Текст книги "Никитич. Игры взрослых мальчиков (СИ)"

Автор книги: Ольга Липницкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

Глава 13

– Держи! Тут! На себя! Так видно?

В деревне творился цирк. Самый настоящий.

Местный. Не заезжий.

Животными в Верхних Долах было никого не удивить, поэтому та самая коза, шерсть которой не далее, как пару часов назад, придирчиво изучала Дарья Сергеевна, не участвовала в представлении, а стояла тут же в толпе, и, кажется, осмысленно, смотрела на мужчин, пытающихся пристроить лестницу к окну самым невероятным способом.

– Так по камерам видно! Не пойдет! – заорал с крыльца Санька, глядя в планшет.

Вокруг забора Чибиса собралась почти что вся деревня. Ну, по крайней мере, свободная ее часть.

Бабы, дети, старики…

Ну и Митяй, конечно, очень переживавший за судьбу своей ненаглядной… лестницы.

– Я ж не против, – говорил он уже третий раз. – Ежели для дела, так я чего… Я человек сознательный. Я понимаю. Майор сказал – надо, значит, надо. Только лестница-то хорошая, – срывающимся голосом он повторял одновременно всем и никому, – Крепкая, длинная…

Замолк, пытаясь всхлип подавить…

– Но майор сказал, что вернут, значит, вернут! – сам с собой рассуждал он уже потвердевшим голосом, – Майор у нас слов на ветер не бросает… Майор он…

– Давай вверх! – раздался из окна голос Никитича, – Не упирай в землю! Не стояла она там! Ни одного следа!

– Утро-то помнишь какое было? – пихнул локтем в бок один старик из толпы второго, – Роса была, как дождь прошел!

– Да помню! – отмахнулся второй старик, – Все ж на рыбалку шли в резиновых сапогах!

– Такая роса перед жарким днем бывает, – непонятно к чему проговорила одна из баб.

– Ну вот и вышел день, – крякнул с досадой первый старик, – жаркий.

Мужчины замолкли, и продолжили наблюдать за майором и его людьми.

Смотрели издалека. Ленточки, конечно, никакой никто не натягивал. Своими, деревенскими методами объяснили, что сюда не ходить, ничего не топтать! Майор искал следы.

За предыдущие два часа майор с Расковым почти ползком облазили все пространство под окном гостевой спальни.

Увы. Ни вмятин от ножек лестницы, ни чего-то, что под нее можно было подложить, ни странно примятой травы, ни царапин на отмостке или дорожках…

Найти что-то вещественное и не рассчитывали. Тут работала полиция. Но дырку в земле товарищи в форме не могли же забрать? И даже затоптать! Именно так думал майор, пускаясь на третий круг осмотра… Но… Как и в первый, и во второй раз, ничего не смог найти. И именно это было хуже всего. Именно это рушило все версии и снова ставило в тупик.

– Крути ее! Куда дотягивается? До яблони?

Расков стоял в спальне у распахнутого окна, придерживая верхний конец лестницы.

Колька, высунувшись почти по пояс, принимал ее у Никитича снизу и пытался вывести то вправо, то влево.

И тоже выходило плохо. Примостить-то получалось, но как-то бессмысленно. То на тонкую ветку садовой яблони, то на забор, просматриваемый аж с трех точек камерами.

– Ерунда какая-то, – удрученно выдохнул Никитич, и схватился сразу двумя руками за голову, – Но как-то же он ушел?

Его взгляд упал на стоявшую вокруг толпу.

Бабоньки всхлипывали, деды хмурились, коза задумчиво жевала край чьей-то кофты…

Все смотрели на майора и дом.

Все. Кроме маленькой темноволосой девочки.

– Дочь! – выхватил он взглядом свою крохотную копию в юбке, – Как он ушел? – на полном серьезе спросил майор у трехлетнего немого ребенка.

А Женечка…

Женечка поджала губки, нахмурила бровки и вскинула руку, выставив указательный пальчик.

– Да твою ж… – осипшим голосом начал майор, но вовремя спохватился, зажал себе рукой рот, выдохнул… – На другую сторону дома, мужики! – крикнул громко.

И подхватил на руки дочь, впервые за все это время, решив посмотреть на преступление не своими, а ее глазам.

.

