– Принеси. Евген…

– Пап…

Голос ребенка был таким тихим, что Никитич аж замер на полуслове.

Он уже смотрел на дом Чибиса – сосредоточенно, жестко, просчитывая подходы, окна, сарай, яблоню, тени, возможные отходы. Он был уже не здесь. Не с мальчишками. Не у старой избы. Он был там, у темного дома, куда только что вошла чужая пятерка.

Но сына не услышать не мог.

Не имел права.

Он повернул голову.

– Что?

Оставшийся из мальчишек стоял чуть позади братьев.

Лешка.

Конечно, Лешка.

Он теребил край куртки грязными пальцами. Губы у него дрожали.

– Пап…

– Говори.

Лешка поднял на него глаза.

И Никитичу почему-то сразу стало холодно.

– Женя там.