Текст книги "Никитич. Игры взрослых мальчиков (СИ)"

Автор книги: Ольга Липницкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

Глава 5

Тонкая молочная дымка над водой едва подрагивала, словно река дышала во сне и вот-вот собиралась проснуться.

Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то в камышах лениво щелкает клювом кулик, как с берега срывается капля росы и падает в траву, как осторожно, почти виновато, шевелится поплавок.

– Слушай, ну, наверное, он понял, что тут ему не рады, – сипло, почти беззвучно прохрипел Никитич.

Стоял он у самой кромки воды, в старых сапогах, в защитной куртке и с выражением лица человека, которому вот прямо сейчас от жизни больше ничего не надо.

Только в руках он держал не удочку, а Женечку.

А вот уже Женечка вцепилась обеими ручонками в рукоятку из натурального бамбука. Сидела у него на руках серьезная, сосредоточенная, нахмуренная. И оба они – отец и дочь – не сводили глаз с поплавка.

– Странно как-то, – так же тихо просипел в ответ Чибис.

Человек, который мог купить себе пруд, рыбу, рыбаков, берег, облака над берегом и, наверное, кусок горизонта в придачу, сейчас держал в руках удочку и азартно переминался с ноги на ногу.

Все деревенские мужики, которые на улицах могли перекрикиваться так, что в соседнем селе собаки просыпались, у воды разговаривали даже не шепотом, а еле заметным движением губ.

Рыбалка есть рыбалка.

Тут либо уважай тишину, либо иди к бабам картошку чистить.

– Что ты думаешь, я раньше себя так не вел? – Чибис скосил глаза на Никитича, но головы не повернул. – Ну чтобы ему понятно было?

– Ну, с охранником за один стол не сажал, – чуть зло ухмыльнулся Никитич.

Чибис промолчал.

Только губы его тоже растянулись в отнюдь не доброй усмешке.

Олег Зарядьев, московский деловой красавец с безупречной прической, дорогими часами и взглядом человека, которому все вокруг должны, определенно не пришелся Верхним Долам ко двору.

Не вписался.

Верхние Долы таких чувствовали нутром.

Тут могли простить грубость, бедность, глупость, пьянство, даже лишнюю женолюбивость, если человек потом честно получал по морде и каялся. Но вот двойное дно деревня не прощала никогда.

– Ну и к черту его, – наконец выдохнул Юрка.

– Не поминай, не к добру, – отчего-то серьезно отмахнулся Никитич.

Чибис кивнул.

Только кивка этого никто не заметил.

Все по-прежнему смотрели исключительно на свои поплавки.

Никитич аккуратно коснулся носом виска дочери.

– Вот, Женек, – прошептал он, потому что на рыбалке даже с ребенком надо говорить шепотом. – Видишь? Поплавок не просто так стоит. Он думает.

Женечка не ответила.

Только чуть-чуть нахмурила нос.

– Рыба тоже думает, – проникновенно продолжил Никитич. – Но хуже нас.

Женечка медленно повернула к нему голову.

В ее взгляде было столько сомнения, что Никитич даже кашлянул.

– Ну… обычно хуже, – поправился он. – Бывают исключения.

Чибис, слышавший этот разговор, сипло закашлялся, пряча улыбку.

И тут за спиной раздалось:

– Майор!

Никитич дернулся так, будто ему в сапог ледяной воды плеснули.

– Майор, ты мне по старой дружбе не поможешь?

Все очарование рыбалки рассыпалось.

Никитич нервно оглянулся.

Митяй.

Тот самый Митяй, которого до встречи с Марийкой вся деревня считала безнадежным ловеласом, а после встречи с Марийкой – просто счастливчиком, чудом оставшимся живым.

Никитич Митяя не любил.

Во-первых, за прошлое.

Во-вторых, за то, что однажды пришел домой и застал этого смазливого паразита со спущенными штанами.

В-третьих, потому что первые два пункта были более чем достаточны.

Митяй о нелюбви майора знал. Поэтому зря Никитича не трогал. А если уж трогал, то сразу выглядел так, будто пришел не просить, а завещание составлять.