– Это он должен был мое расписание знать! Пересменку!

У Саньки, главы безопасности Чибиса, аж губы дрожали от негодования.

– Или кто-то из той смены был заинтересован не смотреть в эту сторону? – тихо проговорил Никитич.

– У меня? – взревел Санек.

Но тут же притушил свое самолюбие, стиснул кулаки.

– Проверю всех, – прохрипел, – Даже тех, кто сейчас в отпуске.

– Проверь, – понимающе кивнул Никитич, – А еще их жен, детей, друзей и даже собак, если такие имеются.

Мужчины вчетвером стояли на тесном пыльном чердаке, едва помещаясь под стропилами, и немигающим взглядом смотрели на стену дома.

Выходило.

Странно, почти нелепо – но выходило.

И только так.

С другой стороны дома стоял Ленкин сарай.

Старый. Еще ее дедом сколоченный.

Когда чуть деньгами разжилась, Ленка его сайдингом отделала, да так он на участке и остался. Дом же строили тоже на месте старого Ленкиного.

Так в общем, над тем сараем нависала яблоня.

Тоже старая.

Сама Ленка уже раза два порывалась ее спилить.

Толку от нее, как от яблони, не было уже никакого. Разве что тень в жаркий день.

И яблоня та упиралась ровнехонько в крышу сарая.

Нет, по ней никто не полз.

Лестницу он не из окна перекидывал. Из окна это было бы заметно, неудобно и почти невозможно.

А вот от торца дома – другое дело.

До торца можно было доползти по широкому выступу. Зарядьев был мужик спортивный, сухой, цепкий. Не альпинист, конечно, но на страхе и адреналине пролез бы.

Там, у стены, лестница могла быть приготовлена заранее. Закреплена веревкой или тем самым карабином. В нужный момент он ее только отпустил – и она легла мостом до чердачного окна сарая.

Ни следов под окном. Ни царапин на отмостке. Ни движения в камерах.

Только яблоня дернулась в темноте.

А кто на яблоню ночью смотреть будет?

Вот и выходило, что один единственный угол на весь большой участок. И никто и не озаботился, чтобы эта слепая зона просматривалась. Кому ж такое в голову могло прийти?

По земле все видно. По стенам и крыше все видно. Ствол яблони вообще в свет большого уличного фонаря попадал.

А вышло, что…

Олег Зарядьев все заранее просчитал, все разведал, все разузнал. Подготовил, видимо, уже в темное, и… Ушел спать. Как будто спать.

– И карабин ему нужен был, чтобы лестницу затащить в сарай без следов. – хмурился Никитич, стоя на чердаке, – Чтобы не дай бог не упала она на землю…

– Но треснул же? – внимательно смотрел из чердачного окна на стену дома Расков.

– Треснул, – кивнул Никитич, – В интригах мужик умный, а физику не рассчитал.

– А Женечка, выходит, это и увидела? – оглядывался по сторонам Колька.

– Что-то увидела, – кивнул Никитич, вглядываясь в мелкие детали, – все нам на лестницы показывала.

На чердаке незримо, но отчетливо, были следы присутствия постороннего человека.

Сдвинуты коробки со старыми цветочными горшками. Всегда стояли под окном, а сейчас у стены.

Пол был будто подметен. Лет пять сюда никто с веником не поднимался. А теперь будто уборку сделали.

Паутина.

Паутины не было.

– Евген, – кивнул он Раскову, – Давай-ка, вспомни молодость! Осмотри тут все как следует. Доступ к лаборатории я тебе обеспечу.

Расков, и без того уже натянувший перчатки, с готовностью кивнул.

Любил он свою работу, ох как любил.

Собирать крупицы разрозненных улик, которые потом складываются в цельную мозаику и оживают, словно сами собой рассказывая всю цепочку событий.

– Колька, – обернулся майор к соседу, – С тебя следственный эксперимент. Как, куда и с помощью чего он мог слезть.

Колька нахмурился, посмотрел из окна вниз, стараясь ничего не касаться.

То, что мужик Зарядьев не мелкий, они уже обсудили. Но тот факт, что карабин он подобрал неправильный, сам собой отсекал версии с нормальной альпинистской обвязкой и прочим серьезным снаряжением, которым Колька воспользовался бы в первую очередь.

