Текст книги "Форпост. Беслан и его заложники"

Автор книги: Ольга Алленова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Я привела лишь несколько нестыковок между показаниями заложников и официальной версией. Не исключаю, что все эти нестыковки имеют какие-то объяснения, не лишающие версию следствия правдоподобности. Однако таких исчерпывающих объяснений потерпевшим так и не представили.

Не все ходатайства потерпевших были удовлетворены. Они просили вызвать в суд для дачи показаний Руслана Аушева, доктора Рошаля, начальника Центра специального назначения ФСБ РФ Тихонова, генералов Проничева и Анисимова – но суд отклонял эти ходатайства, считая, что к делу Кулаева они не относятся.

В январе 2006 года бесланские женщины захватили помещение, где проходило судебное заседание^[46]. Они не выпускали гособвинителей из зала с пяти и до девяти вечера – пока Шепель не пообещал им, что их ходатайства будут удовлетворены. Рошаль действительно приехал, но ничего нового не сказал, а только громко обиделся на бесланских матерей за обвинения, прозвучавшие в его адрес. Аушев прислал в суд объяснительную, что не может приехать по болезни. Генералы тоже в суде не появились. Отказали «Матерям Беслана» и в ходатайстве об объединении всех уголовных дел по бесланскому теракту. Напомню, что к тому времени, как начался процесс над Кулаевым, Генпрокуратура расследовала сразу несколько дел: основное дело о захвате заложников группой террористов, дело против трех сотрудников Правобережного РОВД, не обеспечивших безопасность школы № 1, дело против сотрудников Малгобекского РОВД, не проверивших лесной массив под Пседахом, а также дело Кулаева.

«Матери Беслана» считали, что только объединение дел позволит говорить в суде обо всех деталях теракта, вплоть до действий руководителей оперативного штаба. Но прокуратура сочла такое требование незаконным.

Смерть за смерть

26 мая 2006 года Нурпаше Кулаеву был вынесен приговор^[47]. Его приговорили к смертной казни, но, учитывая мораторий, – к пожизненному заключению. Суд решил, что Кулаев знал, куда шел и зачем, – несмотря на его показания о принудительном участии в теракте. По словам судьи, утверждения Кулаева о том, что он не принимал участия в убийстве и избиении заложников, опровергаются показаниями потерпевших, утверждавших, что на все просьбы дать детям воду он отвечал отказом, стрелял в воздух и бил заложников прикладом автомата. Кровоподтеки на его плечах указывали, по мнению суда, на то, что Кулаев вел длительную стрельбу. Суд не нашел убедительными и утверждения подсудимого о давлении, оказанном на него во время предварительного следствия.

Когда Агузаров закончил, Кулаев громко произнес: «Это все сказки придуманные». Это был его просчет. Он мог бы попросить прощения у людей в зале. Мог бы сказать, что не согласен с приговором, но все равно просит простить его за то, что был в школе. Но нет. Человек, который в течение года играл роль жертвы и прятал глаза в пол, показал свое истинное лицо. Для тех женщин, кто уже начинал его жалеть, эти слова стали как ушат холодной воды.

Покидая зал суда, многие из них казались растерянными. Было ощущение, что они не понимают, как жить дальше. Этот судебный процесс помогал им бороться и жить, и вот он закончен.

Неожиданным для них стало и то, что судья Агузаров не вынес частного определения в адрес силовиков, руководивших оперативным штабом. Ранее Агузаров обещал им это сделать, но, видимо, «сверху» не позволили. А потерпевшие очень ждали этого определения – в нем они надеялись услышать о том, почему произошел теракт и кто в этом виноват. Впрочем, вынесение такого определения не входило в обязанности судьи.

