Текст книги "Никитич. Игры взрослых мальчиков (СИ)"
Автор книги: Ольга Липницкая
Жанр:
Иронические детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)
Глава 8
Молча.
Резко.
Рывком
Крохотная тень рванула в сторону яблонь.
Туда, ближе к забору, где можно юркнуть под смородину, продраться сквозь листья, спрятаться, исчезнуть.
Быстрее.
Еще быстрее.
Пусть ветки хлещут по голым ногам.
Пусть колючки цепляют подол.
Пусть трещит платье.
Только не оглядываться.
Не на дом.
Не на окно.
Не туда, где страшно.
Куст.
Дыра в зарослях.
Темная нора под ветками.
Юрк!
И в ту же секунду чьи-то сильные руки подхватили ее под мышки и резко подняли вверх.
Женечка забилась.
Изо всех своих маленьких сил.
Тонкие ноги задергались в воздухе, кулачки сжались, дыхание сорвалось, но даже сейчас она не закричала.
Жмурилась, крутила головой, но молча.
– Женя! Женя! Доча!
Никитич прижал к себе брыкающуюся кроху, крепко, надежно, по-отцовски, пытаясь поймать ее взгляд, успокоить, удержать.
– Ты чего? Ты потерялась? Отстала от Даши? Ну ты чего, маленькая? Все ж свои… Деревня родная… Ты чего?
Он гладил ее по волосам.
Целовал в макушку.
Прижимал к влажной от речной воды куртке.
Говорил тихо, хрипло, торопливо – как говорят с испуганным ребенком, когда сами уже начинают пугаться.
А Женечка все смотрела мимо него.
Туда.
На дом.
На тот самый дом, который еще недавно был для них местом самых веселых игр, смеха, догонялок в саду и сладкой краденой клубники.
Теперь она смотрела на него так, словно там, за светлыми окнами и зелеными шторами, притаилось что-то чужое.
Страшное.
И совсем не детское.
Женечка поняла не сразу.
Сначала пыталась вырваться. Барахталась, как птенчик, плотно сжав губы.
И от этого майору было только хуже.
Уж лучше бы орала, как мать, по любому поводу. Плакала бы что ли, пищала, да хоть бы мычала…
– Доча, доча… – гладил по волосам ее он, – Ну ты что? Это ж я!
Волосы у нее были взъерошены, платье сбилось, и, кажется, действительно порвалось.
Но она смогла распахнуть глаза, она смогла…
Замерла, увидела…
– Ну? – улыбнулся ей Никитич, – Это я. Папа! – кивнул он.
Женечка выдохнула, и изо всех своих детских сил прижалась к Соколовскому…
А тот аж как дышать забыл.
Глотнуть не мог.
Пошевелиться боялся.
– Женя… – хрипло позвал он дочь, – Ну? Домой?
Жутко больно ему в груди стало от того, что зверенышем диким любимица его смотрит… Смотрит и молчит.
До того это было громкое молчание, что самому Никитичу орать на всю деревню захотелось.
– Пойдем – ка, – устроил ее на руках получше, – Спросим кое-что у мамки… Держись за меня. – подсказал привычно.
И только тут стало видно, что в руке малышка что-то сжимает. То ли скобу, то ли крючок.
– Дай! – Никитич перехватил блестящую железячку, сунул в свой карман.
Мало ли что могла подобрать на рыбалке.
– Держись за шею, – скомандовал дочери.
И уверенным шагом направился к своему дому, оставляя позади соседский. Чибисов.
.
А Марийка тем временем думала, куда бы из собственного дома деться.
Вот прямо совсем.
В кладовку. В погреб. На чердак. В старый дом. В лес, в болото, к чертям на кулички.
Куда угодно.
Только бы не видеть Ленкиного остановившегося взгляда, ее вмиг посеревшего лица и этих ладоней, прижатых к животу так бережно и так испуганно, будто там был не ребенок, а последняя тонкая ниточка, за которую еще можно удержаться.
– Ты, мать, давай не дури, – чуть ли не возмущенно сказала Марийка.
От страха, конечно.
От собственного страха.
Потому что когда Ленка кричала, рвалась к машине, хваталась за ворота – это было понятно. Это было живое. Страшное, но живое.
