Текст книги "Форпост. Беслан и его заложники"

Автор книги: Ольга Алленова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Время снова остановилось, и следующее, что я помню, – большая пожарная машина пытается въехать в узкий переулок, ведущий к школе, какой-то военный машет рукой, показывая водителю угол разворота. А на зеленом газоне справа от меня уже несколько тел, накрытых белыми простынями. Маленькие и большие. Красные пятна проступают сквозь белую ткань. Я не вижу больше девочку. Я думаю, что ее здесь больше нет, но она здесь навсегда.

«Родственников заложников в эфир не давать, количество заложников, кроме официальной цифры, не называть, слово „штурм“ не употреблять, террористами боевиков не называть, только бандитами. Потому что террористы – это те, с кем договариваются». Такие указания получили мои телевизионные коллеги от руководства. Вечером 3 сентября один из них рыдал, прислонившись к машине. С тех пор я его ни разу не видела. Я и телевизор с тех пор не смотрела.

Страшный ливень накрыл Беслан вечером 3 сентября. Как будто небеса разверзлись, и на землю вылилась вся скорбь и ярость мира. Я никогда не видела такого дождя. В нем было что-то ветхозаветное – как во всем, что случилось в этот день. Как будто не было никогда любви в этом мире. Только боль, смерть и отчаяние. Я шла в сторону гостиницы по щиколотку в воде, затопившей город.

Хроника пятницы 3 сентября 2004 года:

11:15 Александр Дзасохов сообщает, что в школе может быть 900 заложников.

11:40 Оперативный штаб договаривается с бандитами об эвакуации с территории школы убитых спасателями МЧС.

13:03–13:05 Сотрудники «Центроспаса» подходят к школе. В здании слышны два взрыва. Начинается перестрелка. От школы бегут заложники.

13:18 Идет бой. Часть крыши над спортзалом рушится. Европейские телекомпании начинают прямую трансляцию. На кадрах видно, что многие заложники ранены.

13:35 Оперативный штаб сообщает, что боевики открыли огонь по заложникам, после чего спецназ «начал действовать в соответствии с обстановкой».

13:50 Начинается стихийная эвакуация раненых. Боевики ведут плотный огонь. Спортзал горит. В школе раздаются взрывы. На окнах спортзала стоят дети, террористы ведут огонь, прикрываясь ими.

14:25 Объявлено, что спецподразделения «контролируют все помещения школы», но стрельба продолжается, здание горит.

15:20 Пожарные расчеты начинают тушить пожар.

15:30 Военные зачищают жилые кварталы.

16:17 В здание школы входят спасатели и врачи, начинают эвакуацию оставшихся заложников и тушение пожара. Все еще раздаются выстрелы.

16:57 Телекомпания CNN сообщает, что внутри спортзала – не менее 100 погибших заложников.

18:47 Вновь стреляют. Появляется информация, что в подвале школы отстреливается боевик. Продолжается перестрелка в ближайших районах города.

19:22 Советник президента Асланбек Аслаханов сообщает, что в школе было до 1200 заложников, погибших может быть «значительно больше, чем 150». Это первая правдивая информация о численности заложников за трое суток.

22:25 Командование 58-й армии сообщает, что все террористы убиты или взяты в плен.

Мне разрешили уехать. 4 сентября в Беслан собирался Владимир Путин, с ним летел наш журналист Андрей Колесников.

Здание школы вечером после штурма

Утром 4 сентября я ехала в такси через центр города. Вся площадь перед Домом культуры была покрыта черными полиэтиленовыми мешками. Эти мешки лежали рядами. Между рядов ходили черные женщины. Шатаясь, приподнимали края полиэтилена, смотрели. Кричали. Плакали. Падали. Уходили. Я опустила голову, вжав ее в колени. Это последняя картина тех ветхозаветных дней в моей голове.

В школе № 1 находилось 1127 заложников.

В общей сложности в бесланском теракте погибло 333 человека. Среди них 186 детей, 10 бойцов спецназа «Альфа» и «Вымпел», 2 офицера МЧС. Около 800 человек получили ранения, из них около 500 – дети.