Глава 5. Между жизнью и смертью

Опасная комиссия

В июне 2005 года я взяла интервью у заместителя председателя северо-осетинского парламента Станислава Кесаева, возглавившего парламентскую комиссию по расследованию теракта в Беслане. Юрист по образованию, университетский профессор, Кесаев производил впечатление человека принципиального, честного и далекого от политических интриг. Все три дня теракта, с 1 сентября, Кесаев был в Беслане и испытывал заметные личные эмоции в связи с произошедшим.

Это интервью стало очень громким. До него о недоверии к следствию и официальной версии говорили только жители Беслана и женщины из комитета «Матери Беслана». Кесаев стал первым официальным лицом с такой позицией. Он прямо сказал о том, что по школе стреляли из гранатометов, огнеметов и танков в то время, когда там были заложники. О том, что спасательная операция была провалена, у пожарных бригад «рукава» не подходили к технике, а в машинах не было воды, поэтому они долгое время не тушили пожар в школе. И если бы не местные ополченцы, погибших было бы больше.

Из интервью Станислава Кесаева Ольге Алленовой:

– Что стреляли по школе из танков – я лично видел. Зачем? Я задавал этот вопрос и находившимся во дворе военным, и командующему 58-й армией – танки произвели выстрелов восемь на моей памяти, и это не могло не вызывать удивления. Тем более под вечер, когда в принципе знали, что террористы окружены, но рядом с ними заложники, что они прикрываются заложниками. А по ним стреляют из танков – и никакого объяснения этому не было. Точно так же не было и нет объяснений применению гранатометов, огнеметов «Шмель». Ведь от этого факта никуда не денешься – не злые же духи принесли на место трагедии и побросали там тубусы из-под «Шмелей». Тем более что пожар, который был в школе, свидетельствует о том, что загорелось все из-за огнемета^[48].

Он также сомневался в численности боевиков, утвержденной следствием, говоря, что есть показания заложников, подтверждающих обратное, – и раз следствие не желает их слышать, значит, заведомо пытается подогнать все показания под определенную установку. Он говорил о «ведомственных интересах», которые заметны в этом деле, и они перекрывают интересы остальных граждан. Он также высказал сомнения в том, что глава республиканского УФСБ Валерий Андреев реально командовал оперативным штабом:

– Если человек, который называется руководителем штаба, все время проводит у телекамер и раздает интервью, то когда он руководит и куда делись те большие генералы, которые там были?

– Вы имеете в виду заместителей директора ФСБ Владимира Анисимова и Владимира Проничева и начальника ГУ МВД по Южному федеральному округу Михаила Панькова?

– Конечно. Они были там, но мы про них ничего не знаем.

Еще мы говорили о Чечне. Кесаев сказал, что нельзя валить всю вину за Беслан на международный терроризм – у нас на российской территории есть свой, собственный, терроризм, и если мы этого не признаем, значит, не решаем проблему и не устраняем причины его возникновения. Я спросила его, что делать с Чечней; он ответил, что надо искать «здоровые силы» в Чечне и с ними работать, «а не относиться к ним, как федеральный центр относился к Масхадову, – то говорили, что это единственно легитимный политик, то обозвали его бандитом и в итоге покончили с ним как с террористом». В результате Кремль поступил так, как и советовал Кесаев: нашел «здоровые силы», которые стал финансировать в обмен на лояльность.

Я поражалась тому, что Кесаев не боится. Для чиновника маленькой республики это было невероятно. Что ему давало силы – уверенность в собственной правоте, глаза женщин Беслана, те три дня, проведенные им у школы, или всё вместе – не знаю до сих пор. Я задала ему еще один мучивший меня вопрос: надо ли договариваться с террористами, зная, что создаешь прецедент? Он дал мне прекрасный гуманистический ответ, и я ему за это благодарна до сих пор. Он сказал, что в первую очередь государство должно защищать своего гражданина.

– В Беслане говорят, что государство пожертвовало заложниками ради идеологии. Что договариваться с террористами государство не могло даже ради детей.