Значит, действовал Зарядьев не как профессионал.

А как человек хитрый, но самоуверенный.

Такие часто ломались не на замысле.

На исполнении.

– Я Митяя позову, – хмыкнул Колька, глядя вниз, где тот все еще маячил в толпе и с тоской смотрел на свою лестницу. – Поспрашиваю, как бы он слез.

– Митяя? – удивился Санька.

– А что? – пожал плечом Колька. – Если надо сделать опасно, криво, но чтоб как-нибудь получилось, Митяй у нас эксперт.

Никитич коротко усмехнулся.

– Попробуй.

Он еще раз посмотрел в окно. На яблоню. На стену дома. На тот самый промежуток, который все камеры дружно не видели.

– А я еще раз метнусь в город, – сказал он, уже мысленно уходя дальше. – Странная ведь штука…

– Какая? – спросил Санька.

– Быстро его погибшим признали, – Никитич скривился. – Слишком быстро. Будто кому-то очень надо было, чтобы Зарядьев стал не пропавшим. А именно мертвым.

Он повернулся к старому цветочному горшку, который, по словам Ленки, все предыдущие семь лет стоял на подоконнике, а теперь аккуратно прятался в углу под крышей.

– Зачем? – спросил майор то ли у горшка, то ли у яблони, то ли у самого себя.

Никто не ответил.

– Зайду теперь с другой стороны. Попрошу содействия у отдела экономической безопасности, – продолжил Никитич. – Неспроста этот товарищ решил именно умереть. Неспроста.

Последнее слово он почти разделил на слоги.

– Поймем, в чем выгода, – тихо сказал он, – сможем его найти.

– Найдем его, освободим Чибиса, – продолжил Колька.

Евген в разговор не вмешивался.

Он уже сидел на корточках у стены, склонив голову набок, и смотрел на какую-то почти невидимую царапину возле плинтуса.

В мыслях он был совсем не здесь.

И это было хорошо.

Значит, работал.

– Точно, – подтвердил майор. – Очень надо найти этого Зарядьева и…– он выпрямился, чуть не задев затылком кровлю, словно что-то вспомнил, – Зарядьева и… – выставил палец кверху, – Еще одного козла!

Глава 14

– Я не пойду!

– Пойдешь.

– Не пойду!

– Лестницу сломаю.

Митяй мгновенно перестал возмущаться и оскорбленно засопел.

Это был запрещенный прием. Низкий. Подлый. Но действенный.

Колька, который вообще-то считался лучшим плотником на три деревни, стоял у чердачного окна Ленкиного сарая и с почти профессиональным азартом смотрел на перекинутую лестницу.

Лестница лежала странно.

Не как лестница даже.

Как мост.

Один конец упирался в торцевой выступ чибисовского дома, второй почти доставал до чердачного окна сарая. Между ними темнела густая яблоневая листва, старая, плотная, шевелящаяся от малейшего ветра. Та самая листва, которую камеры ночью видели бы разве что как черное пятно.

Митька, в сердцах сплюнув, подтянул штаны, словно собирался не по крыше лазить, а судьбу решать, и шагнул к окну.

– Ну шо, – с видом знатока проговорил он, – тут только если через яблоню.

Колька посмотрел на яблоню.

Потом на Митьку.

Потом снова на яблоню.

Она была старая, тонкая в нужных местах и подозрительно трухлявая в ненужных. Как дерево она еще держалась. Как средство эвакуации взрослого мужика – вызывала вопросы.

Много вопросов.

– Ну попробуй, – кивнул Колька.

Самому ему было страшновато. Не за Митьку даже. За дерево.

Но Зарядьев был крупнее.

Выше Митяя на полголовы, шире в плечах, тяжелее точно. Если уж проверять, то хотя бы на самом Митяе. Тот был худой, жилистый и всю жизнь лазил туда, куда нормальные люди даже смотреть стеснялись.

– Ну я вот не знаю, – шмыгнул носом Митька. – Если только вот так…

Он осторожно задрал ногу, поставил ступню на толстый сучок.

Сучок заскрипел.

Митяй замер.

Колька тоже.

– Потом вот сюда, – Митька вытянул вторую ногу, пытаясь попасть на соседний сук. – Потом рукой за это… А потом…

Сук сказал: “хрясь”.