– Чего тебе? – не очень дружелюбно огрызнулся Соколовский.

– Андрей Никитич, лестница у меня пропала, – умудрился прохныкать шепотом Митяй.

Никитич медленно моргнул.

– Лестница?

– Ага.

– Ты сейчас серьезно?

– Так жалко, блин! – Митяй прижал ладонь к груди. – Сам делал! Длинная! Тонкая! Ладная такая! Не лестница, а песня. Я ее под себя строгал. Каждую перекладинку руками…

– Митяй, – опасно тихо сказал Никитич.

– Что?

– Я с дочкой рыбу ловлю.

Митяй посмотрел на Женечку.

Женечка посмотрела на Митяя.

И почему-то именно после этого взгляда Митяй заметно стушевался.

– Так я ж понимаю, – закивал он. – Дело святое. Но лестница-то хорошая была. Длинная. Ежели кто спер, так это ж…

– Не видел я твою лестницу, – фыркнул Никитич.

– Ну если вдруг…

– Не мешай, – вдруг напрягся Никитич. – Клюет.

В одно мгновение он забыл и про Митяя, и про лестницу, и про Зарядьева, и даже про то, что Чибис стоит рядом и дышит ему почти в ухо.

Поплавок дрогнул.

Потом еще раз.

Пошел в сторону, остановился, будто передумал, и вдруг нырнул.

Никитич аж присел в азарте, подался вперед, крепче обхватил Женечку одной рукой, второй помогая ей держать удочку.

– Давай, дорогой… давай… – подначивал он рыбу. – Не мудри. Мы ж по-хорошему…

Женечка засопела. Маленькие пальцы побелели от напряжения. Удилище мелко дрожало в ее руках.

– Вот сейчас, – выдохнул Никитич. – Сейчас… сейчас…

Резкий рывок в сторону!

– Бери! – сорвался майор.

Женечка дернула удочку вверх.

И над водой, сверкая мокрым темным боком, взмыл шикарный, крупный, жирный налим.

На мгновение он оказался выше камышей, выше поплавка, выше всех человеческих тревог и разговоров. Настоящий речной трофей. Царь ночной воды. Скользкий, важный, живой.

– О-о-о! – восхищенно выдохнул Чибис.

Митяй даже забыл про лестницу.

– Держи! – Никитич перехватил древко удочки, – Давай! Есть! – выкрикнул уже в полный голос, – Взяли! Есть! – чуть не запрыгал он, когда налим оказался на берегу.

– Же-не-чка! – потряхивал он дочь, изумленно и восхищенно распахнувшую рот.

– Ну Женечка, ну молодец! – хохотал рядом Чибис.

– Первый налим на деревне! – довольный Никитич подхватил добычу дочери под жабры, – Эй! Слышите! – он рванул к берегу, туда, где стояли столы, – Налим! Женя достала!

– Смотри, какой жирный!

– Да красавец!

– Не уж-то сама?!

Соколовский, довольный и счастливый, подпрыгивая несся к котлам.

Налим в его руках подрагивал, изгибаясь. Почти так же, вцепившись в плечо отца, подрагивала довольная Женечка!

– Дочери первый приз за рыбу!

– Однозначно! – ахали вокруг.

– Молодца!

– А…

И тут восхищенные возгласы прервал сухой, будто уже уставший голос.

– Кто тут Чибис Юрий Петрович?

Юрка недоуменно обернулся.

Полиция?

К столам подходили двое в форме и один молодой, слишком уверенный в себе лейтенант с лицом человека, которому заранее не нравились все присутствующие.

– Ну я, – пожал плечами Чибис. – А что?

Лейтенант шагнул ближе, распахнул удостоверение.

– Вы задержаны.

Над берегом в ту же секунду воцарилась совсем другая тишина.

Не рыбацкая.

Не утренняя.

Не деревенская.

Тяжелая.

Глухая.

Такая, в которой даже камыши перестают шептаться.

Чибис моргнул.

– В смысле «задержан»?