– Мне не хотелось бы дальше в этом убеждаться все больше, но я это допускаю. Это противоречит принципам конституционным, хотя то, что в нашей стране такое может быть, у меня не вызывает сомнений. И это не честь государству, когда гражданин чувствует себя беззащитным.

Интервью Кесаева стало своеобразным тектоническим сдвигом, который повлек за собой большие потрясения. Беслан получил подтверждение своей правоты в затянувшемся противостоянии со следователями и прокурорами. Прокуратура в ответ активизировала свои действия. Уже в середине июля, спустя три недели после публикации интервью Кесаева, прокурор Николай Шепель заявил, что реактивные пехотные огнеметы (РПО) «Шмель» по школе во время штурма вообще не применялись, а если бы даже и применялись, то не могли бы привести к пожару. Так он опровергал версию потерпевших о первом выстреле из огнемета, который мог привести к пожару и штурму. В подтверждение своих слов он рассказал об экспертизе, которую провели эксперты Военной академии радиационной, химической и бактериологической защиты – во время следственного эксперимента из РПО «Шмель» выстрелили по сухому деревянному зданию, и оно не загорелось. «РПО-А не является оружием зажигательного действия», – сказал прокурор, уточнив, что зажигательным снарядом оснащен другой огнемет – РПО-3. По его мнению, тубусы от огнеметов принадлежали не военным, а террористам. Однако он не смог сказать, как в таком случае эти тубусы оказались на крыше дома 37 в Школьном переулке, где во время теракта находились снайперы российских спецслужб.

При этом прокурор согласился, что танки по школе стреляли – но не днем, а поздно вечером, когда заложников там уже не было.

Попытка Генпрокуратуры убедить осетин, что найденные тубусы от огнеметов принадлежали боевикам, не увенчалась успехом. К тому же Шепель усугубил ситуацию, назвав Кесаева бессовестным, а парламентскую комиссию – незаконной. Это вызвало возмущение в Осетии, и особенно в Беслане. Общественная активность нарастала. Казалось, это последнее, за что смогли зацепиться люди, потерявшие в своей жизни все, и просто так они не отступятся. В течение лета Генпрокуратура меняла свои «показания» от полного отрицания «Шмелей» у российских военных, участвующих в бесланской операции, до сообщений, что такие огнеметы были у ополченцев, а потом – что они применялись некими «привлеченными к операции силами».

В августе я снова приехала в Осетию и познакомилась с экспертом парламентской комиссии, расследующим теракт. Израил Тотоонти был помощником вице-спикера, но в эти дни занимался только расследованием. Его стол был завален документами, чертежами, схемами, распечатками стенограмм из зала суда над Кулаевым. Он постоянно курил и говорил горячо, яростно. Его выводы были еще радикальнее кесаевских: многие заложники погибли не от пуль боевиков, а от пуль «наших», утверждал Тотоонти; из тел не вынимали пули, баллистическая экспертиза не проводилась, поэтому непонятно, кто стрелял, куда и откуда; несколько террористов ушли из школы – например, Изнар Кодзоев, к которому из Ингушетии в Беслан привезли жену с детьми – на переговоры. Спустя полгода после Беслана его убили в Ингушетии. По официальной же версии, жену Кодзоева привезли зря – его в школе не было, один из сбежавших заложников опознал Кодзоева по ошибке. Израил проанализировал свидетельства очевидцев и убежденно говорил, что первые взрывы в спортзале были «не спортзального происхождения» и спровоцированы извне, и лишь третий взрыв случился из-за того, что упала бомба с баскетбольного кольца.

Я спрашиваю его, зачем начинать штурм, если даже спасатели не готовы, Тотоонти отвечает: «Масхадова испугались».

