Текст книги "Медленный солнечный ветер"

Автор книги: Ольга Кузнецова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 20 страниц)

– Но ты ведь не собираешься… – начал было Дарко, но было уже поздно.

Димитрия, словно проворная обезьянка, взобралась на широкие водопроводные трубы, прикрепленные к стенам.

– Охота началась, киса.

Глава шестнадцатая

Если вы когда-нибудь залезали на самую верхушку тысячелетних дубов, сидели там часами на какой-нибудь ветке и беззаботно болтали ногами, то Димитрия с радостью бы поменялась с вами местами. Да, она тоже любила высоту и опасность, но сейчас был не тот случай, чтобы с пофигистским выражением лица карабкаться по колючим трубам, обклеенным стекловатой. Крохотные частички стекла то и дело врезались девушке в кожу, вызывая неприятный зуд. В отличие от приспособленных хищников у девушки на руках и ногах не было маленьких спасательных подушечек, которые позволили бы ей беззаботно перебираться с одной трубы на другую.

Почему Димитрия это делала? Ответ был прост – ей было нечего терять.

Человеку, потерявшему всех своих близких во время вторжения, страшно было только одно – остаться живым и каждый день просыпаться с мыслью, что ты одинок. Уже никто не напомнит тебе, когда у тебя День рождения, никто не разозлится, что ты таскал у соседей рахат-лукум, никто не поцелует тебя смущенно в щеку после школы и никто за это не получит по шее. Думаете, жить стало проще?

Это сейчас Димитрия бы все на свете отдала, чтобы вернуть все на свои места и не лазать по трубам в погоне за какой-то кошкой только потому, что это сделать ей посоветовала сумасшедшая монашка.

Дарко так и не смог остановить Димитрию: он был слишком тяжелым, чтобы хрупкие трубы выдержали его вес. Девушка только однажды обернулась на солдата, а затем продолжила карабкаться. Она даже не знала, какую конкретно кошку она искала. Знала только, что это был ее последний шанс, а она не привыкла сдаваться.

Мужчина был зол на свою напарницу. Сколько раз уже на собственной шкуре испытал, что этой девушке доверять нельзя? Сколько еще раз она должна подвергнуть их опасности, чтобы он наконец понял, что ее нужно пристегнуть к себе наручниками, а ключ во избежание неприятностей проглотить? По-видимому, еще очень и очень много.

А цель, казалось, была так близка. Им и нужно было всего-то – добраться до границы России с Финляндией, где на Косой горе находилась вертолетная станция. Посланцы такой примитивный вид транспорта презирали: для них это было все равно что кататься на самокате, вместо того, чтобы пересесть на мотоцикл. Но в земных условиях в отношении затраты топлива вертолет мог дать фору любому звездолету, утереть носы всем луноходам и еще быть совершенно неприхотливым в ремонте. То, что звездолеты выходят из строя едва ли не через каждые пять-шесть полетов, Дарко уже усвоил. Но самое главное – вертолет не находился полностью под контролем плазмы, и Дарко смог бы без всяких проблем переправить Димитрию к месту назначения.

Как оказалось, радужные планы омрачились тем, что снова пошел дождь. На этот раз он был не таким сильным, но ядовитые осадки раздражающе стучали по крыше ангара, сложенной из плотно сваренных металлических пластов. Металл, по сравнению с тем, которым были обиты сапоги Дарко, жутко капризный. Что уж там – до звездного железа ему далеко.

Но Димитрии не было никакого дела до ядовитых осадков – она сама двигалась изящно и почти бесшумно, словно кошка. Ее зрачки медленно пульсировали, привыкая к приглушенному свету, и пытались выискать во тьме именно ту тварь, которая теперь ответит за все страдания девушки.

Внезапно Хранимира прекратила грызть собственное запястье и резко вздернула голову вверх – туда, где сейчас находилась Димитрия. Беженка подозрительно прищурила глаза – уж ей, в отличие от солдата, было прекрасно видно, что там происходило. Дарко же оставалось довольствоваться своей беспомощностью, оставаясь на земле.