– В связи с исчезновением Олега Зарядьева, – громко и отчетливо произнес лейтенант.

Никитич не двинулся.

Только взгляд его стал тяжелым и холодным.

.

Глава 6

Праздник не закончился.

Нет.

Он словно отступил.

И рыбу еще ловили, и уху варили, и кто-то даже спорил у дальнего стола, сколько соли надо в котел, если рыба речная, а картошка молодая. Но все вдруг стало странно далеко.

Будто праздник остался там, в солнечном пятне у воды, а здесь, возле Чибиса, воздух сделался другим.

Плотнее.

Холоднее.

Даже налим больше никого не радовал.

Ни Никитича.

Ни Женечку.

Девочка стояла рядом с отцом, держась за его куртку, и серьезно смотрела на странную троицу, неизвестно что требующую от близкого, почти родного им человека.

– С каким исчезновением? – нахмурился Чибис.

– Вы знаете, где находится Олег Зарядьев? – строго спросил лейтенантик, старательно отпускавший жиденькие усы.

Видимо, чтобы выглядеть старше.

Не помогало.

Усы делали его не старше, а злее. Как подростка, которому наконец выдали форму, папку и право говорить взрослым людям неприятные вещи.

– Нет, – пожал плечами Чибис. – Ну он же взрослый мужик, а я ему не нянька.

Юрка скривился.

Он-то с утра успел обрадоваться, что спальня в его доме оказалась пуста. А оно вон как.

– Нам поступило заявление, – чуть надменно начал лейтенант.

Он раскрыл бумаги, откашлялся и прочитал:

– От Степаненко Елены Ивановны.

Поднял взгляд.

– Секретарша его.

И не выдержал – пошленько ухмыльнулся.

– Личный помощник, – поправил один из мужчин постарше, стоявший рядом с ним.

– Личный помощник, – нехотя повторил лейтенант, но ухмылку не убрал. – О том, что Зарядьев Олег Дмитриевич не выходит на связь уже более трех суток.

– Так, может, он с ней не выходит, – вмешался Никитич. – А с остальными выходит.

– Ни с кем не выходит! – грубо отрезал лейтенант.

И тут же сделал вид, что не испугался взгляда, которым наградил его майор.

Получилось плохо.

– А средства навигации, – лейтенант снова заглянул в бумаги, явно напрягся, потому что фраза была длинная и неудобная, – умные часы Хэ-Си двенадцать показывают с точностью до метра, что Олег Зарядьев находится в точке с координатами…

Он набрал в легкие воздух, посмотрел на цифры, понял, что сейчас может сам себя погубить, и раздраженно отмахнулся.

– В общем, у вас в доме! – мотнул он рукой в сторону Чибиса.

– Нет его там, – хмыкнул Юрка. – У меня камеры повсюду.

– Камеры тоже посмотрим, – сухо сказал мужчина постарше.

Вот он уже был опаснее.

Не лейтенантик с усами, а этот. Невысокий, крепко сбитый, с тяжелым взглядом и лицом человека, который давно перестал удивляться чему бы то ни было.

– Можем досмотреть? – почти с интересом поинтересовался лейтенант.

Слово “досмотреть” он произнес так, будто давно мечтал произнести его именно здесь. При людях. При столах. При Чибисе.

Юрка посмотрел на него, потом на второго, старшего, потом оглянулся на Никитича.

Во взгляде у Чибиса не было страха.

Только раздражение.

И легкое недоумение человека, который еще не понял, что в его жизнь уже вошли не с проверкой.

С обыском.

– Безусловно, – кивнул Чибис, оглянулся на Никитича, и шагнул вперед.

Прочь от реки.

.

Конечно, Чибис первым делом вызвал адвокатов.

Московские стряпчие из последних сил неслись по пробкам к вертолетной площадке, одновременно ругаясь, запрашивая материалы, звоня каким-то помощникам, требуя поднять договоры, переписку и “немедленно выяснить, какого черта вообще происходит”.

Да, крылатая машина сокращала дорогу с двух часов до двадцати минут.

Если могла взлететь сразу.