«Почему они не связывались с Закаевым, пока Аушев не приехал? Они упустили 29 часов! А ведь любой здравомыслящий человек понимал: звонить надо Масхадову! И почему нет никаких распечаток разговоров Закаева с Аушевым и Дзасоховым? Потому что Закаев сказал: Масхадов приедет. И то, что Аушев вывел 26 человек из зала, показывало: Масхадов выведет сотню. И Проничев с Анисимовым (замдиректора ФСБ. – „Власть“) испугались. Они, видать, доложили начальству, те – Путину, и Путин дал отмашку. Ведь Дзасохов попросил у Закаева два часа для того, чтобы решить технические вопросы приезда Масхадова, и ровно через час после этой беседы начался штурм»^[49].

В конце августа я снова встретилась с Кесаевым, и он сказал, что намерен опубликовать расследование своей комиссии в сентябре. Интервью вышло в журнале «Коммерсантъ-Власть» 29 августа под названием «Были действия, которые были похожи на штурм». Оно было не менее жестким, чем предыдущее. Кесаев не собирался отступать. Он повторил то, что ранее говорила мне Рита Сидакова о работе криминалистов на месте трагедии, – что там не было должного осмотра и на второй день после теракта по месту трагедии прошлись бульдозером. Таким образом, у следствия не оказалось нужных первоначальных данных, которые уничтожены. «Есть только догадки. А над всеми этими догадками 331 покойник, сотни инвалидов и полная неуверенность людей в завтрашнем дне». Кесаев недоумевал, зачем так осложнять расследование? Он говорил, что это лишает людей доверия к власти. А я думаю, что в Беслане доверие к власти было потеряно окончательно, и власть это знала. Ее задачей был не Беслан, а вся остальная территория вне Беслана.

Из интервью Станислава Кесаева Ольге Алленовой, «Коммерсантъ-Власть», 29.08.2005:

– Мы надеялись, что все происходящее есть подготовка к переговорам. Мы исходили из того, что штурма не будет. А потом мы узнали, что переговоры велись неэффективно. Получилось, что основным переговорщиком был служащий нашей УФСБ, и ему все обещали, что появятся более профессиональные переговорщики из Москвы. Но они так и не появились. Потом нам объясняли, что профессиональные переговорщики вылетели из Москвы и приземлились в Беслане, но в это время в школе произошел взрыв. Почему они так долго летели?

Естественно, руководство республики пыталось выходить на самых разных людей. Вышли и на Руслана Аушева, и на Масхадова, и на его окружение. То есть инициаторами были именно наши местные власти. А со стороны оперативного штаба не было ничего. Не было никакой координации. Это показали начавшийся штурм и огромные жертвы среди спецназовцев.

– Вы в своем докладе скажете людям – штурм был?

– Штурма не было. Подготовленного штурма не было. Были действия, которые были похожи на штурм, после взрыва. Почему произошел взрыв, я не могу сказать однозначно. Причин несколько – начиная от случайной и заканчивая нежеланием видеть в Беслане Масхадова. Он же сказал через своих людей: обеспечьте безопасность, я приеду. А это же для руководства страны означает разговаривать с тем, с кем не хочешь. Поэтому и скрывали требования террористов, записки, кассеты. […]

– На вас не оказывается давление из-за того, что вы говорите о том, о чем никто больше не говорит?

– Этот ажиотаж вокруг нашей комиссии мне непонятен. Вот говорят: вы себе позволяете то, что другие не позволяют. Так мы готовы отвечать за каждое свое слово! Если МВД не отработало так, как должно было отработать, если МЧС не отработало, если пожарные приезжают в 3 часа дня, когда школа уже два часа горит, и говорят, что им по инструкции можно не тушить там, где стреляют, а я вижу гражданских людей с брандспойтами, – мы об этом разве должны молчать? Просто надо назвать вещи своими именами, чтобы те, кто недорабатывает, извините за такое советское слово, исправились. И в дальнейшем не допускали подобное. Чтобы не было самоуспокоенности. Чтобы люди были уверены, что они защищены. А содержать силовиков, чтобы видеть их отчеты, – в этом нет никакого смысла. Ведь вопросов у людей множество. Официально руководителем операции по телефонограмме был назначен глава нашего УФСБ генерал Андреев. Но почему это произошло на второй день? Почему Андреев? Когда Басаев захватил Буденновск, с ним говорил премьер, а у нас все замкнулось на одном из небольших клерков в правоохранительной системе. Который больше выступал перед телекамерами, чем находился в штабе. То есть этот человек был фигурой номинальной. А где были высокие генералы, где были первые лица страны? Говорят, были заместители Патрушева, что сами Патрушев и Нургалиев здесь присутствовали, но я больше верю официальной информации. А она такова, что эти люди по приказу президента вылетели в Беслан. Дальше информации о них нет.