Монашка неторопливо подошла к Дарко. Рядом с почти двухметровым солдатом она казалась настоящим карликом. Метр сорок – не самый высокий рост даже для недоразвитой девушки. Хранимира была тощая как щепка. Слабые детские ручки с мертвенно бледной кожей обхватили дрожащее тело беженки, как будто той снова стало холодно. Ногти до крови впивались в ладони. В глазах – черная голодная бездна. Губы шевелились словно в бреду.

«Господи, помоги ей».

Она еще никогда ни за кого не молилась. Всю свою сознательную жизнь Хранимира искупала свои грехи, грехи своих родителей. Стать чистой перед Всевышним было главной целью всей ее жизни. До тех пор, пока не пришли Посланцы.

Все чаще и чаще беженка ловила себя на мысли, что думает о том, как сейчас Огнек. Выжил ли. Одной ее части хотелось, чтобы да, а другая твердила ей, что демонам положено гореть. В аду.

А если он и был жив, то думал ли о ней? Возненавидел ли он ее?

Должна ли Хранимира была беспокоиться о нем?

«Я не должна».

Это был первый раз в ее жизни, когда она сказала про себя "я", когда наконец поняла, где заканчивается ее сущность и начинается другая, посторонняя, которая всю жизнь управляла ей, говорила, что делать. Она не не хотела – она не должна. Это было так неправильно, так ново для нее, что она едва боролась с искушением броситься на поиски этого странного мужчины с одной рукой, который сначала спас ей жизнь, а потом сломал ее.

– Она сильная – справится. – Хранимира впервые на своей памяти обращалась к Дарко – к мужчине, который ей нравился. На языке беженки эта странная гримаса, которая при этом появилась у нее на лице, означала улыбку.

– Хотелось бы мне верить, – буркнул Дарко, не отрывая взгляда от пустоты, в которой исчезла его напарница. Если бы она сейчас была здесь, то сказала бы: «Не разводи нюни, солдат». Но сказать об этом ему сейчас было некому.

– Она ведь не была сильная, да? Поэтому ты боишься?

– О ком ты говоришь, беженка?

– О той, что умерла на твоих руках.

– Откуда ты?.. – начал было Дарко, но Хранимира тут же перебила его:

– Ты защищал ее всю свою жизнь, а она отдала себя другому. Она пила из тебя, как из бездонного чана с безвкусной водой. Она боялась ранить тебя, но била тебя тупым ножом каждый раз прямо в спину, пока из раны не потекла кровь. И ты винишь себя в том, что не смог все изменить. Поэтому ты боишься за девушку с потухшим взглядом.

Дарко оторопел. Он не мог понять, откуда монашке было все это известно. Все – даже то, что он не доверял никому и что терзало его уже три бесконечных года. И то, что терзает его сейчас, когда он почувствовал, что с Димитрией вновь обретает себя.

– Кто ты? – спросил он прямо, опасаясь, что беженка на самом деле была его совестью и что она вот-вот растает у него на глазах.

– Божья воля, – издевательски приподняв верхнюю губу и обнажив белоснежные зубы, ответила Хранимира. Дарко тогда так и не понял, врала она ему или нет. В любом случае, она верила в то, что говорила, и его это успокоило.

Она знала про него все. Все его самые потаенные секреты. Знала даже то, о чем он только едва мог догадываться.

– Не бойся за нее, солдат. – Хранимира хрипло засмеялась, и в этот момент Дарко показалось, что говорила она голосом Димитрии. – Она не уйдет. Вопрос, сможешь ли ты остаться.

Мужчина не понимал, о чем теперь говорила монашка. Он пытался уловить мысль за хвост, но та все время ускользала, как будто было еще не время. Да и какой был в этом смысл?

– Она сама не позволит мне остаться, – прошептал Дарко, словно опасаясь, что Димитрия их услышит. – Она одиночка, понимаешь? Не подпускает. Сразу когти показывает.

