Текст книги "Форпост. Беслан и его заложники"

Автор книги: Ольга Алленова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

И еще он говорит, что Беслан «ждет выводов».

– Мы будем ждать, что нам скажут официальные власти. Будем ждать результатов расследования. Ждать, когда глава государства скажет нам, почему это произошло и кто виноват. Надо дождаться.

– А если не скажет?

– Тогда мы потеряем веру в нашу власть. – Ходов встает из-за стола и начинает ходить по кабинету. – Беслан интересует, как это стало возможным и кто должен понести за это ответственность. Мы верим, что власть накажет виновных. Мы не жаждем крови. Мы просто хотим знать, что виновные наказаны и приняты меры, чтобы такое не повторилось. Нам нужна правда.

Мне совсем не хочется донимать Ходова вопросами, я вижу, что он устал. Но ему нужно высказаться, это очевидно. Каждый день он задает себе вопрос, как террористы смогли захватить школу. Каждый день его спрашивают об этом люди. На улице. Дома. На работе. У него нет ответа на их вопросы. У него много своих вопросов к властям. «Я знаю, что всегда, во всех трагедиях виновато разгильдяйство, но мне этой причины мало, – Ходов садится и закуривает новую сигарету. – Следствие должно определить причины. Еще хочу знать: почему с 1 по 3 сентября руководство страны не обратило на нас внимания? Почему сюда не приехало ни одно ответственное лицо из Москвы? Я вот тут сидел все время, – показывает он рукой на свой стул, – а за соседним столом, вон там, сидел Дзасохов. Я видел тут наших министров, но я не видел ни главы государства, ни директора ФСБ».

У него есть вопросы и к соседям по административной границе – почему к школе не пришли муллы, имамы, старейшины? Почему не привели жен террористов, чтобы они их остановили?

Я говорю, что это вряд ли помогло бы. Ходов горячится: нужно было испробовать все.

– Мы бы их пропустили. Они могли остановить эту бойню. Я слышал, как Дзасохов звонил Закаеву, звонил представителю Масхадова в Баку. Просил спасти детей. Говорил: «Мы окружим ваших людей живым щитом, мы дадим им уйти, я клянусь всем святым, что у меня есть». Я уверен, что мы их выпустили бы, если бы они откликнулись.

– Никто бы их не тронул, – кивает Руслан Дауров, хмуро глядя в стол.

– Мы на все были готовы, – продолжает Ходов. – Мы дали бы им любые гарантии. Мы могли всё, потому что оцепление было наше, в нем парни наши стояли. Но эти представители Масхадова говорили, что перезвонят нам, и не перезванивали. А потом им нельзя было дозвониться.

Он закрывает глаза и откидывается на спинку кресла. Какое-то время мы молча сидим за столом. Темнеет. Мне кажется, каждый из них вспоминает то, что уже никогда не забыть.

– Знаете, это мой любимый внук был, – тихо говорит Ходов. – Его в мою честь Володей назвали. У меня все это время такой комок вот тут стоит, – он дотрагивается до груди. – Но я уже потихоньку отхожу. Работа помогает. Жатва у нас. Отопительный сезон. Школу новую надо строить.

Город ангелов и белых птиц

Сороковины продолжаются, я иду в школу № 1. В руины, которые от нее остались. Темно-красный неровный кирпич, опаленный пожаром. Черный выжженный пол спортзала. Горы букетов. Сотни детских игрушек. Бутылки с водой, спрайтом, пепси-колой. Шоколадки. Печенье. То, что любят дети. Священник говорит о вечном покое, памяти и Царстве Небесном. Ветер свободно залетает в окна, в которых во время штурма стояли дети и через которые дети убегали. Ветер теребит платки темных женщин, стоящих перед священником, но не задувает свечи. Свечи – на полу, в руках, у стен. На стену кто-то прибил большое деревянное распятие. Символ жертвы и символ прощения. Лица у женщин освещены мягким восковым пламенем и кажутся иконами. В них много знания о боли и страдании. Дождь падает на эти лица, и не ясно, где дождь, а где слезы. Здесь, в этом спортзале, я четко понимаю, что войны не будет. Никто ни на кого не пойдет. Потому что эти люди совершили здесь еще один подвиг.

Не знаю точно, чья заслуга в том, что людей, обезумевших от горя, остановили. Что число жертв бесланского теракта не выросло в десятки раз. Что новые семьи не открыли ворота своих домов. Я думаю, что это заслуга жителей Беслана. Матерей, отцов, братьев и сестер тех, кто погиб. Я не видела в них ненависти. И не видела ее никогда потом. Это был уже другой, новозаветный, Беслан.

Новое бесланское кладбище образовалось в сентябре 2004 года за несколько дней. 300 свежих могил – за несколько дней. Столько людей в этом городе никогда не умирало.