43 % ранений заложников носили характер минно-взрывных^[15].

Из 186 погибших детей 7 умерли в лечебных учреждениях. Всего в лечебных учреждениях умерли 19 бывших заложников. 1 августа 2005 года дома от ранее полученных ранений скончался один человек. В результате теракта 16 детей стали круглыми сиротами.

Скажу честно, я сбежала. От этого, такого большого, горя, которое, казалось, засосет меня и никогда не выпустит. Я хотела вырваться из липкого, душного кокона, опутавшего мой мозг и лишившего выбора, инициативы, способности думать. Ни одной мысли не было в моей голове, только ощущение, что больше ни в чем нет смысла. Как будто все мое существо утекло в ноги и работало на одну задачу – бежать. Через пару дней, которых я совсем не помню, меня отправили на море. Я не сопротивлялась, не радовалась, сухие глаза, внутри пусто. Я сидела в номере и смотрела в стену или спала. Кажется, на второй день мне позвонил главред журнала «Власть» Максим Ковальский. И попросил написать о том, что произошло в Беслане. Журнал сдавался через сутки, времени было мало. Я села за стол, открыла компьютер и набрала первую строчку. Меня накрыло истерической волной, я прорыдала весь вечер перед компьютером, не в силах остановить ни слез, ни слов. Много лет я не могла простить себя за то, что уехала оттуда так рано. Я могла сбежать, а они не могли.

Глава 2. Смерть после смерти

Четыре пирога

Я возвращаюсь в Беслан через 40 дней. Еще не всех погибших идентифицировали. В Ростовской судебно-медицинской лаборатории № 124 до сих пор не опознаны останки 14 человек. Родственники не могут найти тех, кто сидел в левой части спортзала под баскетбольным кольцом – там был первый взрыв. Иногда к людям, уже получившим страшную весть из лаборатории и похоронившим близкого человека, снова приходят извещения. От этого здесь впадают в ужас: «Что это значит? Эксперты ошиблись? Или не все части тел сразу идентифицировали?» Рассказывают случаи, когда семье, похоронившей ребенка, привозили его руку или другую часть тела. И тогда похороны повторялись.

Люди здесь изменились. Стали тоньше, прозрачнее. В Беслане очень тихо. Наверное, так бывает, когда в городе перестают разговаривать все жители.

Город проводит поминки. Вместе с завучем школы № 1 Людмилой Коковой я иду в дом к Кусовым^[16]. Мария Кусова работала завхозом учебно-производственного комбината, где старшеклассники получали начальную профессиональную подготовку. В каждом втором дворе, закрытом пятиэтажками от внешнего мира, развернуты палатки. В них сидят и стоят мужчины. Женщин приглашают домой к семье погибшего – во-первых, там теплее, во-вторых, так положено, в Осетии мужчины на поминках сидят отдельно от женщин.

Людмила Кокова вспоминает своих учеников и школу, которой больше нет. Она проработала в ней почти 40 лет. Ее ученицы вырастали, становились педагогами и приходили к ней работать. Многих она уже никогда не увидит. Восемнадцать учителей погибли. Пять – из начальной школы. Почти восемьдесят детей из начальной школы не выжили в теракте. Людмила поначалу не понимала, почему столько первоклассников погибло, а потом поняла: «Они маленькие были, перелезть через подоконник спортзала не могли. Многие там и остались».

1 сентября она не пошла в школу. В середине августа от инсульта умер ее муж, заведующий районо. Она отправляла свою дочь – школьного психолога – на школьную линейку, но и дочь не пошла. Они еще не отметили сороковины после смерти отца и мужа, настроения идти на праздничную линейку не было.

Накануне теракта Людмила увидела во сне умершего мужа, который упрекал ее в том, что она посылает дочь в школу. Теперь она думает, что муж ее предостерегал. Другой сон ей пересказала родственница – она увидела погибших учителей и Кокова, и они ей сказали, что там у них тоже школа, а директор в ней Коков. И дети ходят в эту школу – должны же дети учиться. Я молча иду рядом с Людмилой и думаю о том, что ее муж, наверное, был хорошим человеком.