– Просто будь рядом, сколько сможешь. – Вдруг Хранимира вновь превратилась в прежнюю Хранимиру и принялась громко и заливисто смеяться, уже и сама понятия не имея о том, что она только что сказала. – Только на этой грешной земле ангелы не летают, – причитала она, продолжая хохотать. – Мы видели!.. Ох, мы видели!..

От донесшегося снизу неожиданного смеха Димитрия вздрогнула. Ей стало не по себе. В полусогнутом состоянии, с затекшими мышцами, она по-прежнему пробиралась по трубам в поисках того, о чем она сама понятия не имела. Укушенную руку саднило; то и дело Димитрии хотелось почесать ранку, но она останавливала себя, убеждаясь в том, что это было не ее желание – вируса, которого занес ей этот ублюдок в меховой шубке.

Голая до пояса, Димитрия вся горела от напряжения и впрыснувшего в кровь адреналина. Организм как мог боролся с занесенной инфекцией – Девушка чувствовала, как стремительно поднималась температура. Но здесь – в самом сердце Сибири, под ржавыми сводами старого ангара – не было ни лекарств, ни возможности спастись. Только это и отрезвляло, и Димитрия, превознемогая боль, продолжала двигаться вперед – туда, откуда, как ей казалось, доносились слабые приглушенные писки. Крысиное гнездо. Вот только в роли крыс на этот раз выступали коты.

– Вот гады, – выругалась Димитрия, наступив какому-то особо тощему коту на хвост, не заметив его в темноте. Глаза животного светились ярким кислотно-зеленым светом, как два огромных фонаря. Оглушительно зашипев, кот в ту же секунду дал деру, в одно мгновение перепрыгнув на следующую трубу.

Тем временем писки становились все громче и отчетливее, и вот Димитрия уже могла различить слабое шевеление в темноте, а затем неожиданно увидела десятки пар уставившихся на нее кошачьих глаз. Эти животные были совсем еще маленькими. Их старшие собраться уже давно перестали опасаться вторжения врагов, поэтому не прятали выводок в укромных местах – слишком высоких, чтобы такие как Димитрия не смогли потом добраться до котят.

Но теперь маленьким пищащим комочкам уже могло помочь только провиденье Господне, как выразилась бы Хранимира. Они были целиком и полностью во власти чужеземки с потухшими глазами.

Димитрия подумала, какая ирония. Последние три года она мечтала отомстить тем, кто отобрал у нее сестру, а теперь сама выступала в роли Посланцев и захватывала чужой, по ее мнению, мир. Она могла сделать с этим выводком котят все, что захотела: могла скинуть их всех с двадцатиметровой высоты, могла свернуть им всем их маленькие шейки, – да мало ли чего она могла! Но что-то подсказывало ей, что, когда Хранимира говорила ей о том, чтобы она укусила своего обидчика, она имела кое-что другое.

Клин клином вышибают.

Здоровой рукой схватив за шкирку первого попавшегося котенка, Димитрия принялась спускаться вниз обратно по трубам, пока взрослы кошки и коты не забили тревогу. О пропаже они узнают не сразу – они не настолько любопытны, чтобы подбираться к незнакомой девушке так близко, – а потом просто будет слишком поздно. Димитрия несколько раз громко чихнула, а затем покрепче прижала к груди маленький беззащитный комочек, который, кажется, совсем еще не понимал, что с ним собираются делать.

Димитрия возвращалась вниз по трубам победительницей, которая была совсем не рада своей победе. С таким же серьезным непроницаемым лицом она спустилась бы и в случае своей неудачи. Эмоции были непозволительной роскошью в данной ситуации, и девушка это прекрасно понимала.

Чихая и чертыхаясь через каждый проклятый метр, Димитрия наконец добралась до нижней провисшей трубы и изящно спрыгнула на землю. Дарко был уже рядом. Он сложил руки под грудью; брови сдвинулись вместе, говоря тем самым о том, что их обладатель сейчас сердится.