Настроение в маленькой северо-осетинской парламентской комиссии не могло не беспокоить большие умы в федеральном центре. Публикация доклада в сентябре, спустя год после теракта, грозила серьезными неприятностями. До сих пор никакой официальной информации об участии в бесланской операции первых лиц государства не было – но парламентская комиссия ставила об этом вопрос, как и о степени ответственности каждого из них. Допустить появления в уголовном деле этих имен Москва не могла. К тому же, убедившись в том, что заложников «сначала замочили, а потом не спасли», форпост мог зашататься. Мне казалось, что осетинскому парламенту не дадут выпустить этот доклад. Но, с другой стороны, гражданская активность в Беслане была так велика, а у потерпевших настолько отсутствовал страх и был такой большой авторитет в местной среде, что я не могла представить, кто и как решится мешать публикации этого парламентского расследования. Шепелю это явно было не под силу.

Оказалось, что «тяжелая артиллерия» уже готовилась к бою.

В Кремль

В первую годовщину теракта в Беслане было много боли, крика и слез. Но бесланским матерям не дали провести эти три дня у могил. Их пригласили на встречу с российским президентом – 2 сентября. Приглашение передал Мамсуров, который и должен был возглавить делегацию. Оно раскололо комитет «Матери Беслана» надвое. Одни считали, что надо поехать и поговорить. Другие – что это ничего не даст, лишь поднимет рейтинг президента, и в эти траурные дни надо остаться дома.

Марина Пак говорила, что комитет год добивался этой встречи, и почему-то ее назначили именно на 2 сентября 2005 года. Она напоминала, что президент к ним так и не приехал, зато теперь его покажут по телевизору – встречающимся с женщинами Беслана. И все-таки Марина решила ехать. Чтобы спросить президента, кто командовал штабом, кто руководил операцией, кто должен отвечать за то, что людей не спасли, и почему никто до сих пор не наказан. Еще она сказала, что ехать должны такие люди, которые от жизни уже ничего не хотят. Те, кто потерял единственных детей. Тогда они не будут испытывать страха и неловкости и это будет честный разговор.

А Рита Сидакова, потерявшая единственную дочь, сказала мне, что комитет загнали в тупик: «Если не поедем мы, поедут другие и не зададут тех вопросов, которые хотим задать мы. Но если поедем мы, часть комитета нас не поддержит. Нас раскалывают».

Утром 1 сентября у бесланской школы Элла Кесаева зачитала перед журналистами обращение под названием «Мы не желаем жить в этой стране», которое подписали 500 потерпевших^[50].

В это время у школы появился полпред президента в Южном федеральном округе Дмитрий Козак. В тот год он выполнял в регионе очень неприятные поручения федерального центра. Пройдя по спортивному залу школы, Козак уехал во Владикавказ. А через пару минут сотрудники администрации главы Северной Осетии стали приглашать бесланских женщин к автобусу, чтобы отправиться на встречу с полпредом. Но к автобусу никто не пошел. «Если Козаку надо с нами встретиться, пусть сам приедет», – ответили женщины. И полпреду пришлось вернуться.

Он просидел в маленькой квартирке, где размещался комитет «Матери Беслана», около двух часов. Выражал им сочувствие, говорил, что понимает их настрой и что президент России тоже очень переживает, а в дни трагедии вообще ходил «почерневший». Сусанна Дудиева прервала его, сказав, что следствие не принимает во внимание показания многих потерпевших, что их не хотят слушать, а замгенпрокурора не принимает их ходатайства.