«Мы тут все теперь пересказываем друг другу сны, – задумчиво говорит завуч. – Такое чувство, что вообще это все – один длинный сон».

Учителя каждый день обходят десятки семей. В каждом доме плачут, и учителя плачут тоже. Им всем нужно лечиться, нужна хорошая психотерапия. Но они говорят, что им легче, чем остальным. Невыносимо только в домах, где погибли их ученики. Тяжело смотреть в глаза родителям и чувствовать себя виноватыми в том, что остались живы.

В доме у Кусовых много людей. 1 сентября Мария Кусова повела в школу своего внука. Ее сын Владимир вспоминает, что мать всегда водила в школу всех своих внуков. У самого Володи дети маленькие. Он – бывший сотрудник МВД, ушел в отставку по инвалидности. Все три дня он провел у школы вместе с братьями и ополченцами. Помнит, как 2 сентября приехал спецназ «Альфы». Никто не ждал взрывов, говорит Володя. После того как 3 сентября в 13:15 в школе раздались взрывы, спецназ побежал прямо к школе, не прикрываясь, потому что из окон спортзала, прямо под пули, выпрыгивали раздетые дети. Выпрыгивали – и разбегались, «как муравьишки». Многие маленькие бросались к крану, из которого шла вода. Этот кран был напротив школы, и бежали к нему под огнем. Не все успели напиться.

У Володи в глазах стоят слезы. «И эти ребята, альфовцы, отвлекли огонь на себя, – продолжает он. – Они шли без всякого прикрытия прямо на огонь». Поэтому так много погибших. Спецназовец Андрей Туркин накрыл собой гранату, брошенную боевиками. Погиб, но спас сидевших рядом детей. Погиб полковник Разумовский, первым бросившийся в школу. Вслед за спецназом к школе побежали ополченцы: хватали бегущих детей, уносили в безопасное место. «Я вынес третьего ребенка, когда мне крикнули, что моего племянника положили в машину, он ранен. Там нельзя было искать своих, а мимо чужих проходить. Хватали всех. А потом школа загорелась». По его словам, боевики заняли оборону на втором этаже школы и вели оттуда огонь.

Когда все закончилось, Володя с братьями стали искать мать. Ее нигде не было. Они объездили больницы и морги, опрашивали свидетелей. Кто-то вспомнил, что в спортзале Мария всегда находилась рядом с детьми – отвлекала их от страшного, рассказывала истории. После первого взрыва, раненная в живот, она подтащила внука к окну и перебросила его на улицу. А сама осталась внутри.

Сыновья искали мать три недели. От многих заложников почти ничего не осталось после пожара. Спустя три недели, 29 сентября, Кусовы получили из ростовской лаборатории известие: Марию идентифицировали.

«Мы выехали в Ростов, в морге нам показали мать. Я сказал, что это не она. Тело было изуродовано, сожжено, – голос Володи срывается. – Половины головы не было. И рядом лежала половина чьей-то головы с белыми волосами. Я не верил. Но нам показали данные экспертизы». Тело Марии забрали домой. Ее похоронили в Беслане 1 октября.

Мы заходим в комнату, где лежат вещи Марии Кусовой и у стены стоит ее портрет. Володя едва сдерживает слезы. Сюда приходят женщины, обнимают родственников Марии, плачут вместе с ними. На столе – четыре осетинских пирога. Так положено по осетинскому поминальному обычаю.

В комнату заходит женщина в черном, Фатима Мамаева. Ее дочь, восьмиклассница Сабина, была в школе. 3 сентября телекамера сняла, как раненую девочку погрузили в машину. А может быть, это была не Сабина, но очень похожая на нее девочка. Фатима искала дочь повсюду. Почти 40 дней. Она думала, что девочка лежит без сознания в больнице и врачи не могут узнать ее имя. Мамаевым предлагали сдать анализ ДНК, но Фатима отказалась. Муж Константин тоже отказывался, не верил, что дочери больше нет. Потом согласился сдать кровь. Три дня назад они получили из ростовской лаборатории извещение о том, что их дочь идентифицирована.