– Рассчитываешь на то, что я смягчусь, если ты сейчас умираешь, то ты слишком высокого обо мне мнения, – сразу заявил мужчина, не предприняв никаких попыток помочь девушке спуститься. Конечно, он блефовал. Оба они знали, что он смягчится, и оба они были в курсе того, что Димитрия была о Дарко именно такого мнения.

Тем временем рука Димитрии чернела прямо на глазах, стремительно обрастая черной плотной сеточкой. Все дрянное имеет отвратительное свойство замечательно размножаться и проникать даже в самые труднодоступные места, и вирусы в данном контексте – идеальные убийцы. Но убивают они не тело: без организма-хозяина им не продержаться – придется снова засыпать мертвым сном до следующего удобного случая. Все, чего хотят вирусы – власти. Большего они и не требуют.

Димитрия отчаянно стучала зубами от холода и зноя, одновременно раздиравших на части ее тело. Температура была настолько высокой, что Димитрия с огромным трудом заставляла себя фокусировать внимание на Дарко. Она даже не отвесила ему свой очередной контраргумент, как делала это обычно, – она просто повалилась на него, внезапно потеряв сознание.

Мужчина еле успел поймать Димитрию и тут же услышал тонкий пронзительный визг чего-то живого, что тоже на него упало.

Это был белый маленький котенок. Его можно было бы даже назвать хорошеньким, если бы ни уродливые ядовито-зеленые глаза и острые как иголки клыки. Каким бы маленьким ни было животное, оно уже было способно на самооборону.

К счастью, добычей тут же занялась подсуетившаяся вовремя Хранимира. Она безбоязненно схватила комочек шерсти своими костлявыми руками и прижала его к себе, принявшись его поглаживать. Но котенок был не дурак – он сразу понял, что к чему, и оглушительно запищал. Находиться в руках беженки и чувствовать себя в безопасности – это две совершенно разные вещи. От прирожденных хищников веет опасностью, они пропитаны ею насквозь, и никуда им от этого не деться. Хоть Хранимира и питалась мертвым мясом, которое приносили ей другие беженки, инстинкт котенка моментально взял над разумом верх.

Монашка самозабвенно вдохнула исходящий от маленького животного запах, а затем утащила его в один из темных углов амбара. Но Дарко сейчас не было дело до того, что Хранимира пытается сделать с котенком – у него была забота куда важнее и тяжелее.

Он аккуратно положил Димитрию на пол и коснулся губами ее лба, чтобы определить температуру. Не нужно было быть градусником, чтобы понять, что температура была критическая.

Дарко ждал. В данной ситуации ему больше ничего не оставалось. Либо Димитрия очнется в ближайшее время, либо нет. Он только держал ее за руку, борясь с желанием снова прикоснуться к ее лицу, к ее оголенным плечам. Как и сказала Хранимира, он боялся того, что история с Эвой, вопреки его желанию, может снова повториться. Еще одна смерть еще одной девушки у него на руках.

Спустя несколько минут Димитрия начала проявлять признаки жизни. Сначала у нее затрепетали веки, затем дрогнули обветренные губы.

– Я же… говорила… – наконец произнесла она и попыталась самодовольно ухмыльнуться, но ухмылка получилась какой-то вымученной.

– Черт, Димитрия, когда-нибудь ты меня доведешь, – выдохнул Дарко, обращаясь, скорее, к самому себе, нежели к очнувшейся девушке.

Из груди Димитрии вырвался хриплый смешок, хотя оба понимали, что ситуация складывалась совсем не смешная.

– Когда-нибудь?.. – эхом отозвалась она. Не будет никаких «когда-нибудь», добавила она про себя. Будет только вечное «никогда». – Знаешь, кроме Весны у меня никого не было. Отец, да, я любила отца, но мы с ним были люди из разных времен. Когда он ушел вместе с мамой, это было как-то само собой, но когда ушла Весна, то я поняла, что этого не должно быть. – Каждое слово давалось Димитрии с трудом, но она продолжала говорить, не упуская возможности, что, вероятно, это были последние слова в ее жизни: – А потом появился ты. Поймал меня как птичку, запутавшуюся в силках, доставил на свой хренов корабль как трофей, как добычу. А потом что? Взял как домашнюю зверушку, чтобы таскать с собой ради каких-то несбыточных миссий. А знаешь что, Дарко? Мне плевать!