Не громко.

Но очень убедительно.

– А-а-а-а-а!

Митька пропал в листве.

Сначала раздался треск веток.

Потом возмущенный шорох.

Потом короткий, очень выразительный удар.

И тишина.

– Мить? – осторожно позвал Колька.

– Живой! – отозвалось откуда-то сбоку.

Колька высунулся из чердачного окна и только тогда понял.

Митька не свалился на землю.

Он спиной налетел на старый скат крыши сарая, покрытый еще дедовским шифером. Кровлю Ленка не меняла. Не течет – и слава богу. Да и кому он мешал, этот шифер?

А у шифера было одно интересное свойство.

Очень интересное.

В отличие от металлочерепицы и прочих современных красивостей, он не был скользким. Шершавый, старый, цепкий, с въевшейся пылью и мхом по краям.

На таком можно было удержаться.

Если повезло.

Митьке повезло.

И Зарядьеву, судя по всему, тоже.

.

***

– Он не спускался с крыши, майор!

Это говорил уж Евген.

Он, вообще, сегодня много говорил.

Сначала – в адрес Митяя.

Долго.

Емко.

С использованием таких формулировок, от которых даже коза, стоявшая у забора, посмотрела на Евгена с уважением.

По мнению Раскова, деревенский Казанова своим героическим падением раздавил, размазал и окончательно опошлил все возможные улики.

– Ну прости, что не убился! – раздраженно фыркнул Митяй, улепетывая со своей ненаглядной лестницей.

Вершину своего плотницкого искусства он прижимал к себе так, словно только что отбил ее из татарского плена.

Потом Расков долго общался с лабораторией.

Не просто звонил.

Именно общался.

Сначала спокойно. Потом настойчиво. Потом с таким выражением лица, с каким Дарья Сергеевна обычно объясняла детям, почему нельзя кормить кота пластилином.

У Евгена в голове уже сидела дикая мысль.

Дикая – но красивая.

Если возле ободранного мха на шифере остались биологические следы…

Пот.

Кожа.

Кровь из ссадин.

Хоть что-нибудь.

И если это будут не следы Митяя…

– Ну на крышу же лет восемь никто не лазил! – то ли возмущенно, то ли радостно размахивал руками Расков. – Ленка сама гворила! Шифер старый, не течет – никто его не трогал. До сегодняшнего дня там были только мох, пыль и божья благодать!

– И Митяй, – сухо напомнила Дарья Сергеевна.

– Митяя мы уберем! – горячо отозвался Евген.

– Уберете? – приподняла бровь няня всех Верхних Дол.

Расков на секунду осекся.

– Ну… образно.

Дарья Сергеевна промолчала, но взгляд ее был настолько выразительным, что Расков сам себе пообещал быть поаккуратнее в выражениях.

Жена его помнила и слышала все. И всегда.

– То есть после того, как Митяй тут съехал с крыши, как с горки аквапарка, ты хочешь найти там следы еще одного человека? Предположительно мужского пола?

– Да! – чуть не подпрыгнул Евген, – Именно.

– Ну это же не доказательство! – спокойно, но уверенно возражала ему Дарья Сергеевна.

– Доказательство! Для нас доказательство! – с горящим взглядом отвечал ей он. – В деревне каждый знает, что в этом году на этой крыше кроме Митяя никого не было! А значит, если там найдется еще одно ДНК…

Расков аж задыхался от азарта.

Дарья Сергеевна, напротив, задумчиво молчала.

Спорить с логикой она не любила.

Особенно когда логика, зараза такая, была.

– Даже если так, – медленно произнесла она, – вам нужен образец для сравнения.

– Я у Митяя уже взял, – отмахнулся Евген.

– Я сейчас не про Митяя. – чуть приподняв подбородок произнесла Дарья Сергеевна, – Грязных чашек или использованных зубных щеток мы сейчас, конечно, не найдем, – словно думала вслух она, – А что там было с тем замытым кровяным пятном на полу?

Расков замер.

Дарья Сергеевна смотрела на него внимательно, строго и очень трезво.

Евген перестал улыбаться.

Лицо его изменилось.

Вот только что был Женька – азартный, всклокоченный, почти мальчишка, готовый ради красивой версии перерыть весь сарай по щепке.