Фатима дотрагивается рукой до портрета Марии и сквозь слезы что-то говорит по-осетински. Как будто о чем-то просит ее. Женщины в комнате рыдают.

Мне тихо поясняют, что Фатима попросила Марию быть рядом с Сабиной – она ведь была ее ученицей. «Не оставляй ее там, она еще маленькая», – сказала Фатима Марии.

Я выхожу во двор. Люди все идут, попрощаться с Марией хотят многие – ее здесь любили.

Установлены причины смерти 215 погибших: от огнестрельных пулевых ранений – 51 человек; от осколочных ранений – 150 человек; от повреждений тупыми предметами – 4 человека; от термических ожогов – 10 человек.

Причина смерти 116 человек не установлена из-за посмертного поражения тел открытым пламенем вплоть до полного обугливания.

В результате проведенных молекулярно-генетических экспертиз специалистами 124-й центральной лаборатории медико-криминалистических исследований Минобороны РФ идентифицировано 83 человека – 21 взрослый и 62 ребенка. Проведена дополнительно генотипическая идентификация еще 6 детских тел после эксгумации. На 14 апреля 2005 года неопознанных тел не осталось^[17].

Через несколько дней после штурма

40 дней. Могила четырехлетней Рады Салказановой, погибшей в школе

Сентябрь 2004-го, спортзал школы. Родственники и друзья жертв до сих пор приносят сюда воду – которой так не хватало заложникам

Стихийный мемориал в память погибших в теракте мужчин. Сентябрь 2004-го.

До середины 2011 года школа № 1 стояла заброшенной

После освобождения школы близкие пропавших без вести заложников продолжали их поиски

Георгий

На сороковой день я хожу из дома в дом и слушаю людей. Тех, кто хочет говорить. Кому от этого хоть немного легче. В остром горе люди либо закрываются от мира, либо, наоборот, выплескивают в него свою боль. Вторым можно помочь – выслушать, обнять, поддержать, поплакать вместе. Как помочь первым, я не знаю. Они кричат внутрь себя, и в крике этом столько ужаса, гнева, боли и страха, что он выжигает душу. Им нужна помощь в первую очередь. Но помощи нет.

Ровно через 40 дней после теракта Людмила Кокова получила указание от райотдела образования переводить учителей и детей в школу № 6 и начинать учебный год. Никто здесь не представляет, как заставить детей снова пойти в школу. Депутат народного собрания Правобережного района Виссарион Асеев недоумевает: «Какая школа? Люди пережили такую трагедию, их надо в санаториях лечить, психологическую помощь оказывать. А вся наша психологическая помощь сводится к кабинету на третьем этаже городской поликлиники. Там сидят два психолога. И еще рядом баптистская церковь открыла свой филиал».

Асеев был ранен 1 сентября – пуля, прилетевшая со стороны школы, задела лицо. Выйдя из больницы с заплывшим глазом, 3 сентября он помогал вытаскивать раненых из школы. День 1 сентября хорошо помнит. Помнит отчаяние и злость, которые его охватили: «Когда выстрелы раздались у школы, я побежал туда вместе с милиционерами. Но там уже дети в окнах стояли. Никто не знал, что делать. Не было никакой команды, никакого руководителя. У нас по одному рожку к автоматам было. Если бы рядом было подразделение в 30–40 человек, обученное, грамотное, мы бы в первый же час освободили школу. Они же не сразу зал заминировали. Когда подъехал наш владикавказский ОМОН, у них был один бронежилет на двоих. И никаких средств наблюдения. Почему только в Москве должна быть „Альфа“? Почему у нас нет такого спецподразделения?»

К штурму 3 сентября никто не был готов, говорит Виссарион: «Никакого руководства не было. Спасали как могли. Больница не была готова. Железнодорожный переезд был на ремонте, и людей пришлось везти в больницы в объезд. Один наш парень погиб, Хазби Дзагоев. У него в школе никого не было, он бросился туда людей спасать. Погиб, а у него осталось трое детей. Простой русский бардак».