А вот сейчас…
Сейчас подруга сидела на краю дивана слишком тихо. Слишком ровно. С пустым лицом и глазами, в которых будто кто-то свет выключил.
– Юрку твоего адвокаты завтра-послезавтра вытащат, – упрямо продолжила Марийка. – Слышишь? Они этого усатого таракана съедят и не подавятся. А у тебя дом. Дочь. Ты сама. И…
Она не договорила.
Ленка молча кивнула.
И снова прижала обе руки к животу.
– Что ж так не вовремя? – вдруг тихо спросила она. – И как ему сказать?
Марийка даже воздухом поперхнулась.
– Лена!
Вышло громко.
Слишком громко.
На всю кухню.
Марийка тут же осеклась, резко оглянулась на коридор и прижала палец к губам самой себе.
Дети.
По идее, дети должны были спать.
По идее.
Марийка хорошо знала своих архаровцев. В том, что мальчишки не спят, а просто затаились и сейчас слушают всеми ушами, сомнений у нее не было никаких. Сашка, Лешка и Мишка вообще умели спать только тогда, когда спать им было запрещено.
А вот Злата с Надюшей могли и уснуть.
Особенно Надя.
Бедная маленькая Надя, у которой сегодня на глазах увезли отца.
– Погоди, – шепнула Марийка Ленке. – Я сейчас.
– Маш…
– Сиди. И не дури. Я тебе запрещаю.
Ленка даже не улыбнулась.
Марийка вышла в коридор.
Дом после такого дня казался странным. Вроде тот же: теплые стены, половики, ночники, запах травяного чая и детского мыла. А будто чужой. Будто он тоже ко всему прислушивался.
Из мальчишечьей комнаты не доносилось ни звука.
Вот это как раз было подозрительно.
Марийка на секунду остановилась у двери, прищурилась.
– Я все слышу, – тихо сказала она в щель.
За дверью что-то едва заметно шевельнулось, кто-то зашипел, сдавленно пискнул.
Ага.
Порядок.
И пусть пока лежат. У нее не было сил сейчас устраивать воспитательную работу с четырьмя Соколовскими.
Она прошла дальше.
Девичья комната в их доме представляла собой редкий образец идеального беспорядка с одной стороны и идеального порядка – с другой.
Златина половина была похожа на место битвы.
Раздетые лохматые куклы валялись кучами вокруг кровати, раскинув руки так трагически, будто их постигла страшная сказочная судьба. Под кроватью торчала деревянная лошадка без седла. На подушке лежал заяц в одном носке и с бусами на шее. В углу вверх колесами стояла кукольная коляска, в которой почему-то спал плюшевый карась.
Злата жила широко.
С размахом.
С фантазией и полным презрением к бытовой логике.
А вот Женина половина была другой.
Там все стояло ровно.
Медведи над кроватью высажены по росту. Книжки сложены стопочкой. Маленькая коробочка с камешками закрыта. Платье на стульчике не брошено, а сложено. Даже кукла сидела у подушки прямо, чинно, с таким выражением нарисованного лица, будто несла караул.
Марийка всегда над этим подшучивала.
Мол, в папу пошла. Тот тоже, если носки не найдет, готов план местности составлять.
Где-то между этим Златиным стихийным бедствием и Жениным маленьким штабом поставили раскладушку и уложили Надю.
Умненькую.
Серьезную.
Уже почти взрослую Надю, которая души не чаяла в своем отце и сегодня впервые увидела, что взрослые дяди могут забрать даже самого сильного папу.
Марийка чуть шагнула в комнату.
И обомлела.
Раскладушка была пуста.
– Господи, – беззвучно выдохнула она.
На секунду в груди стало пусто.
Она шагнула внутрь и тут же замерла.
Надя была не на раскладушке.
Надя лежала рядом со Златой.
Поджав ноги, уткнувшись лбом ей в плечо.
А Златка, ее маленькая светлая шалунишка, лежала боком, одной рукой обнимая гостью, другой возилась у нее в волосах и что-то бормотала тоненьким певучим голосочком. То ли сказку, то ли свое собственное заклинание против плохих дядей, полиции и всего, что посмело испортить день.
Марийка прислушалась.
– …а потом папа придет и всем скажет, что они дураки… а потом мы налима съедим… только не всего, потому что он противный…
Марийка прикрыла рот ладонью.