А стал Расков.

Аналитик.

Он плотно сжал зубы, прищурился, несколько секунд смотрел куда-то мимо Дарьи Сергеевны и…

Достал телефон.

– Алло, Андрей Никитич! Мне срочно надо в полицию. Не важно как…

.

***

Сам майор в данный конкретный момент тоже был озабочен исключительно мужчинами.

Разными.

Но вот этим, в синей куртке, – больше всего.

Уже почти час Никитич сидел в машине у строительного двора и наблюдал за мужиком, который вел себя то ли как бригадир, то ли как надсмотрщик над бригадой гастарбайтеров.

Сам он выглядел местным.

Темноволосый. Скуластый. Широколицый. Лицо правильное, крепкое, будто грубо, но умело вырубленное из дерева.

На миг Никитичу даже показалось, что они с ним чем-то похожи.

Вид у мужика был солидный.

Куртка хоть и рабочая, но чистая, не заношенная. Ботинки не из ларька. Часы на руке не кричали о деньгах, но намекали уверенно. Лицо надменное, но симпатичное. И вообще производил он впечатление человека важного, умного, привыкшего распоряжаться и не привыкшего объяснять.

Никитич понимал.

Сейчас он ее понимал.

– Толку с вами, с бездарями! – выругался мужик где-то совсем рядом с машиной майора. – Маешься с вами, маешься!

Он в сердцах сплюнул, махнул рукой и пошел вглубь двора.

Рабочие за его спиной молча переглянулись.

Майор открыл дверцу.

Вышел не торопясь.

Слишком резкое движение спугнуло бы.

Соколовский пересек двор, обходя брошенную газонокосилку, флягу с соляркой, ведро с кисточками и валяющиеся метлы. Воздух был наполнен ярким запахом только что скошенной травы, щебетаньем птиц, решивших воспользоваться тишиной, и среднеазиатским говором ворчащих рабочих.

Мужик в синей куртке вроде как заметил Никитича.

Скользнул взглядом.

И сразу отвернулся.

Слишком быстро.

Плечи его едва заметно поднялись. Шея втянулась. Шаг стал шире.

Никитич тоже прибавил.

Мужик снова обернулся.

Теперь уже точно.

И в этом взгляде майор увидел не раздражение.

Страх.

– Э! – окликнул его Никитич. – Ты Семенов? Стой!

Ну и, конечно, как в любом правильном детективе, ровно по этой команде чернявенький мужичок славянской наружности дал стрекача.

Да еще какого.

Только пятки замелькали.

– Да стой ты! – рванул следом майор.

Он был, конечно, старше.

Сильно старше.

Но мужчина, у которого шестеро детей, четверо из которых мальчики, умел бегать быстро.

Очень быстро.

А если к этому добавить армейское прошлое, службу, горячие точки и почти десять лет в уголовном розыске, то получалось, что от майора Соколовского убегать можно было только в одном случае.

Если заранее завещание написал.

– Стой, придурок! – рявкнул Никитич.

Семенов свернул в проулок между двумя корпусами, проскочил мимо мусорного контейнера, едва не сбил с ног рабочего с ведром, перепрыгнул через газонный заборчик и рванул к подвальным дверям.

Там была узкая бетонная лестница вниз.

– Стоять!

Никитич ухватился за фонарный столб, резко развернулся вокруг него, как мальчишка на школьном дворе, оттолкнулся и прыгнул вперед.

Пальцы вцепились в плечо синей куртки.

Семенов дернулся.

Не удержался.

Свалился на колени, потом на бок, зашуршал по грязному бетону.

Но Никитич руки не разжал.

Он рывком поставил его обратно, прижал к стене и только тогда сам понял, что запыхался.

Возраст, чтоб его.

И дети.

И нервы.

– Стоять надо было, когда звали, – прохрипел майор.

Семенов дрожал.

Только что надменный, важный, распоряжающийся чужими спинами мужик вдруг оказался испуганным парнем с белыми губами и дергающимся подбородком.

– Я верну! – залепетал он. – Я все верну! Завтра зарплата, первый платеж внесу! Вы сами посмотрите! Я без выходных! В две смены! Я верну!

Никитич замер.

Не то.

Совсем не то.

Майор чуть ослабил хватку.