В этот день я слышу так много историй чужих жизней, оборвавшихся в первые дни сентября. Всего несколько предложений, сказанных о погибших, – а в них целая жизнь.

Эмма Караева, учительница начальных классов, пришла в школу с дочерью Кариной. Эмма недавно вышла замуж второй раз, мужа очень любила. После взрыва к ней подползли знакомые и спросили: «Что ты лежишь? Беги!» Перевернули, а в груди у нее дыра. Не спасли. Карина тоже погибла.

Светлана и Вадим Дауровы пришли в школу с дочерью Алиной. С собой взяли двухлетнего Георгия и бабушку. Выжили только Светлана и Алина, были ранены. Фотография маленького белокурого Георгия не выходит у меня из головы много лет. Когда я сдала материал о событиях в Беслане в журнал «Коммерсантъ-Власть», редактор выбрал к нему фотографии, и один кадр был с похорон белокурого малыша. Вскоре мы получили письмо из Петербурга, в котором нас просили прислать какие-нибудь реквизиты семьи Георгия, чтобы ей помочь. В Беслане я решила разыскать родных ребенка. Фотографию быстро опознали, Беслан – город маленький. «Это Дауровы, – сказала мне школьный психолог Лариса Кокова. – Их девочка Алена – моя ученица. Она ранена. В Москве сейчас».

Я нашла двор, в котором живут Дауровы. Здесь тоже стояла палатка, проводили поминки. Какой-то парень молча показал мне на подъезд. Дома никого не было.

– Кого-то ищете? – вежливо спрашивает мужчина в дубленке и черной кепке.

– Дауровых. Вот, – и я показываю фото. – Мне надо найти их, я журналист.

Мужчина куда-то звонит по мобильному и говорит: «Сейчас Руслан подъедет. У них больше некому».

Мужчину зовут Маирбек Туаев. Пока мы ждем Руслана, он рассматривает фотографию.

– Да, это Георгий, ему два года было. Они тут семьей жили: Вадим, Света, двое детей и мать Вадима. Жену он привез из Саратова, кажется.

Маирбек рассказывает, что Вадим погиб не в школе – он был в гараже у дома и, услышав выстрелы, бросился к школе, но его встретили выстрелом в грудь. Раненого Вадима подтащили мальчишки к подъезду, в котором я сейчас разговариваю с Маирбеком. «У него была вот такая рана в груди, он уже никакой был, – говорит мой собеседник. – Без сознания. Я стал набирать скорую, милицию, пожарных, хоть кого-то, но трубки никто не брал. Звонил минут 15 или больше, но там как будто все вымерло. Мы затащили Вадима в подъезд, потому что двор уже простреливался. Я сказал пацанам прижать к его ране тряпку, чтобы кровь не вытекала, а сам побежал к школе».

По словам Маирбека, скорая забрала Вадима только через несколько часов. Он пролежал сутки без сознания, а 3 сентября умер, почти одновременно со своим сынишкой и матерью, погибшими в школе.

В подъезд заходят мужчины, обнимают Маирбека.

– Проходите, я сейчас, – говорит входящим мой собеседник, указывая рукой на свою квартиру. Проводит рукой по выбритому лицу. – Только сегодня побрился.

Я вдруг догадываюсь.

– Маирбек, у вас тоже в школе кто-то погиб?

– Дочь. У меня двойняшки. Теперь одна осталась.

В подъезд заходит Руслан Дауров, родной брат погибшего Вадима. В один день он потерял мать, брата и племянника.

Он внимательно меня слушает и говорит, что благодарен людям, которые так поддерживают Беслан. От знания, что чужие люди из далекого Петербурга хотят поддержать семью маленького Георгия, взгляд Руслана теплеет.

Светлана

Я встречаюсь со своим однокурсником Артуром^[18]. У него в школе погибла двоюродная сестра Светлана Кантемирова. Она преподавала английский язык в школе № 1. Летом к ней приехала из Петербурга пятилетняя племянница Алана, и 1 сентября Света взяла ее с собой в школу. В захваченной школе Светлана не отпускала племянницу ни на шаг, все время успокаивая девочку. После взрыва она выбросила Алану в окно спортзала. Это спасло ребенка, а Света погибла.