Люди в трауре идут по кладбищу – молча, опустив головы, изредка останавливаясь перед могилами и всматриваясь в фотографии погибших. Мужчины небритые, потому что так положено до истечения 40 дней. Женщины с черными лицами. Никто не замечает холодного ветра. На надгробных крестах повязаны черные платки, они развеваются на ветру, как черные вороны.

Я иду мимо могил. Вот похоронены брат с сестрой – их могилы рядом. Вот мать и трое детей. Тотиевых похоронено шестеро. Хузмиевых двое – Алан и Стелла. На могиле у Алана лежит плюшевая желтая улитка. У Стеллы – серый медвежонок.

Аслана и Сослана Токмаевых назвали в честь героев осетинского фольклора – богатырей. Их мама Лена Бероева стоит над могилами детей. Когда мальчики были маленькие, Лена разошлась с мужем. Детей воспитывала сама, помогала бабушка. 1 сентября Лена не смогла отпроситься из парикмахерской, где работала, и мальчики ушли в школу с бабушкой. Бабушка после ранения выжила. А мальчиков больше нет. Лена ни с кем не разговаривает. Ее историю рассказывают другие. Она молча стоит у могил своих богатырей. Она приходит сюда каждый день. На крестах повязаны черные платки. Лена не плачет. Плачут те, кто еще жив.

Лидия Урманова похоронила шестерых.

В школу 1 сентября пришли ее младший сын Алан с женой Натальей и 10-летней дочкой Марией, старший сын Сергей с женой Ритой и 7-летней дочкой Залиной, а также дочь Лариса Урманова-Рудик с двумя детьми – 14-летней Юлей и 12-летней Яной. 8 детей и внуков Лидии стали заложниками. Погибли дочь Лариса, жена старшего сына Рита и все дети в этой семье. Жена Алана Наталья, получившая сильные ожоги, спустя год после теракта все еще находилась на лечении в Москве.

Из показаний потерпевшей Лидии Урмановой:

– Я осталась на сегодняшний день одна в доме. Сын младший находится около жены в Москве. Я осталась одна. Что еще можно сказать? Этот сын, который из депрессии никак не может выйти, старший. Все, внуков нет. Все 4 внучки погибли. Дочь погибла. Кулаев, я могу у тебя спросить, как мне дальше жить? Скажи, пожалуйста. Тебе не больно это? Внучка моя, дочери дочь, у нее был сахарный диабет, она умирала без воды. Она на вторые сутки умерла^[19].

На соседних могилах священники отслужили молебен. Стало холоднее, дождь усилился. Другой погоды в эти дни не могло быть.

Здесь я знакомлюсь с Сусанной Дудиевой. Мне кажется, я помню ее лицо, в те первые дни сентября она была среди самых активных матерей. В школе у Сусанны погиб сын Заур. Дочь Зарина была ранена, выжила. У Сусанны потемневшее лицо и огромные, прожигающие душу глаза, в которых столько горя, что, кажется, оно сейчас испепелит все, что вокруг. Рядом с Сусанной – Рита Сидакова. Тонкая высокая женщина с бледным лицом и большими заплаканными глазами. Рита жила вдвоем с дочерью Аллой. Алла погибла. У Риты никого не осталось. Алла и Заур похоронены рядом, потому что они родственники. Вместе не так страшно.

Сусанна Дудиева, руководитель общественного комитета «Матери Беслана»

Рита стоит, закрыв глаза, ветер нещадно бьет ее по лицу, рукам, теребит пальто, так что Рита как будто качается, – но она открывает глаза и безнадежно смотрит в небо. По ее щекам снова текут слезы. Я не знаю, как она стоит на ногах. Мне кажется, в ней совсем не осталось жизни.

Рита Сидакова в зале суда во время процесса над Кулаевым, 2005 год

Из опроса потерпевшей Риты Сидаковой:

– Какой состав вашей семьи был?

– Вся моя семья – это были я и моя дочь. Дудиева Алла, моя дочка, 95 года рождения. […]

– В какую школу ходила Алла?

– В первую школу Беслана. Потому что я сама эту школу заканчивала в свое время. Я любила эту школу и решила и свою девочку отдать в эту школу.

– В какой класс она ходила?

– Она перешла в 4 класс.

– 1 сентября 2004 года она сама пошла в школу или с вами?

– 1 сентября 2004 года в 7:30 утра я ушла на работу. Я работала, и мой рабочий день начинался с 8 часов утра. […]

– А дочь? […]

– Она пошла к 9 часам, потому, что около 9 часов я была на работе и позвонила с работы. Но ее не было. Она поднялась к соседям на 5 этаж, к Дзгоевым, у них 2 девочки были ее подружками. Они втроем потом спустились и в начале 9 они уже пошли в школу. Все девочки, всей стаей девочки дома 39 и 37 ушли в школу. Были очень нарядными и счастливыми. И, к сожалению, больше они не вернулись.

– Скажите, дочь, я понимаю, вы хоронили, вы наверняка видели, какие были повреждения на вашей дочери?