– Да плевать мне, что ты там в две смены, – гаркнул он, но уже не так зло. – Ты мне вот что скажи…

Семенов замолчал мгновенно.

Даже рот приоткрыл.

Глаза у него были темные.

Напуганные.

И до боли знакомые.

– Ты мне скажи, – медленно повторил Никитич, переводя дыхание. – Ты во сколько лет заговорил?

Глава 15

– В пять! – почти счастливым голосом выкрикнул Никитич в трубку, – Этот козел заговорил почти в пять!

Он ничего не стал объяснять несчастному Семенову. И уж конечно даже не пытался ему напомнить о молоденькой таджичке, четыре года назад работавшей под его руководством.

Услышав заветную цифру, майор довольно выдохнул, отпустил синюю куртку, развернулся и … Пошел прочь!

– Э! – кричал ему вслед Семенов, – А ты что, а ты не за долги? А ты кто? А зачем? А я сейчас полицию вызову! – совсем осмелел ничего не понимающий мужик.

– Слышь! – развернулся Никитич, скривившись, – Я не за долги, но если ты мне будешь мешать, то я найду тех, кому ты должен! И солью твое местонахождение! – Соколовский широко улыбнулся одними губами, – Причем, совершенно бесплатно!

Мужичонка в синей куртке отчего-то побледнел, попятился назад и…

А что было дальше, история умалчивает. Потому что майору было совершенно не интересно, что там дальше в жизни мужчины, который когда-то обрюхатил молодую девчонку и бросил ее без средств к существованию.

Того, что у них родилась совершенно чудесная дочь, которую нынче все зовут Женечкой Андреишной, майора совершенно устраивало.

А самое главное, нормальная она у них была! Нормальная! Просто генетически не склонна была к раннему развитию речи.

О чем он и поспешил тут же сообщить жене.

– Мамашка у нее заговорила-то раньше двух, если не хвастается, а папаня вот видишь, почти в пять! – тараторил майор в телефонную трубку, – Так что все с нашей Женечкой в порядке, все у нее…

– Ага, да, да, хорошо, я потом перезвоню! – вдруг резко оборвала его Марийка.

– В смысле? – аж опешил Никитич, – У тебя там все хорошо? – напрягся он.

– Все хорошо! – как-то слишком поспешно отозвалась деревенская ведьмочка, – Я в милиции!

И тут Никитич понял – все пропало!

.

На самом деле пропало не все.

Пропала только часть досье, которая должна была лежать в электронных архивах.

Но для человека вроде Евгена Раскова это было почти одно и то же.

Расков, как бывалый аналитик и бывший опер, конечно, нашел через кого зайти в нужные базы. Не взломать. Не украсть. Просто спросить у правильного человека правильным тоном.

Искать что-то экстраординарное Евген не собирался.

Расчет был простой: ему нужна была распечатка генетического профиля, по которому эксперты сравнили кровь из гостевой спальни Чибиса с личностью Зарядьева.

Не для суда.

Для понимания.

Чтобы было с чем сверить тот самый соскоб с крыши.

Но вместо распечатки Раскова ждало открытие.

То самое, которое спустя пару часов привело сначала Марийку, а потом и самого майора в маленькое отделение полиции Верхне-Дольского района.

Сюрпризов оказалось два.

Первый: электронной версии дела почти не было.

Точнее, была.

Обложка. Анкетные данные Зарядьева. Номер проверки. Несколько сухих строк.

И пустота.

Будто кто-то аккуратно вынул из папки все живое, оставив только бирку на трупе.

А второй сюрприз был хуже.

Никто не брал у Зарядьева биоматериал для молекулярно-генетической экспертизы.

Ни зубной щетки.

Ни бритвы.

Ни расчески.

Ни окурка.

Ничего.

Потому что генетический профиль Зарядьева уже был в базе МВД.

.

– Что все это значит? Что происходит? И почему ты втравил в это Марийку?

Никитичу казалось, что он снова способен убивать. И даже уголовный кодекс его бы сейчас не остановил.

Мешало ему только то, что разговор шел по телефону.

А сам Никитич шел по шоссе. Точнее ехал. Несся в сторону родной деревни.

Спидометр показывал такие цифры, при которых приличные семейные люди обычно крестятся, вспоминают завещание и обещают себе больше никогда не спорить с женой из-за пустяков.