Поиски ее тела стали тяжелым испытанием для семьи. «Мы не могли ее найти и сначала думали, что она в больнице, – вспоминал Артур. – 4 сентября приехали в морг, в бюро судмедэкспертизы. Там стояло уже человек 500, родственники заложников. Милиция взяла в оцепление морг, и никого сначала не пускали. Потом стали пускать дозированно, была давка».

Первым в морг попал дядя, он позвонил Артуру и сказал, что нашел Светлану: «Никому не говори, приходите с братом».

«Мы пришли. Там лежало 18 тел. На ней была бирка – Адырхаева. Я дяде говорю, что фамилия другая, а он мне: „Очень похожа“. Она и правда похожа была. Она почти целая была, не обгорела. А я смотрел и не мог понять, она или не она. После смерти, оказывается, люди сильно меняются. И все становятся чем-то похожи. Или просто не хочешь признаться себе, что это близкий человек и его больше нет. Мы не могли понять, она это или нет. Позвонили старшему брату. Он сразу зашел и сказал, что не она, что у этой женщины волосы крашеные. И я тогда сразу понял, что не она».

Они вернулись в морг вечером, когда оттуда позвонили другие родственники Светланы. «Братья сказали: там есть похожее тело, но совсем обугленное. Один брат отказался туда заходить. Мы зашли. Кто-то из родственников ее опознал – по прикусу зубов. Лицо у нее было черное, все черное. Я ни за что ее не узнал бы».

Артур рассказывает мне о событиях 40-дневной давности и кажется спокойным. Он вообще очень спокойный. Иногда голос его немного дрожит. То, что он рассказывает дальше, вызывает у меня недоумение.

«Это было уже поздно вечером, когда мы ее опознали. У морга возле будки „Ритуальные услуги“ шла торговля гробами. Гробы, которые в мастерской делали по 3,5 тысячи рублей, здесь продавали по 6 тысяч. В обычные дни тут всегда так, но в этот день я не понимал, почему так. Подошел милиционер, сказал им, чтобы уходили. Они ушли. Нам надо было забирать тело Светланы домой, но для этого нужно было завернуть его в полиэтилен – просто так ведь не повезешь. Там многим нужен был полиэтилен, потому что целых тел было мало. Но найти его было невозможно, к девяти часам вечера все магазины были закрыты.

В тот день самым большим дефицитом в городе были полиэтилен и детские гробы. Мы объездили все, а потом я вспомнил, что у меня в гараже есть пленка. Поехал, отмотал метров 20, привез, мы ее завернули. Полиэтилен я еще кому-то дал.

Потом поехали за гробом, купили гроб. Рядом со мной стоял какой-то человек, он просил детский гроб за любые деньги. Гробовщик говорил, что не может сделать, потому что не успевает. Слишком много заказов. А этот человек сказал: „Ты пойми, у меня для жены есть гроб, а для дочери нет. А завтра похороны. Как я их отдельно хоронить буду?“ И тогда гробовщик сказал, что сделает».

Артур плохо помнит себя в тот день. Все, что тогда с ним было, до сих пор кажется ему ночным кошмаром.

«Я, помню, выпил тогда водки, но на меня вообще не подействовало. Вернулся в морг. Зашел и вижу: стоит женщина над ребенком мертвым и расчесывает его. Как живого. И плачет».

Он помнит, как в морг пришли новые люди, чтобы опознавать, и перед ними раскрыли черные целлофановые мешки, и то, что лежало внутри, невозможно было опознать.

Помнит санитарок из морга, женщин – они сначала казались ему монстрами, привыкшими к смерти. И вдруг он заметил, что у них красные глаза. Одна из санитарок заворачивала в целлофан детские останки, и, пока заворачивала, по ее лицу текли слезы.

Еще он помнит, как люди выходили из морга и падали без сознания. Рядом дежурили бригады скорой помощи, они откачивали тех, чей организм отказывался принимать происходящее.