Надя, кажется, спала.
И пусть спит.
Пусть хоть кто-то в этом доме сейчас спит.
Ведьмочка перевела взгляд на Женину половину.
На ровно уложенных медведей.
На пустую кровать.
Пустую? Стоп! Пустую!
И ровно в ту секунду, как сердце собралось упасть куда-то в район щиколоток, со двора донесся тихий скрип калитки.
Марийка рванула к окну.
Боже.
Идут.
Никитич.
И Женечка у него на руках.
Марийка так резко выдохнула, что даже стекло перед ней чуть запотело.
– Как я пропустила? – прошептала она и до боли закусила губу.
Вот как?
Как она, мать, могла пропустить, что ребенка дома нет?
Да еще сегодня.
Да еще сейчас.
Она выбежала на крыльцо босиком, даже не заметив холодных досок под ногами.
– Андрей!
Никитич поднял голову.
На лице у него было то самое выражение, от которого Марийке сразу захотелось схватиться за что-нибудь крепкое.
Слишком спокойное.
Нарочито спокойное.
Значит, плохо.
– Как хорошо, что ты ее от Даши забрал, – быстро сказала Марийка.
– Забрал, ага, – кивнул майор.
Женечка уже переползала к ней на руки. Молча. Цепко. Холодными пальцами сразу вцепилась в Марийкин ворот.
– Доча моя, – прошептала Марийка ей в макушку. – Доченька… Да что ж ты у нас…
Платье порвано.
Ноги в царапинах.
На щеке красная полоска.
Марийка подняла на мужа глаза.
Никитич коротко мотнул головой.
Не сейчас.
Не при ребенке.
– Ленка у нас? – спросил он.
– У нас, – выдохнула Марийка. – В гостиной я ей постелила. Надя в девичьей, но…
– Потом, – тихо сказал майор.
Марийка ненавидела это его “потом”.
Потому что за ним всегда стояло что-то такое, от чего нормальные люди начинали пить валерьянку прямо из пузырька.
Никитич провел ладонью по лицу, шмыгнул носом, посмотрел на дочь, которая прижималась к Марийке и все еще дрожала.
– Марий, слушай сюда.
– Слушаю.
– Мне завтра все равно в город надо будет днем.
Он сказал это так, будто речь шла о чем-то бытовом. Купить гвозди. Забрать документы. Завезти сапоги в ремонт.
Но Марийка знала мужа.
Если не утром, а днем, то ему надо было туда, где сидел Чибис, где шевелились адвокаты, где кто-то очень грамотно собрал против Юрки дело и где этот кто-то, возможно, уже знал, что Никитич сунулся в расследование.
– Михайловский наводки дал? – тихо спросила она.
– и это тоже.
– Понятно.
Ничего ей не было понятно.
Кроме одного: Андрей сейчас уйдет в дело с головой.
Никитич помолчал.
Потом вдруг стиснул зубы и сказал:
– Ты тоже собирайся.
Марийка вскинула голову.
– Куда?
– Со мной.
Она моргнула.
– Андрей…
– Ты говорила, у тебя в городе какой-то чудо-врач есть. Не логопед. Как его…
– Нейропсихолог, – тихо сказала Марийка.
– Вот. Он. Она. Кто там у тебя.
– Женщина. В речевом центре. Мне Даша контакт нашла. Но ты же говорил…
– Я передумал.
Никитич посмотрел на дочь.
Та уткнулась лицом Марийке в плечо, но пальцы все еще мелко подрагивали на вороте ее кофты.
– Не правильно это, – хрипло сказал он. – Что мы тянем.
Марийка молчала.
Никитич больше всех уверял ее, что Женечка нормальная девочка, просто надо дать ей время.
И именно от этого сейчас его решимость выглядела очень страшно.
– Может, позже? – нахмурилась Марийка.
Ленка, Чибис, этот странный Зарядьев.
Ну, в конце концов, пара недель туда, пара недель сюда.
Но тут на соседнем дворе что-то резко хлопнула, залаяла собака и…
Женечка сжалась комком, аж голову в плечи втянула, задышала шумно, рвано, матери в грудь лицом уткнулась…
– Нет, – хмуро смотрел на нее Никитич, – Некуда уже позже.
Глава 9
Никитич и Марийка сидели на крыльце.