Адвокаты пока не могли.

Потому что Москва, как всегда, стояла.

А Чибис, нахмурившись, стоял посреди собственной гостиной, сложив руки на груди и опустив подбородок. В своем доме. На своем паркете. Под собственной люстрой. И чувствовал себя человеком, которого аккуратно, вежливо, по инструкции вытесняют из его же жизни.

– Я вам еще раз повторяю, – сдержанно, но уже зло произнес он. – Зарядьев ушел в спальню в двадцать три двенадцать. Есть же запись. Он вошел в комнату. После этого его никто не видел.

– Поправочка! – довольно поднял палец лейтенант. – На камерах нет никого, кто бы его видел.

Чибис медленно закрыл глаза.

Потом открыл.

Потом посмотрел в потолок с таким выражением, будто просил у высших сил не справедливости даже, а терпения. Просто терпения. Хоть ложечку.

– То есть если человек вошел в комнату, а потом не вышел на камеры, вы делаете вывод, что я его похитил? – уточнил Юрка.

– Мы делаем выводы по совокупности обстоятельств, – важно ответил лейтенант.

С жиденькими усами и папкой в руках он явно чувствовал себя не просто представителем закона, а почти исторической личностью.

Чибис на это только закатил глаза.

И снова посмотрел на часы.

Адвокатов не было.

– Так, – лейтенант обернулся к своим. – Мы совершенно точно установили, что это последнее место, где видели Олега Дмитриевича Зарядьева. Следовательно, имеются основания для проведения обыска.

– Осмотра, – поправил его Чибис.

Лейтенант нехорошо улыбнулся.

– Пока осмотра.

– Ага, – мрачно сказал Чибис. – Очень обнадеживает.

– Найдите понятых, – распорядился лейтенант, уже не слушая хозяина дома.

Понятых нашли быстро.

В дом, словно бы неуверенным шагом, вошли Никитич и Евген.

Коротко кивнули хозяину.

Чибис едва заметно выдохнул.

Не улыбнулся. Не расслабился. Но взгляд у него на мгновение стал чуть живее.

Никитич сделал вид, что впервые видит этот дом и теперь, конечно, поражен до глубины души. Медленно оглядел просторную гостиную, дорогую лестницу, панорамные окна, камин, у которого на коврике валялась Златина мягкая утка.

Евген тоже добросовестно сыграл понятого из народа: чуть приподнял брови, скользнул взглядом по люстре, по картинам, по мраморной столешнице.

Лейтенант, заметив эти наигранно-завистливые взгляды, довольно хмыкнул.

Никитич опустил глаза.

Евген кашлянул.

– Пройдемте, – сказал лейтенант. – Последний раз пропавшего видели наверху.

– У меня камеры есть, – в сотый раз повторил Чибис. – Записи вам предоставлены.

– Мы в курсе.

– Тогда вы в курсе, что никто его не выносил.

– Камеры покрывают не все внутренние помещения, – с удовольствием сообщил лейтенант.

– Потому что у меня дом, а не следственный изолятор.

– Пока да, – пробормотал тот себе под нос.

Никитич медленно поднял на него взгляд.

Лейтенант осекся.

Они поднялись на второй этаж.

В коридоре было тихо. Слишком тихо для дома, где обычно жила маленькая Надя, носилась Ленка, звонили телефоны, хлопали двери и Чибис громко решал миллиардные вопросы, одновременно пытаясь найти детскую игрушку.

Дверь гостевой спальни была приоткрыта.

– Здесь, – коротко сказал Чибис.

Комната выглядела безупречно.

Нейтральные серые стены, тяжелые зеленые портьеры, встроенный шкаф, небольшой письменный стол у окна, кресло с аккуратно перекинутым пледом и полутораспальная кровать, заправленная ровно, почти по-армейски.

– В комнате убирались? – недовольно уточнил лейтенант.

– Еще нет, – пожал плечами Чибис. – На празднике все. Горничная приходит после обеда.

– Странно чисто.

– Простите, что у меня не свинарник, – устало ответил Юрка.

Никитич не отрываясь смотрел на комнату.