Голос Димитрии сорвался. Ей отчаянно не хватало кислорода. Она зашлась в судорожном кашле, а затем вновь взглянула на своего напарника из-под не до конца прикрытых век.

Дарко, как это часто происходило в их диалогах, молчал.

Что же с ним не так?

Она вот-вот собиралась умереть, а он молчал, как будто ему тоже было все равно. Димитрия попыталась вглядеться в лицо Дарко, чтобы понять, о чем же он думает, но перед глазами плыло из-за высокой температуры, и девушке казалось, что она находится в плавильной печи.

А вниманием Дарко завладела приближающаяся к ним монашка, у которой с пальцев стекали тоненькие ручейки свежей алой крови. У беженки явно башню снесло, иначе бы она не выглядела такой взбудораженной и отрешенной одновременно. Сумасшедшая Хранимира – это норма, но если и Хранимира ведет себя не так как обычно, беги с корабля.

Откуда-то из темноты попискивал раненый котенок, которому монашка изрядно потрепала шкурку. Нет, она не мучила бедное животное – она просто запустила пальцы с острыми ногтями в его мягкую белую шкурку и слегка оцарапала животное так, чтобы на закруглившихся длинных ногтях осталось немного крови. Хранимира ни за что бы не совершила убийство при всем своем безумии, ведь она жила по христианским законам, которые приписывали убийство к семи смертным грехам.

Словно мать над своим ребенком склонилась Хранимира над Димитрией и медленно опустила кровоточащие кончики пальцев к ее губам. И как бы жестоко и безрассудно со стороны это ни выглядело, Дарко вмешиваться пока не решался. Он еще толком не отошел от того, что сказала ему монашка десять минут назад. Она была не просто безумной беженкой, как ему показалось вначале.

Этот мир принадлежал Хранимире, и уж она знала точно, как здесь выживать.

– Пей, ангел, пей… – шептала она, и голос ее дрожал.

Крови было совсем немного, но этого было достаточно, чтобы в организме Димитрии пошла реакция. Сначала раненую руку пронзила невыносимая боль, которая стремительно начала расползаться по всему телу. Вирус боролся с себе подобным, пытаясь выжить чужака с принадлежавшей ему территории. В лучшем случае в борьбе оба вируса погибнут, а в худшем – если что-то пойдет не так – тот, что сильнее, поглотит слабого, и тогда его станет уже не изгнать.

Димитрия извивалась под напором боли, тысячей ножей проткнувшей все ее тело. Перед глазами потемнело, а в голове поселился густой непроглядный туман. Димка, жившая внутри этой девушки, знала, что такое боль. Она знала о ней все: знала, как ее терпеть, знала, что она закончится – рано или поздно. Но на этот раз боль все не прекращалась, совсем как в тех бесконечных кошмарах, что снятся а последнее время Димитрии слишком часто.

Она забыла обо всем. О Дарко, о беженке, о сестре, обо всем, что с ней приключилось за последнюю неделю. Оставалась только она и боль. Не было больше ничего. Ни солнечного света, ни чьей-то мужской ладони, сжимающей ее, ни чей-то другой – маленькой ладошки – лежащей на ее вздымающейся груди. Не было голосов, звуков – в голове поселился этот протяжный вой отчаявшегося вируса, который погибал в смертельной схватке с собственным братом.

Хотелось ли сейчас Димитрии очнуться?

Никогда. Никогда-никогда-никогда. Только не в эту реальность, где было в сотни, в тысячи раз больнее. Только не в то время, когда ей было шесть, и когда она впервые поняла, кто она есть на самом деле.

Шел дождь. Тогда это был еще самый обычный дождь. Он не оставлял смертельных ожогов, а наоборот – доставлял людям радость. Во времена, когда питьевая вода ценилась на вес золота, дождь был всеобщим спасением. Вода приятно стекала по лицу, по шее, попадала на одежду, под одежду… В такие моменты слабые старые тучи не могли полностью закрыть солнце, и оно тускло светило, пуская по коже маленькую радугу.