Не то чтобы кровать у них была неудобная.
И не то чтобы спать не хотелось.
Хотелось. Очень.
До ломоты в висках, до песка в глазах, до той тяжелой, ватной усталости, когда тело уже само просит лечь, а голова все еще ходит по кругу, как привязанная корова вокруг кола.
Только в доме сегодня было слишком многолюдно.
В гостиной спала Ленка. Если это вообще можно было назвать сном. В девичьей комнате вместе со Златкой притихла Надя. Мальчишки наверняка не спали, а только делали вид. Женечка лежала у себя, но Марийка была почти уверена: та тоже смотрит в темноту и молчит так громко, что у матери сердце скребет.
Поэтому на крыльце, под россыпью холодных звезд, им с Никитичем было как-то уютнее.
Тише.
Честнее.
Большой рыжий кот сидел тут же, на нижней ступеньке, и напряженно всматривался в темную траву.
Майор с женой следили за ним неотрывно.
Кот был существом серьезным. Просто так в темноту не таращился. Если Рыжий что-то высматривал, значит, там либо мышь, либо чужая беда. А сегодня, если честно, могло быть и то, и другое.
– Она беременна, – вдруг сказала Марийка.
Никитич дернулся так, будто его током ударило.
– Кто?
Марийка медленно повернула голову и посмотрела на мужа с таким осуждением, что тот сразу понял: вопрос был задан неправильно.
– Ленка.
– А-а… – с явным облегчением протянул Никитич.
И тут же сам услышал, как это прозвучало.
Замер.
Моргнул.
– А? Блин. Ленка? – он сел ровнее. – А Юрка знает?
– Нет, – тихо сказала Марийка. – И ты не знаешь.
Никитич потер лицо ладонями.
– Вот черт.
– Вот именно.
Они опять замолчали.
В саду что-то тонко пискнуло. Рыжий бесшумно сделал два шага вперед, замер, ударил хвостом по ступеньке и снова уставился в траву.
Никитич шмыгнул носом.
Марийка обхватила себя руками. Ночь была теплая, но ей все равно стало зябко.
– Ты бы с мальчишками поговорил, – тихо попросила она.
– О чем?
– О том, что дядю Юру не расстреляют.
Никитич медленно повернулся к ней.
– В смысле?
– В прямом. Они там шептались. Сашка сказал, что раз арестовали, то могут расстрелять. Потом почти час спорили о смертной казни.
Никитич закрыл глаза.
– Да елки…
– Дети, Андрей, – устало сказала Марийка. – Ума нет, страха много. Увидели: полиция, руки за спину, Ленка кричит, Надя ревет. Для них это теперь как в кино. Только в плохом. Без счастливого конца.
– Поговорю, – глухо сказал он.
И опять тишина.
Такая, где слышно, как в доме скрипит створка окна, как где-то в комнате кто-то переворачивается во сне, как кот на ступеньке втягивает воздух носом.
Марийка долго смотрела в темный двор.
Потом спросила почти неслышно:
– Где ты Женю нашел?
Никитич не сразу ответил.
– У Чибисова сада.
Марийка напряглась.
– Что значит – у сада?
– Бежала оттуда к нам.
– Одна?
– Одна.
Марийка шумно вдохнула, но тут же зажала рот ладонью, чтобы не разбудить дом.
– Господи…
– Марий.
– Она вся исцарапанная, – прошептала она. – Платье порвано.
– Через кусты летела, – буркнул Никитич.
Сказал вроде спокойно.
Но Марийка слишком хорошо знала этот его голос. Так он говорил, когда внутри уже всё стянулось в узел, только наружу выпускать нельзя.
– Я упустила ее, – вдруг сорвалось у нее тонко. Почти писком. – Андрей, я ее упустила. Я Ленку держала, Надю искала, мальчишек слушала, а Женя ушла. Одна. В тот сад. После всего!
– Марий…
– Я плохая мать.
Никитич обернулся к ней всем корпусом.
– Ты чего?
– Я плохая мать, – уже шепотом, но с тем же ужасом повторила Марийка. – Я ее от немоты не лечу. Все жду. То времени нет, то “посмотрим в динамике”. А она сегодня что-то увидела, Андрей. Я не знаю что, но увидела. И сказать не может. А я… я даже не заметила, что ее рядом нет.