Слишком чисто.

Слишком ровно.

Слишком готово к тому, чтобы в ней что-нибудь нашли.

Евген, стоявший рядом, едва заметно повел плечом. Он тоже это видел.

Лейтенант натянул перчатки, достал ультрафиолетовый фонарик.

Сделал это торжественно.

Как фокусник, достающий голубя.

– На постели следов органических веществ не обнаружено, – проговорил он, будто диктовал протокол невидимому секретарю. – На покрывале видимых загрязнений нет… Подушки чистые… Матрас…

Он провел синим лучом по кровати, по тумбочке, по ножкам стола.

Потом свет скользнул ниже.

К полу.

К краю ковра.

– О! – вдруг резко сказал лейтенант. – Стоп.

В комнате будто щелкнул невидимый замок.

Все замерли.

Фонарь выхватил странное пятно на полу. Почти у самого ковра. Неровное, расплывчатое, будто кто-то когда-то пролил что-то темное, а потом долго и старательно оттирал.

Лейтенант, словно гончая, почуявшая след, упал на колени и поднял край ковра.

Синий луч дрогнул.

Под ковром пятно продолжалось.

Больше.

Гуще.

Никитич и Евген переглянулись.

На долю секунды.

Но этой доли хватило.

Пятно действительно было обширным.

И действительно выглядело так, словно его замывали.

– Кровь! – почти радостно выкрикнул лейтенант. – Замытая кровь!

– Предварительно, – сухо сказал Евген.

Лейтенант резко обернулся.

– Что?

– Предварительно, говорю, – Евген невинно поднял брови. – Вы же еще экспертизу не провели.

Лейтенант поджал губы.

– Предварительно, – процедил он, явно не желая отдавать свое открытие на растерзание каким-то умникам. – Следы, похожие на замытую кровь.

– Уже лучше, – тихо буркнул Никитич.

Чибис стоял неподвижно.

И вот теперь в его лице что-то изменилось.

До этой секунды он злился. Раздражался. Ждал адвокатов. Считал происходящее неприятным, но поправимым бредом.

Теперь он смотрел на пятно под ковром и понимал: это не бред. Это подстава.

– Этого здесь не было, – сказал он.

Лейтенант поднялся с колен с таким видом, будто получил подарок на день рождения.

– Конечно.

– Вы меня слышали? – Чибис повернулся к нему всем корпусом. – Этого здесь не было.

– Та-а-ак, – протянул лейтенант, уже почти не скрывая удовольствия.

Он снова опустился на четвереньки и повел синим лучом дальше, под кровать.

Свет скользнул по полу, по пыли у дальней ножки, по темному пространству между стеной и каркасом.

И вдруг остановился.

– А вот и те самые часы, – выдохнул лейтенант.

Он нырнул рукой под кровать и вытащил черные электронные часы с широким ремешком.

Ремешок был лопнувший.

Будто часы сорвали с руки рывком.

Лейтенант поднялся с колен крайне довольный собой. Держал находку на раскрытой ладони в перчатке, как охотник держит добычу.

– Ремешок сломан, – торжественно произнес он. – Будто была борьба.

– Будто кто-то сломал ремешок, – тихо поправил Никитич.

– Что?

– Я говорю, мы видим только то, что ремешок сломан, – майор смотрел на часы тяжелым взглядом. – Борьба – это уже ваша художественная самодеятельность.

Лейтенант покраснел.

– Вы здесь понятой, а не эксперт.

– Вот именно поэтому я внимательно смотрю, что вы говорите и что фиксируете, – спокойно ответил Никитич.

На секунду в комнате стало совсем тихо.

Чибис перевел взгляд на Никитича.

– Чибис Юрий Петрович… – начал лейтенант.

И в этот момент снизу раздались быстрые шаги.

Кто-то громко, с московской злостью и московской же усталостью сказал:

– Где он? Кто старший? На каком основании проводится следственное действие без защитника?

В комнату почти влетели двое мужчин в темных костюмах.

Запыхавшиеся.

Взъерошенные.