Все происходило как во сне. Двадцать пятый год. Скорее всего, осень. Скорее всего, по всемирной сети в то утро в Сараево объявили тревогу. Уже много десятилетий так происходит время от времени. Но тогда это была не просто тревога.

Все было как обычно. Дикторша с приятным голосом просила боснийцев не покидать свои дома. (Самой дикторши в этот момент, конечно же, не было дома.) Мать с отцом со спокойными лицами выслушали сообщение, а затем, заметив, что их дочь тоже внимательно вслушивалась в каждое слово, синхронно закрыли крышку ноутбука. Их руки при этом соприкоснулись, и мать от неожиданности вздрогнула. Она слабо улыбнулась дочери, а отец сочувственно похлопал ее по голове. Девочка не задала ни единого вопроса.

Беспорядки на улицах – это в порядке вещей. Димка помнит, как громыхает на улицах. Это слышать было не так страшно как те взрывы, что начались в городе после вторжения, но предсмертные крики незнакомых людей еще потом долго отдавались в голове Димитрии.

В то утро ее не пустили гулять. Родители сказали, что из-за дождя, но Димка же понимала почему. Ее не пустили на улицу и после обеда, и после ужина. Двор пустовал. Димкиных друзей, по-видимому, тоже не пустили.

Девочка уже не вздрагивала от постоянной пальбы и криков. Когда в квартире погас свет, и родители ушли в спальню, Димка надела свои резиновые сапожки и вышла на улицу, не заперев за собой дверь – она все равно бы не достала до задвижки.

Тогда шел дождь. Димка надолго запомнила этот сладковатый привкус воды на губах. Но еще она помнила этот запах отчаяния и смерти, словно туман застлавший все, до чего только мог дотянуться. В детском городке на площадке, под навесом песочницы лежал человек со свернутой шеей. Понять – мужчина или женщина – было невозможно. Димка бросила в сторону трупа короткий взгляд, а затем пошла по пустой улице.

Горели ли тогда фонари, Димитрия не помнила. Память подбрасывала ей то короткие вспышки, то кромешную тьму. У девушки складывалось такое впечатление, будто эти картины были вызваны ее воображением, а не памятью. Но она не могла остановить череду кадров – она была просто не в состоянии. И ей приходилось смотреть и смотреть на себя почти двенадцать лет назад.

Димка внезапно остановилась посреди пустующего переулка, по которому в обычное время сновало очень много машин. Было темно, и только светофор время от времени вспыхивал желтым.

Неожиданно прямо перед девочкой промчался грузовик, под завязку набитый вооруженными типами в масках. Они прижимали к груди автоматы, как будто это была их последняя надежда. Кто-то пару раз пальнул в воздух. Димку проезжающие, кажется, не заметили.

А она побежала за грохочущим грузовиком, вытянув вперед свои бледные ладошки. Новенькие сапожки хлюпали по лужам; сверху продолжала литься вода, смешиваясь со слезами маленькой девочки.

Один из сидящих в грузовике указал на нее пальцем, и все засмеялись. Грубо, жестко. Они смеялись, пока она плакала и тянула к ним ладони.

Все, что она помнила с тех пор, это то, что она хотела их остановить. А потом – вспышка, взрыв, и кто-то выстрелил ей в спину и почти промахнулся, попав только в плечо. Стреляли не те парни из грузовика – стрелял кто-то, кого Димка не видела. Американец в голубой беретке с орлом на груди. Идеально выглаженная военная форма, дежурная сочувственная улыбка, посланная жертве в последний раз, и…

…и сапоги, обитые железом.

* * *

Все дело было в ее снах. Так ей бабушка говорила. А бабушка, какой бы сумасшедшей она ни была, всегда оказывалась права. Она как-то раз по секрету призналась внучке, что в молодости неплохо колдовала, но в двадцать первом веке это было не очень-то нужно. В чью глотку вливать прикажете приворотное зелье? Виртуальному боту?