– Все, что касается поведения следователей, то такая наша страна, – сказал Дмитрий Козак.

Каким-то удивительным образом Козаку всегда удавалось расположить к себе людей. Он ничего определенного не говорил, но всем своим видом выражал участие. Человеку в горе не много надо – чтобы поддержали, пожалели. Козак умел это делать без слов. Не случайно его посылали разруливать самые сложные в этическом смысле задачи. Например, в соседней Карачаево-Черкесии он уговаривал матерей, захвативших Дом правительства и президентский кабинет, разойтись по домам. А в Беслан он приехал, чтобы женщины, которые поедут к президенту, выпустили весь свой гнев на него, а с президентом пообщались «конструктивно».

Его спросили, почему Дзасохова не пустили в школу к террористам, почему ему в оперативном штабе угрожали арестом, – женщины сослались на слова самого бывшего президента Северной Осетии. Козак удивился: «Он так и сказал?» Мамсуров кивнул.

– Ну что я могу вам сказать? – продолжил полпред. – Меня здесь тогда не было.

В делегацию включили пять человек из комитета «Матери Беслана». 2 сентября они улетели в Москву из бесланского аэропорта и в тот же день вернулись.

Встреча с президентом России проходила при закрытых дверях, но впоследствии выяснилось, что бесланский журналист Мурат Кабоев попросил кого-то из делегации записать ее на диктофон. Я приведу цитаты (в сокращенном виде) об этом визите из книги Мурата «Огненный шар». Мурат провел огромную работу в Беслане – он тщательно собирал свидетельства очевидцев, написал две книги, помогал федеральным журналистам. Он бывший подводник, стал журналистом в уже зрелом возрасте и лучше многих из нас справился с этой задачей. Мурата не стало в октябре 2015 года.

Гадиева: Вы сказали, что у них не было требований. Они сразу же выдвинули свои условия – прекратить войну в Чечне, вывести войска.

Путин: У них не было требований.

Гадиева: Они выслали две записки и одну кассету.

Путин: Про кассету я не знаю.

Дудиева: Вы же признаете, что должен нести ответственность штаб? Потому что, когда начались взрывы, там не знали, как действовать.

Путин: Да, есть тот, кто должен нести за это ответственность.

Гадиева: А как же информация о количестве заложников?

Путин: Я клянусь, что до конца не знал их точное количество.

Гадиева: Вы говорите, что уголовная ответственность нужна, что следствие дошло до конца. Но если есть конкретный человек, который назвал вам конкретную цифру, вы можете теперь его наказать? Вы согласны, что это была дезинформация?

Путин: Да.

Гадиева: А почему они вам лгали?

Путин: Наверное, людской страх не позволил сказать о количестве.

Дудиева: Но ведь если это дезинформация, виновного нужно наказать?

Путин: Да. Но это были официальные данные.

Римма Торчинова: Уже утром 1 сентября было возбуждено уголовное дело прокурором РСО – Алания Бигуловым по факту захвата заложников в количестве более 600 человек. Разве вы об этом не знаете?

Путин сразу это записал.

Дудиева: Когда в Америке был совершен теракт, тут же были предприняты какие-то ответные шаги и сделаны выводы. У нас же были Буденновск, «Норд-Ост», а выводов и виновных нет. Наверное, и после Беслана могло бы не быть выводов? Поэтому мы здесь. Не допустить того, чтобы случился еще один Беслан. Вы признаете, что вы несете ответственность за то, что произошло в Беслане?

Путин: Да. Я не снимаю с себя ответственности за то, что произошло в Беслане.

Дудиева: Раз вы признаете ответственность, вы согласны с тем, что ответственность вместе с вами должны нести руководители силовых структур, подразделений, те, кто вас подставил? Руководитель штаба, который не справился, и теракт закончился такими жертвами?