«Я тогда не мог понять, где я нахожусь, что происходит, – задумчиво говорит Артур. – Но когда говорили, что надо целлофан, надо гроб, во мне что-то срабатывало, включалось».

А потом были похороны. 6 сентября родственники Светланы везли ее тело на кладбище три с половиной часа. Обычно дорога туда занимает 10 минут. «На той дороге было что-то ужасное, – вспоминает Артур. – Везли гробов сто, с каждым гробом своя колонна, минимум 10–15 машин с родственниками». Шел сильный ливень, он размывал землю. На кладбище были выкопаны могилы, но земли рядом с ними не было – ее размыл дождь, и забрасывать гробы было нечем. Стали копать – земля липла к лопате, ее приходилось отдирать чем придется. Артур говорит, что время тогда остановилось – бесконечное выкапывание земли и забрасывание ее в могилу. Землю переносили с других участков за кладбищем. Люди были мокрые и черные от земли. «Земля не принимала гробы, – говорит Артур. – Отказывалась принимать».

В то время, когда семья Светланы Кантемировой искала землю для ее могилы, недалеко от кладбища проходил митинг. «Я не сразу понял, что это. Увидел Дзасохова в белой рубашке. То есть он был в темном костюме, но бросался в глаза этот белый воротничок. Они казались как будто из другого мира».

Володя

В эти траурные дни в нескольких российских СМИ появилась информация, что осетины собираются мстить ингушам за Беслан – сразу после окончания сороковин. Во Владикавказе неспокойно. Какие-то горячие головы зовут людей на улицы. Кровь Беслана не дает им спать, есть, жить. Вся республиканская милиция и военные работают в режиме усиления. Владикавказ наводнен военной техникой.

Между осетинами и ингушами – давний, нерешенный, земельный спор, который уже приводил к вооруженным конфликтам. Удар по Беслану многие в Осетии восприняли как атаку со стороны Ингушетии: террористы пришли со своей нелегальной базы, расположенной в ингушском лесу, в самой банде было много этнических ингушей. Официальные власти транслируют, что терроризм не имеет национальности. Что среди террористов были представители разных национальностей, и ингуши тоже страдают от банд на своей территории. По сути, они правы. Терроризм появился на Кавказе не потому, что какая-то народность его растила и лелеяла. Во всем мире он стал разрастаться в результате укрепления радикальных исламистских группировок и идеологии халифата, но в России к этой причине добавилась еще одна – недальновидные, несистемные, безответственные действия федеральной власти в регионе. Каждый раз со сменой власти в Москве менялась и тактика действий Кремля в Чечне – в зависимости от сиюминутных настроений и потребностей властей, от их ожиданий и расчетов. Партии войны и мира в Кремле воевали друг с другом, политики удовлетворяли свои амбиции, то обещая суверенитеты, то вводя войска за сепаратизм, Кавказ раздирали на кровоточащие куски, и кровь эта была человеческой.

В октябре 2004-го осетино-ингушский конфликт мог полыхнуть с новой силой. Люди вспыхивали от одного неосторожного слова. Осетинская молодежь рвалась в сторону административной границы. Однажды толпу мужчин, вышедших из Владикавказа в сторону Ингушетии, развернули военные. Владикавказ был наводнен военной техникой.

Только в Беслане стояла мертвая тишина. Беслан жил отрешенной жизнью. «Они никому не собираются мстить, – сказал мне Артур о своих родных. – Никто не говорит о мести. Не до этого нам всем сейчас. Посмотри на них, они едва живы. Люди должны пережить свое горе, сжиться с ним». Я чувствовала: так и есть. Люди, пережившие смерть, не станут приносить ее другим. Если они люди.

В администрации района тихо. Глава Владимир Ходов справляет поминки по своему внуку Володе. В кроватку к Володе положили его любимые игрушки и сказали, что больше в эту кроватку Володя никогда не ляжет.

А в администрации осталась секретарь Руфина. За один день она побывала на поминках в четырех домах. В школе погибли ее соседка Анна Цахилова с мужем Юрой. Ее дочь и мать выжили. «Юрика сразу похоронили, а сегодня хотели справлять сороковины. И вот сегодня пришла бумага из Ростова, опознали Анну. Она все это время там пробыла, 40 дней». Теперь Анну похоронят рядом с мужем. Их дочь осталась сиротой, бабушка оформляет опеку.