Сколько Димитрия себя помнила, ей всегда снились странные сны. Кошмары. Самые страшные кошмары, какие только можно было придумать. Это после вторжения сны на время прекратились, а затем снова стали приходить, когда появился этот Дарко.

Или все-таки не Дарко?..

Он мог и соврать, что был сербом. Мог придумать каждую деталь своей биографии. Для него это все была игра, а ей он снился каждую ночь в голубой пилотке и в своих звенящих сапогах, обитых железом.

Существовала ли его Эва на самом деле? На самом деле был ли он в Сибири много лет назад?

Внезапно Димитрия перестала верить, что этот странный мужчина вообще когда-либо был рядом с ней. Это после того, как голубоглазый американец прострелил ей плечо, девочка решила стать сильной. Это с тех пор она стала общаться с одними только парнями, чтобы потом в один прекрасный день показать им их место. Это потому, что какие-то гребаные интервенты год за годом разрушали ее страну.

Она никому об этом не говорила. Старалась даже не вспоминать. Это были все происки вирусов, которые в борьбе доставали на свет самые старые и запылившиеся воспоминания. Они пробуждали ненависть, страх, подозрение. Они выуживали наружу все природные инстинкты. Животные инстинкты.

И внезапно Димитрия захотела увидеть этого голубоглазого солдата в своей голубой пилотке лежащим на земле мертвым. Ей захотелось отомстить тому, по чьей вине она стала такой, по чьей вине она тогда позволила Посланцам забрать Весну.

Картинка сменилась. Это был первый день школы. День, который Димитрия потом пыталась навсегда вырезать из своей жизни. Но чем глубже она закапывала свои воспоминания, тем больнее они потом хлестали ей по лицу.

Димке семь. Ранение от пули оказалось серьезным, но жизни не угрожало. Рука стала как новенькая, вот только потом Димка так и не смогла снова писать правой рукой – пришлось переучиваться на левшу.

В школе Димка так и не прижилась. Держалась в стороне, на линейке все время жалась к ногам отца, а когда учительница просила назвать свое имя перед всем классом, то она тихо сказала:

– Можно подумать, вы не знаете.

Она не высовывалась, не зубрила, но и не была в отстающих. Ей все время удавалось держаться где-то посередине, и ее поэтому редко замечали.

В тот самый первый день после трех формальных уроков на школьном дворе ребята задумали так называемые петушиные бои. Тогда-то и определяется, кто в классе будет заводилой, а на кого будут все оставшиеся годы показывать пальцем.

– Что они делают? – спросила Димка у какой-то темной девочки с черными глазками и длинными пальцами как у пианистки. Как оказалось, девочку звали Радой.

– Бьют бедного Миле. – Собеседница старалась не смотреть на происходящее, но все же украдкой поглядывала в сторону дерущихся.

Ни секунды не раздумывая Димка вышла на середину площадки. Ее глаза опасно сверкали.

– Отойди в сторонку, Радош. Тебе здесь не место, – сплюнул конопатый. Он был одним из тех, кто лупил «бедного Миле».

Вместо того, чтобы ответить конопатому Ефто так же дерзко или попросту уйти, Димка неожиданно ударила его что было силы прямо в лицо. Не ожидавший от нее такого Ефто моментально согнулся пополам. Из его носа закапала кровь.

Остальные мальчишки, измывавшиеся над Миле, тут же остановились и замерли, словно громом пораженные.

После того случая с Димкой одноклассники общаться избегали. Все делали вид, будто ее попросту нет. Так делал и конопатый Ефто, который потом еще не раз вместе со своими дружками ловили кого-нибудь после школы и коллективно лупили. Димка потом в их развлечение больше не вмешивалась. Ей было незачем.

Ей было десять в двадцать девятом году, когда она заняла первое место на соревнованиях по плаванию, проходивших в Сараево. В зале было полно журналистов, то и дело вспыхивали фотоаппараты, щелкали автоматические ручки, кликал секундомер, разрозненно дышали сотни людей. Для Димки тогда время словно остановилось.