С лицами людей, которые ехали, бежали, летели и всё равно опоздали ровно на то, на что опаздывать было нельзя.

Московские адвокаты.

Лейтенант выпрямился.

В глазах у него мелькнуло торжество. Мелкое, неприятное, почти детское.

Он словно наслаждался тем, что успел произнести это до того, как взрослые московские юристы отберут у него сцену.

– Чибис Юрий Петрович, – громко, отчетливо сказал он. – Вы задержаны по подозрению в убийстве Олега Дмитриевича Зарядьева.

Глава 7

– Руки за спину! Лицом к машине!

Вот тут у Ленки что-то внутри и оборвалось.

Ни добропорядочность, ни репутация мецената, ни построенная на его деньги церковь, ни стоящие рядом московские адвокаты с лицами людей, привыкших решать проблемы звонком в нужный кабинет, не могли повлиять на главное.

Чибиса забирали.

Ему даже переодеться не дали.

Вот в этой мягкой рыбацкой рубахе, в старых штанах, в сапогах, еще перепачканных речной глиной, вот так и забирали.

Как бродягу.

Как преступника.

И от этого было особенно страшно.

– Вы имеете право на один телефонный звонок, – с неприятной ухмылкой произнес лейтенант, косясь на адвокатов.

Сказал вроде бы по закону.

А вышло – с удовольствием.

– Какое СИЗО? – сипло спросил один из адвокатов.

Все трое московских юристов стояли с очень мрачными и очень серьезными лицами. Уже не спорили на повышенных тонах, не давили статусом, не требовали «немедленно прекратить». Понимали: формально все сделано правильно.

Вот что было хуже всего.

Буква закона соблюдена.

– Юрий Петрович, мы свяжемся с вами сегодня же! – выкрикнул второй адвокат. – Ничего не подписывайте без нас!

Но Чибис смотрел не на них.

На Ленку.

Она стояла у ворот белая, как полотно, прижимала ладонь к перекошенному рту и не издавала ни звука. Глаза огромные. Пустые. Неверящие.

Будто мозг еще не пустил внутрь происходящее.

Будто если не закричать, не задышать, не пошевелиться, то сейчас все отмотается назад: Юрка вернется к столам, налим окажется в тазу, уха закипит, дед Витя опять начнет рассказывать, как в семьдесят восьмом вытаскивали «во-о-от такого».

– Лена! – громко сказал Чибис. – Все будет хорошо, слышишь? Лена!

Она вздрогнула.

– Позвони Юльке. Слышишь? С тобой адвокаты. На фирме управляющие, они все знают. За дела не волнуйся. Я выйду. Скоро выйду. Лена!

На словах «скоро выйду» лейтенант улыбнулся.

Мерзко.

Криво.

Одним уголком губ.

Может, другой бы и не заметил.

Но Евген увидел.

И майор увидел.

Они стояли чуть в стороне. Оба мрачные, собранные. Фигуры их были неподвижны, а взгляды при этом тяжелые, мрачные.

Кто-то из полицейских, поморщившись, втолкнул Чибиса в машину.

Лейтенант еще раз окинул всех взглядом. Не просто злым – победным. Будто не человека увозил, а медаль себе на грудь примерял.

Потом молча захлопнул дверцу.

Надя, до этого державшаяся из последних детских сил, вдруг запищала на одной ноте, сжавшись в комочек.

Ленка разрыдалась так, будто ее ударили под дых.

Марийка подхватила ее, стиснула в объятиях, не дала ни упасть, ни рвануться к машине.

– Тихо, Ленка! Тихо, родная! Дыши! Слышишь, дыши!

Дарья Сергеевна, появившаяся рядом как всеобщая Мэри Поппинс, сгребла в кучу всех детей разом.

– Так! Все малолетние граждане немедленно идут в дом! Саша, не спорить! Леша, палку бросить! Миша, кошку из-под футболки вынуть! Надежда Юрьевна, ко мне!

– Мама-а-а… – тонко всхлипнула Надя.

– Маму тоже сейчас приведем, – железно отрезала Дарья Сергеевна, но прижала девочку к себе мягче.