– Марийка.
– Не Марийкай мне!
Но голос у нее дрогнул.
Никитич распахнул свои широченные объятия и притянул жену к себе. Крепко. Так, чтобы она сначала уперлась, потом дернулась, потом все-таки обмякла у него на груди.
– Ты хорошая мать, – сказал он ей в волосы.
– Не надо меня жалеть.
– Я не жалею. Я факты излагаю.
– Факты он излагает…
– Да. Хорошая мать. Очень хорошая. И жена самая лучшая. Честно-честно. Вот те крест.
Он машинально потянулся пальцами ко лбу и только тут вспомнил, что в руке у него что-то зажато.
Та самая железячка из Женечкиной ладошки.
Карабин. Или скоба. Или черт его знает что.
Он нахмурился, поднес находку к слабому свету из кухонного окна.
Маленькая. Черная. Металл гладкий, почти новый. Защелка тонкая. Не игрушка. Не рыбацкая снасть. Не деревенская хозяйственная мелочь, которую можно найти у любого забора.
Странная штука.
Не отсюда.
– Что это? – спросила Марийка, всхлипнув и тоже подняв голову.
– Женя в кулаке держала.
Марийка сразу выпрямилась.
– Где взяла?
– Не знаю.
Марийка побледнела.
Никитич еще секунду смотрел на карабин.
В голове нехорошо шевельнулось.
Чибисов сад.
Гостевая спальня.
Окно.
Кровь под ковром.
Часы под кроватью.
Женечка, которая бежала через кусты так, будто за ней гналась сама смерть.
– Андрей…
– Потом, – тихо сказал он.
Марийка дернулась.
– Я ненавижу твое “потом”.
– Я тоже, – мрачно сказал Никитич.
Он сунул карабин в карман куртки. Глубоко. Уже не машинально. Уже знал, что не выбросит, не забудет и утром первым делом покажет Евгену.
Потом крепче прижал к себе жену.
– Пошли спать, – сказал он, целуя ее в волосы. – Хоть пару часов. Утром будем решать проблемы.
– Все сразу? – глухо спросила Марийка.
Никитич посмотрел в темный сад.
Рыжий кот вдруг сорвался со ступеньки и бесшумно исчез в траве.
– Все сразу, – сказал майор.
.
– Подъем! Коза сама себя не подоит!
Фраза эта, как ни странно, прозвучала в спальне мальчиков.
Не девочек.
Но именно мальчиков она привела в неописуемый восторг.
– Дарья Сергеевна! – завопили сразу четверо Соколовских, приученные называть няню исключительно по имени-отчеству.
– Зубы чистить. Умываться. Носки, футболки, шорты, – отчеканила Дарья Сергеевна. – Через пятнадцать минут бужу девочек, и идем на выгон.
– А коза правда сама себя не подоит? – с искренним волнением переспросил Мишка.
– Если вдруг начнет, – не моргнув, ответила Дарья Сергеевна, – я лично внесу ее в список особо одаренных животных Верхних Долов. А пока – марш в ванную.
За дверью тут же зашуршало, загремело, кто-то вскрикнул: “Это мой носок!”, кто-то возмутился: “Он общий!”, кто-то, кажется, упал с кровати и сразу сообщил, что так было задумано.
Дарья Сергеевна вышла из комнаты и плотно прикрыла дверь.
– Ну? – тихо спросила она у Марийки.
Та стояла в коридоре, запахнувшись в шаль, и выглядела так, будто за ночь не то что не спала – даже глаза не прикрыла.
Ответила одним взглядом.
Как-то держится.
Речь, конечно, шла о Ленке.
Та уже встала и пыталась на кухне собрать завтрак. Детям, конечно. Не себе.
Какао. Блины. Тарелки. Сахарница. Масленка. Ложки по числу детей, которых в доме Соколовских всегда оказывалось больше, чем вмещали пределы разумного.
Ленка двигалась медленно, как во сне. Была непривычно тихой. Кожа отливала зеленцой, под глазами залегли тени, коса распушилась и сползла на плечо.
Марийка хотела было войти, отобрать у нее ножик, выпроводить к дивану и строго приказать лежать.
Но вовремя сама себя осадила.
Не надо.