Она не знала, почему вирус доставал из ее памяти именно эти воспоминания, которых она или стыдилась, или ненавидела. Ничего не значащие события – моменты, которые уже не имели никакого значения. И все же…

Димитрия сделала над собой усилие и заставила события перемотаться на несколько лет назад – обратно на пустые улицы Сараево, к утру, когда сладкий голос дикторши попросил всех оставаться дома и не выходить на улицу. Она вернулась к дождю, лужам, резиновым сапожкам, грузовику, полному людей в масках и с ружьями, к американцу в голубой пилотке, чьи глаза даже в темноте блистали голубыми искорками.

Она вспомнила, как обернулась через плечо, чтобы взглянуть на него, как увидела его дежурную осторожную улыбку. Увидела, как он спустил курок и получил легкую отдачу, после чего пуля прошла через ее плечо навылет.

Она пыталась понять, почему для нее теперь было так важно это воспоминание. А точнее обитые железом ботинки на ногах у интервента. Как будто она где-то их уже видела.

Воспоминание оживало прямо у нее на глазах. Так вот почему этот звон всегда внушал ей такой ужас – все из-за того, что его издавал тот самый чертов американец в голубом берете. Страх просто въелся куда-то в подкорку мозга и потом отказывался вылезать обратно. Это было как с гробом и клаустрофобией, но только серьезнее.

Мозг Димитрии был буквально переполнен этими трепетными страхами, которые и заставляли ее каждый раз открывать глаза и идти вперед с высоко поднятой головой. И как она могла бояться того, что сойдет с ума от одиночества! Она уже сошла с ума – очень и очень давно. Именно поэтому вирус, который людей превратил в диких неуправляемых беженцев, не прижился в ее организме! Димитрия сама была как вирусом напичкана своим прошлым.

Хотелось ей того или нет, она выжила. И после той дождливой ночи, и после вторжения, и три года спустя. Каждая из этих попыток могла оказаться последней. После каждой своей авантюры она могла попросту не открыть глаз.

А как ей этого хотелось иногда!

«Что ты знаешь обо мне?» – хотелось ей спросить у Дарко. – «Что ты знаешь обо мне?»

Если бы ни боль, она бы расхохоталась. Потому что он ничего о ней не знал.

Люди судят по тому, что видят, а Дарко видел ее подростком, обозленным ни за что ни про что на весь белый свет. Он видел, как она тоскует по сестре, и, возможно, даже знал, почему, но это ничего не меняло. Они так и не узнали друг о друге ничего. Каждый напустил на себя дымовую завесу, через которую не было видно даже лица.

Постепенно дрожь сходила на нет. Как и предсказывала Хранимира, в этой борьбе победит не добро, а Господь. И это было вроде как правильно, потому что не было добра и не было зла. Не было черного и не было белого. А если уж на то пошло, тут все заслуживали оказаться в яме сырой. (Точнее сказать, все мечтали об этом.)

Димитрия чувствовала, как ее отпускают эти дикие муки. Исчезали и воспоминания. Маленькая Димка оставалась где-то глубоко в прошлом – там, куда она больше не хотела возвращаться.

По крыше ангара все еще барабанил ядовитый дождь. Все было на своих местах – так, как Димитрия оставила, когда покидала этот мир. Но она была все еще жива.

Резко вдохнув воздух, как будто она задыхалась, девушка рывком села. Дарко все еще был рядом, и она обхватила его дрожащими руками. Совсем как тогда, в пустой подземке. Ей столько всего нужно было ему рассказать, что она даже не знала, с чего начать.

Через плечо Дарко Димитрия видела довольную собой Хранимиру. Беженка деловито облизывала пальцы и дружелюбно улыбалась (если слово «дружелюбно» вообще можно было к ней отнести). Теперь они были квиты. Хранимира и Димитрия.

Из темноты по-прежнему пищал потерявшийся котенок, который тоже как-никак был причастен к спасению жизни Димитрии. Именно его кровь все поставила на свои места.