Но приличным семейным человеком майор Соколовский сейчас не был.

Он был мужем Марийки.

И кто-то, черт бы его побрал, отправил его жену в отдел полиции вместо того, чтобы посадить дома, запереть дверь и охранять с пулеметом!

– Шеф, а кого мне еще было втравливать? – огрызнулся Евген.

– Да хоть бы Дашу! – выругался Никитич.

– Шеф, Даша слишком логичная! – почти взвыл Расков. – Она за три минуты построила бы им схему, задала бы семь уточняющих вопросов, потребовала журнал входящей корреспонденции и испортила бы нам всю операцию.

– А Марийка, значит, не испортила бы?!

– Марийка кому угодно мозг запудрит, просто спросив который час!

Соколовский замолчал.

Возразить на это ему было нечего.

Говорить его жена умела и любила.

Причем говорить много, с подробностями, с отступлениями, с внезапным возвращением к началу, с упоминанием соседской козы, забытого пирога, детских носков и того, что вообще-то она хотела сказать совсем не это.

Он сам к этому привык.

И даже, честно говоря, любил.

Без этой журчащей болтовни майору было неуютно. До того неуютно, что в особенно тяжелые рабочие дни он иногда звонил жене просто так. Не за советом. Не по делу. Просто чтобы услышать ее голос, ее теплые интонации, ее бесконечное “а потом я ему говорю, а он мне…”

Вслушиваться в повествование было совершенно необязательно.

Главное – она была.

Живая.

Рядом.

Его.

Никитич сжал руль так, что пальцы заныли. Внутри него все вопило от негодования, но разумная его часть не могла не признать, что штурмовую группу для взятия районного отдела Евген выбрал правильно.

Только майор все равно был с ним не согласен.

– Ну и что? И что за легенду вы выдумали? – прорычал он уже чуть тише, но все еще не очень дружелюбно.

– Никакой легенды, – быстро ответил Расков. – В том-то и дело. Все чисто. Она пошла давать дополнительные свидетельские показания. Дескать, вспомнила что-то важное по ночи исчезновения. Следователь обязан был либо принять заявление, либо открыть карточку дела, либо хотя бы запросить материалы.

– И?

– И в этот момент я должен был увидеть, куда он лезет. Под какой учеткой. В какую папку. Кто открывает дело, кто вносит изменения, кто имеет доступ к материалам.

Никитич молчал.

Машина с ревом обогнала фуру.

Фура возмущенно моргнула дальним.

Майор даже не заметил.

– Марийка знала, что делает? – спросил он.

– В общих чертах.

– Евген…

– Шеф, если бы я ей сказал все, она бы играла! – раздраженно перебил Расков. – А так она была абсолютно естественной. Возмущенная женщина, которая вспомнила важную деталь, пришла спасать невинного человека и по дороге уже успела объяснить дежурному, что у них в коридоре фикус загибается от неправильного полива.

Никитич дернул щекой.

– Фикус?

– Шеф, я не успел все записать. Там было про фикус, мигрень и про то, что честным людям в этой стране вообще ничего добиться невозможно.

Соколовский неожиданно хохотнул.

Коротко.

Зло.

Нервно.

– Значит, зря талант не тратила, – сказал он. – Получилось?

На том конце повисла пауза.

И от этой паузы Никитичу стало холодно.

– Евген.

– Не получилось, – с досадой отозвался Расков.

– Только не говори, что ты не запеленговал.

– Запеленговал бы, если бы было кого.

Никитич медленно убрал ногу с газа.

Совсем чуть-чуть.

– Что значит “если бы было кого”?

– Все намного хуже, шеф.

– Говори.

Расков выдохнул так, словно ему самому от этих слов было тошно.

– Следователя нет.

– В смысле нет? – нахмурился Никитич. – Уехал? В отпуске? Отстранили?

– Нет, – сказал Евген. – Его совсем нет.

В машине вдруг стало очень тихо.

Даже двигатель будто ушел куда-то далеко.

– Никого с таким именем и с такой внешностью в этом отделе никогда не работало, – продолжил Расков. – Ни штатно. Ни временно. Ни по командировке. Ни по прикреплению. Вообще. Нет.