А Никитич с Евгеном все стояли, как два памятника, и тяжелыми взглядами провожали отъезжающую машину.

Эти двое молчали.

Да им и не надо было говорить.

Они уже все сказали друг другу взглядами. Там, наверху. В спальне.

Кровь под ковром.

Часы под кроватью.

Ремешок лопнувший.

Слишком легко нашли.

Слишком быстро обрадовались.

Слишком правильно все легло в дело.

Никитич скривился и последний раз поднял взгляд на окна второго этажа.

– Очень профессионально, – выдавил из себя Евген.

– Работаем, боец, – просипел Никитич и шагнул в сторону от дороги.

Санька, когда-то служивший у Соколовского, а теперь возглавлявший службу безопасности у Чибиса, стоял возле калитки с лицом человека, которого сейчас держит на месте только военная выучка. Смотрел, как полиция выставляет оцепление вокруг дома, и в глазах у него было такое бешенство, что лейтенанту лучше было не попадаться под руку без свидетелей.

– Все видеозаписи изъяли, – тихо сказал он Никитичу, даже не здороваясь.

– Так ли уж все? – хмыкнул майор.

Санька впервые за последнее время чуть ожил.

– Ну вы же знаете, что мы бэкап серверов каждый день делаем.

– Знаю, – кивнул Никитич. – Собрать все записи. Дом, периметр, подъезды, дорога, соседские камеры, регистраторы охраны. С того дня, как этот Зарядьев тут появился первый раз.

– Уже, – коротко ответил Санька.

– Евген.

– Я понял, – отозвался Расков.

– На отсмотр. Сань, поставь парней так, чтобы они смотрели за этими оцепляющими. Не лезли, не мешали, но чтобы каждый их шаг был на виду.

Санька скосил взгляд на полицейских.

– Думаете, могут что-то еще подкинуть?

– Я думаю, что они слишком быстро сработали, – мрачно ответил Никитич. – А когда люди слишком быстро срабатывают, значит, либо очень умные, либо заранее знали, куда бежать.

– Либо им показали, – тихо добавил Евген.

Никитич кивнул.

– Вот это и выясним.

Мужчины, хоть формально давно уже не числились у него в подчинении, кивнули привычно, почти синхронно, и разошлись исполнять.

Евген нашел взглядом жену.

Дарья Сергеевна, уже ведущая детей к дому Соколовских, обернулась. Расков едва заметно показал глазами на камеры. Потом на оцепление. Потом на детей.

Дарья Сергеевна поняла все.

Не даром была замужем за одним из лучших аналитиков Никитича.

Она только поджала губы, крепче перехватила Надю и властно погнала детский табун прочь от ворот.

– Шагом! Не толкаться! Кто обернется – будет есть манную кашу без варенья!

Угроза была страшная.

Дети пошли быстрее.

Никитич направился к жене.

Сделал пару шагов и замер.

Марийка, увидев мужа, едва заметно, но совершенно ясно покачала головой.

Не сейчас.

Она сидела прямо на траве, обнимая осевшую Ленку. Та уже не кричала. Рыдала безудержно, по-бабьи, захлебываясь, пряча лицо в Марийкиной груди.

– Мария… Маш… – почти бессвязно бормотала Ленка. – Как же так, Маш? За что это? Он же церковь построил… Он же хороший… Самый лучший… Он же Надю на руках носит… Он же…

– Чибисиха, ну-ка прекрати! – встряхнула ее Марийка. – Ты чего его как покойника оплакиваешь? Живой твой Юрка! Слышишь? Живой! И злой. А злой Чибис – это, между прочим, стихийное бедствие федерального значения. Разберутся.

– Не разберутся, – всхлипнула Ленка. – Они же так смотрели… Они уже решили…

– Мужики взялись, – твердо сказала Марийка. – Андрей взялся. Евген взялся. Санька ваш там сейчас всех на уши поставит. Не хорони раньше времени.

Ленка подняла на нее растерянный, почти испуганный взгляд.

– Марий…

– Что?