Путин: Да, непременно.

Дудиева: Для того чтобы они понесли наказание, нужно провести объективное расследование, выявить этих людей, доказать их вину и наказать.

Путин: Согласен.

Дудиева: До тех пор пока вы не начнете наказывать, пока люди не поймут, что за преступление следует наказание, теракты не будут прекращаться, а люди будут гибнуть. Люди будут пушечным мясом. Мы все – пушечное мясо.

Путин: Нет, мы не пушечное мясо! Почему вы так говорите?

Гадиева: Если бы государство проявило мужество и ответственность, то этого бы не произошло.

Путин: Да, нужны были мужество и ответственность.

Гадиева: Вы отстранили Андреева?

Путин: Да. Мы сняли его с оперативной работы.

Гадиева: Почему тогда его повысили в звании и дали новую должность? Он теперь заместитель ректора в академии ФСБ? Чему он может научить, если на практике ничего сам не смог?

Торчинова: Поставьте себя на наше место. Рассудите как отец. Случился теракт. Погибли дети. Вы ждете от кого-то действий. А тут человека, который не справился, переводят на другую работу и на погоны прикрепляют очередную звезду. Как вы на это будете реагировать?

Путин молчал.

Гадиева: Дзасохов – в Совете Федерации. Зязиков награжден.

Путин: У Зязикова был день рожденья.

Торчинова: Произошел теракт, погибли люди. И у вас нашлось время, когда награждать? Вы признаете, что повышение Андреева – незаслуженное?

Путин: Я разберусь.

Сабанов: Теракт послужил для вас толчком для принятия мер по усилению вертикали власти. Какое может быть усиление, если у нас в Беслане не осталось никакого авторитета у федеральной прокуратуры? Почему так происходит? Почему там, наверху, не прислушиваются к нашему мнению? Не обращают внимания на очевидные вещи? К примеру, танк стрелял по школе при мне около 4 часов дня.

Путин (пролистав несколько папок, стал читать одну из бумаг): «Командир танка… номер бортовой… члены экипажа… стояли… по приказу переехали… произвели выстрел в 21:00 по скоплениям боевиков».

Сабанов: Моя жена была эвакуирована через столовую. И какое могло быть скопление в 21:00, если боевиков тогда уже добивали, все было очищено? Если вы допускаете, что вас обманули с количеством, то неужели не допускаете, что и здесь тоже нечисто?

(Путин записывает все.)

Туаев: Насчет «Шмелей» нас постоянно убеждают, что они не зажигательные.

Путин: «Шмели» не зажигают.

Туаев: Есть три вида «Шмелей».

Путин: Я не владею информацией.

Сабанов: Кто руководил штабом в первый день?

Путин: Формально – Дзасохов.

Сабанов: Почему не появились в Беслане 1 сентября Патрушев и Нургалиев, которые были в аэропорту и улетели? Дзасохов ведь не специалист? И почему кто-то из них не остался?

Путин: Бывает так: много генералов, и они друг другу мешают. Поэтому они улетели.

Туаев: Я уточнил, что у спецназа, идущего на штурм, есть рации с наушниками. Должна быть запись переговоров, но ее не отдают следствию. Наверное, боятся, что многое прояснится? Ведь сразу будет известно, когда и откуда стреляли, хронологию можно легко восстановить.

Путин: А разве записывалось?

Туаев: Фээсбешники 4 сентября собрали все и уехали, и записи у них. Не может быть, чтобы вы руководили ФСБ и не знали об этом.

Путин: Этот момент я уточню (записал).

Сабанов: Об ответственности Патрушева, Нургалиева и всех силовых структур. Они же должны в какой-то мере понести наказание? Они должны хотя бы чисто из человеческих соображений взять и написать рапорт об отставке за то, что не справились с обязанностями.

Путин: Да, по-человечески это должно было быть. Если бы я был на их месте, так бы и сделал.