Руфина вздыхает, предлагает мне чай. «Я на работе была 1 сентября, – вспоминает. – Услышала такие щелчки странные. Смотрю в окно и вижу: от школы поднялась целая стая птиц. Очень много голубей. Теперь я это вспоминаю. У меня так много знакомых пострадало. И у меня не укладывается в голове – за что это нам?»

Я смотрю на темноволосую женщину с уставшим лицом и покрасневшими глазами. Работа в районной администрации, дом, семья, приусадебное хозяйство. Скромное платье, аккуратная прическа. Весь ее мир разрушился в один день. Она никогда не думала, что окажется на войне. «Я всегда боялась войны, – говорит Руфина. – Но война не так страшна, как то, что случилось в Беслане. Думаю, самое страшное в жизни я уже видела».

Я спрашиваю про возможные беспорядки, и она уверенно отвечает, что осетины – миролюбивый народ. «В старину, конечно, кровная месть была. Когда я была маленькой, семья убийцы просила прощения у семьи погибшего на коленях. И их прощали. Но уже давно этого нет. Кровь за кровь – это не про нас».

На следующий день я встретилась с Владимиром Ходовым, в эти дни он приходил на работу по вечерам, а в остальное время обходил дома, где поминали погибших заложников. Надо было обойти весь город, и Ходов ходил в чужие дома всю неделю. В день – 12–15 домов. В Осетии так принято.

В его дом тоже приходили. В школе № 1 были его невестка и трое внуков. «Володя погиб, ему десять лет было, – говорит Ходов, доставая сигареты из кармана. – Среднему внуку восемь. Первые три дня после спасения он боялся во двор выйти. Я его спрашиваю: „Что там было?“ А он: „Там дядька сказал, что убьет нас“. Я отвез его во Владикавказ к родным, и там он вышел на улицу. А сюда вернулись – снова спрятался дома. В этом году не отправлю его в школу».

Мы сидим в его кабинете – именно это помещение отдали под оперативный штаб 1 сентября. Тогда главой администрации был Борис Уртаев, а Ходов – его замом. Уртаев после теракта ушел в отставку.

Ходов закуривает и неожиданно меня спрашивает, почему в Беслане в эти дни так много журналистов: целые бригады со штативами. «Сорок дней – это такой семейный обряд, это же не праздник, у нас не принято митинговать в эти дни. Мне сегодня звонят с радиостанций, из газет, из Москвы, спрашивают, пойдут ли осетины на ингушей. Откуда это все идет, скажите хоть вы мне. У меня такое чувство, что кому-то очень надо, чтобы тут снова была война. Чтобы кто-то выстрелил».

В дверях кабинета появляется Руслан Дауров, дядя светловолосого мальчика Георгия, убитого 3 сентября в бесланской школе. «Проходи», – кивает ему Владимир Ходов. Руслан садится напротив меня, свет из окна падает на его лицо: оно кажется серым, а глаза – воспаленными.

– Вот скажи, пойдут осетины на ингушей или нет? – спрашивает Ходов.

– Пойдут или нет? – переспрашивает Руслан, нахмурившись. – А смысл? Чтобы еще несколько семей ворота открыли?

В Осетии говорят, что ворота открывают, когда в дом привозят покойника.

– Мой внук прострелен пулями, – Ходов смотрит мне в глаза, сигарета в его руке забыта, пепел падает на стол. – Был живой, веселый мальчик, бегал по улице, играл в игрушки. Его больше нет. Вы думаете, он был для меня лишним? Каждый из нас хочет отомстить за своих родных. Разобраться. Но мы понимаем, к чему это приведет. Мы законопослушные люди. Осетины всегда такими были.

Он говорит, что террористы выбрали Беслан, потому что хотели внести раскол между осетинами и ингушами, посеять войну на Кавказе, и если война начнется, их цель будет достигнута. И Осетия должна держать себя в руках. Как форпост мира.