– Ты только никому не говори.

Марийка нахмурилась.

– Что не говорить?

Ленка будто хотела сказать словами, но не смогла.

Только медленно, растерянно и очень красноречиво прижала обе ладони к животу.

Марийка застыла.

Прямо вся.

На секунду у нее даже лицо стало пустым, как у человека, которому в руки дали не чашку, а гранату с выдернутой чекой.

– Ленка… – выдохнула она.

– Юра еще не знает, – прошептала та. – Я сегодня хотела. После праздника. Думала, уха будет… Надя… рыба… все смеяться будут… Я ему скажу, он обрадуется… Маш, только никому. Пожалуйста. Даже Андрею пока не говори.

Марийка сглотнула. Притянула подругу к себе порывисто. Обняла ее крепче.

– Конечно, молчу!

И сама себе не поверила.

Потому что были вещи, которые можно было не говорить мужу. Мужу. Но не следователю по особо важным…

Никитич, растерянный и оттого очень злой, широким шагом шел к своему дому.

Ему надо было переодеться. Штаны намокли, пока они с Женечкой вытаскивали налима. В сапогах хлюпало. Куртка пахла рекой, рыбой и чужой бедой.

Еще надо было найти Михайловского.

Георгий Саныч был где-то здесь же. По последним данным, поймал карасей меньше собственной жены, так что шанс вытащить его с реки, не вступая в длительные переговоры с его рыбацким самолюбием, все еще имелся.

А Михайловский сейчас был нужен.

Не как бонвиван с дорогими снастями.

Как человек с длинными руками, короткими звонками и возможностью достать информацию там, где обычным людям отвечают: «Оставьте письменный запрос».

– Майор! – вдруг окликнул его голос сбоку.

Никитич даже не остановился.

– Митяй, не до тебя сейчас.

– Да ты послушай!

– Мить, – раздраженно скривился Соколовский, – у меня человека увезли по убийству. Какая бы баба тебя ни прокляла, переждешь.

– Да не баба! – Митяй даже подбежал и дернул его за рукав. – Ты послушай! Тут такое дело… Моя лестница…

Никитич остановился так резко, что Митяй едва не ткнулся ему носом в плечо.

– Ты издеваешься?

– Нет, – побледнел тот. – Майор, ты только послушай… Лестница ж…

.

***

В суматохе никто не заметил, что маленькая Женечка отбилась от толпы детей.

Надя плакала на руках у Дарьи Сергеевны, окруженная мальчишками. Ленка плакала в объятиях Марийки. Мужики думали, как по-нормальному осмотреть уже опечатанный дом. Полицейские ставили оцепление с таким видом, будто охраняли не чужую беду, а собственное служебное рвение.

А Женечка ушла.

Тихо.

Незаметно.

Совершенно неслышно.

Как умеют уходить только маленькие дети, когда взрослым кажется, что они «вот же тут, рядом».

Она пошла в сад.

Ровно туда, где недавно вместе с братьями ползла за клубникой. Где земля была теплая, грядки низкие, листья пахли солнцем, а ягоды прятались так хитро, будто тоже играли в сыщиков.

Женечка присела на корточки.

Почти в ту же позу, в которой тогда дергала Сашку за штанину, потому что тот не видел самого главного.

Она снова смотрела наверх.

Туда, где три ночи назад стоял охранник с рацией.

Тогда маленький огонек мигнул над садом, все засмеялись, разбежались.

Сейчас охранника не было.

Но Женечка взгляд не отводила. И смотрела она точно туда же, куда смотрела тем веселым вечером, когда они с братьями ползли за клубникой, а папа с дядей Юрой готовили снасти.

Только смотрела она не на человека.

Маленькая молчаливая Женечка смотрела точно на фасад дома Чибиса.

На окна гостевой спальни.

На зеленые портьеры.

На карниз.

Женечка молча смотрела.

Потом медленно опустила глаза.

У стены, в траве, что-то тускло блеснуло.

Маленькое.

Почти незаметное.

Женечка протянула руку.

И в этот момент за ее спиной хрустнула ветка.