Если Ленка сейчас перестанет наливать какао, она вспомнит, что Юрки нет дома.
А значит, пусть наливает.
Пусть ставит блины.
Пусть ругается на неудачное тесто, если сможет.
– Так, нам ехать! – громко объявила Марийка на весь дом, чтобы никто не успел спросить лишнего.
Женечкина немота была отличным поводом.
Законным.
Давним.
Не требующим объяснений.
Рассказывать о расследовании, а уж тем более отчитываться, куда и зачем Никитич собирается, он сам совершенно точно не хотел. Да и Марийка не собиралась превращать утро в штабное совещание при детях, Ленке, блинах и Дарье Сергеевне, которая и без совещания все понимала.
Расцеловали всех по два раза, а особо шустрых – по три.
Ленка вышла на крыльцо с чашкой в руках.
– Маш…
– Мы быстро, – сказала Марийка. – Даша с тобой. Мальчишки под присмотром. Надя тоже. Если что – звони.
Ленка кивнула.
Слишком послушно.
Так послушно, что Марийке снова захотелось никуда не ехать.
Но Женечка стояла рядом, держала ее за руку и молчала. И молчание это сегодня было уже не привычным. Оно стало тяжелым, как закрытая дверь.
Никитич завел машину.
Они выехали за ворота.
Верхние Долы утром выглядели почти издевательски мирно. Дымок над крышами, мокрая трава, петухи, тетки с ведрами, дед Витя у забора, который поднял руку в знак приветствия.
Марийка дождалась, пока дом останется позади, и только тогда повернулась к мужу.
– Ну?
– Что “ну”? – хмыкнул Никитич, не отрывая взгляда от дороги.
– Андрей.
Он помолчал.
Потом выдохнул через нос.
– Первый принцип следователя простой. Что-то пропало – ищи, кому выгодно.
Марийка молча, сосредоточенно кивнула.
– Зарядьев пропал, – продолжил Никитич. – Значит, кому-то выгодно, чтобы он пропал. Или чтобы все думали, что он пропал. Или чтобы все думали, что пропал он именно у Чибиса.
– А если его правда убили?
– Тогда тем более надо понять, кому это нужно.
– А Юрка?
– А Юрка в этой схеме слишком удобный. Прямо праздничный набор для молодого лейтенанта: последний дом, конфликт, часы, кровь, документы. Заверни бантиком и вези начальству.
Марийка поежилась.
– Не нравится мне это.
– Мне тоже.
– А мы?
Никитич скосил на нее взгляд.
– А вас сейчас к врачу твоему волшебному.
– Она не волшебная.
– Вот и хорошо. Волшебства нам в семье и так хватает.
Марийка не улыбнулась.
– Со мной не пойдешь? – спросила она почти без надежды.
Никитич помрачнел.
– Марий…
– Я поняла.
И правда поняла.
Знахарка не ворчала.
Она знала, как Никитич относится к Женечке. Знала, что он бы пошел. Сел бы в этом кабинете, сложил руки на груди, смотрел бы на врача как на подозреваемого и терпел бы любые умные слова, если бы это помогло дочери.
Но сейчас надо было вытаскивать Юрку.
Пока мальчишки в детской не начали репетировать сцену расстрела с участием плюшевого медведя.
И пока Ленка держалась.
– Тут нас высади, – кивнула Марийка на автобусную остановку возле серого здания с вывеской речевого центра. – Удобно. Дойдем.
Никитич притормозил у бордюра.
– Я как освобожусь, сразу позвоню.
– Позвони.
– Если врач что-то скажет…
– Я тоже позвоню.
Он обернулся назад.
– Дочь.
Женечка подняла на него глаза.
– Ты с мамой.
Она смотрела молча.
Марийка с Женечкой вышли из машины.
Помахали папе рукой.
Машина отъехала.
– Пошли, донь? – Марийка потянула ее за руку.
Женечка не пошла.
– Доча?
Марийка обернулась.
И тут увидела.
Женечка замерла.
Вся.
Не просто остановилась. Окаменела.
Острым, внимательным взглядом она смотрела вдаль, за автобусную остановку, туда, где возле соседнего здания что-то ремонтировали.
Обычное городское утро.
Рабочий в серой куртке.
Открытый ящик с инструментами.
Пыльная стена.
И лестница.