Гадиева: Нам все говорили: «Зачем вы едете? Зачем ты едешь?» Я ответила: «Хочу посмотреть ему в глаза. Чиновнику, который два часа сидел у Гроба Господня и каялся». Вы каялись о Беслане?

Путин: Да.

Гадиева: Ну вот, тогда покайтесь и перед моим народом.

Путин: Кто-то может использовать эти слова для развала России. Террористы сначала готовят теракт – одна трагедия, а потом работают с жертвами – другая трагедия.

Гадиева: Не давайте почвы, работайте так, чтобы этим силам невозможно было что-то делать.

Дудиева: Нам с большим трудом дался этот разговор. Вы представляете, какие эмоции нас переполняют? И что чувствую я, эти женщины и люди, которые остались дома, у которых убили детей? И вину за это несете вы как глава государства. Весь Беслан считает вас виновным. Потому что, когда спрашивают, почему он не приехал, говорят: «Потому что виноват Владимир Путин».

Путин: Я не снимаю с себя ответственности.

Дудиева: Но вместе с тем мы хотим, чтобы ответственность несли все остальные, кто в этом виноват, кто допустил, кто не справился.

Путин: Будем разбираться^[51].

Матери Беслана, вернувшись из Москвы, рассказали, что президент внимательно их слушал, что он не владел информацией в полном объеме и что теперь у них есть надежда на сдвиги в расследовании теракта. «Мы сразу сказали, что считаем расследование необъективным, – сказала мне Сусанна Дудиева. – Президент сидел напротив нас и сверял то, что мы говорили, с той информацией, что ему была предоставлена. По многим вопросам он откровенно сказал, что не знает ответа, есть расхождения. Особенно это касалось числа заложников, которое называлось 1 и 2 сентября. Президенту была названа цифра 350 человек. И он считал, что в школе было столько. Задавали мы и вопросы относительно применения огнеметов, гранатометов, танков – и по этим вопросам мы видели, что информация, которой владеет президент, неполная»^[52].

После встречи с пострадавшими от теракта Владимир Путин распорядился о проверке работы следственной группы в Беслане. 5 сентября 2005 года Генпрокуратура отправила в Осетию «тяжелую артиллерию» Кремля – замгенпрокурора Владимира Колесникова. Ранее этот деятель разруливал политический конфликт в Абхазии, вызванный вмешательством Кремля в президентские выборы в октябре 2004-го.

Раскол

Для Колесникова это была не первая поездка в Беслан. В начале зимы 2005 года в ответ на его заявление о 32 боевиках в школе № 1 женщины перекрыли федеральную трассу, заблокировав подъезд к аэропорту, и замгенпрокурора пришлось добираться до борта проселочными тропами. Тогда уговорить протестующих разойтись смог только Козак.

На этот раз Колесников был настроен не менее решительно. Он заявил, что проанализирует всю оперативную информацию, изучит все следственные материалы, встретится со всеми потерпевшими, даже если на это уйдет много месяцев. «Все будет подвергнуто проверке – и гранатометы, и огнеметы, и танки, и роль соответствующих руководителей в эти дни», – пообещал чиновник. Он также выразил интерес к парламентской комиссии, расследующей теракт в Беслане, пообещав изучить ее работу. В общем-то, из его вступительной речи все было понятно: Колесников приехал, чтобы утихомирить матерей Беслана, показав им, что поручение Путина выполнено, и главное – изучить доводы парламентской комиссии.

Мне кажется, доклада этой комиссии в Москве всерьез испугались. Кесаев обещал выпустить его уже в сентябре – то есть значительно раньше, чем свой доклад собиралась опубликовать федеральная парламентская комиссия. Доклад Кесаева стал бы первым официальным документом, ставящим под сомнение версию следствия. А если в докладе будут указаны имена первых в стране генералов, которые на самом деле руководили оперативным штабом, это может обернуться большим скандалом.