– Их невозможно было увидеть, потому что она сгорела. В результате экспертизы написано, что причина смерти не установлена. Из-за того, что обуглилось тело. Кулаев, тебе приятно это слышать? Можешь посмотреть. Вот я стою^[20].

Анета Гадиева. Красивая молодая женщина с опухшими от слез веками. Она смотрит перед собой остановившимся взглядом. Кажется, ничто вокруг не может ее разбудить. В школе она была с двумя детьми – грудной дочерью Миленой и старшей, 9-летней Аланой. Муж Анеты – турецкий гражданин, мусульманин, но Алану в 2002 году крестили. Во время захвата Алана потеряла крестик, и Анета успокаивала ее: «Я куплю тебе новый». Не купила. 2 сентября Руслан Аушев вывел Анету с младшей дочерью, старшая шла за матерью, но боевики ее развернули назад. Анета думала, что отнесет младенца домой и вернется, но в школу ее больше не пустили. Алана погибла. Ее мать не может себя простить.

Анета Гадиева задает вопрос в суде свидетелю – Сергею Гончарову, директору Всероссийского центра медицины катастроф «Защита» Минздрава

Марина Пак. Жила вдвоем с дочерью Светой. 1 сентября Света пошла в 6 класс и не вернулась.

Из опроса потерпевшей Марины Пак:

– Скажите пожалуйста, кто из членов вашей семьи оказался в числе заложников в первой бесланской школе?

– Моя дочь, Цой Светлана Сергеевна.

– А где Вы были в это время?

– Я была у себя на квартире. Я услышала, как потом оказалось, это были выстрелы, но большинству из родителей показалось, что это был фейерверк. Все удивились, почему линейка началась намного раньше, чем она обычно проводилась. Эти выстрелы уже прозвучали в 9:15 утра.

– Значит, Вы услышали выстрелы?

– Да, я поняла, что что-то нехорошее. По Беслану последние два месяца ходили слухи, что будет нападение. Я побежала туда. Я пыталась добраться до школы, но она оцеплена оказалась. Я не успела.

– Ваша девочка погибла?

– Да.

– Гибелью дочери какой вред Вам причинен?

– Я считаю этот вопрос неуместным и неэтичным. […]

– Но Вам причинен какой-либо вред?

– Она у меня была единственная^[21].

Я чувствую здесь, что жизнь остановилась. И все, что существует за пределами этого кладбища, – ненастоящее. А настоящее, страшное, непоправимое – здесь.

Это кладбище назвали Городом ангелов. В октябре 2004 года на этом кладбище я чувствовала себя песчинкой в океане горя. Мне хотелось обнять каждого живого. Встать на колени перед каждой могилой. Я плакала перед памятником спецназу, который сделал все, что мог, оставив в маленьком осетинском городе свои жизни. Перед могилой Аллы, глядя, как ее осиротевшая мать держится за могильный крест – словно нет для нее другого якоря в мире. Я держала мягкие игрушки с могилы белокурого малыша Георгия, который никогда не сможет взять их в руки. На эту могилу теперь всегда будут приносить игрушки.

Каждый раз, приезжая в Город ангелов, я чувствую в себе отчаяние и беспомощность. Я возвращаюсь в тот ветхозаветный Беслан маленьким человеком, раздавленным страшной стихией. Здесь всегда слезы. Здесь мне всегда хочется стоять на коленях и просить прощения у маленького Георгия за то, что не вырос.

Из опроса потерпевшей Александры Смирновой:

– Ранее Вы видели до суда подсудимого Кулаева?

– Нет я его не видела. Я его никогда не видела. Я жила 40 лет в Чечне. В 96 году нас разбомбили. Мы уехали из ада и в ад попали. Я плохих чеченцев там за 40 лет не видела. Как ты мог, мы жили одной семьей! Ни одного чечена такого не видела. Они нас оберегали. А ты… как могли вы посметь отнять жизнь человеческую?!

– Александра Михайловна, подождите. Александра Михайловна, пожалуйста, ответьте на вопросы нам. А потом скажите ему, что Вы хотите. Принесите воды. Скажите, пожалуйста, кто из членов Вашей семьи 1 сентября 2004 года был в числе заложников?

– Была моя внучка в заложниках. Инна Олеговна Смирнова-Касумова […].

– Она в первой школе училась, работала?

– Училась она.

– В каком классе?

– В 10 перешла […].

– Еще из членов вашей семьи был кто-то?

– Да. Смирнова Алла Евгеньевна.

– Это кто?

– Это моя внучка, у которой мать умерла, я ее сиротой воспитывала, с 6 лет. Мать рано умерла у нее. […] Она ученица. В 8 класс перешла. […]

– Теперь скажите, ваши внучки выжили или погибли?

– Обе погибли. […]

– Скажите пожалуйста, можете сказать, какие повреждения на них были? Огнестрельные или обожженные?

– Инну мы нашли 5 числа. Мама ее опознала. У нее верх был обгоревший. Она говорит, ножки у нее были перебитые. По низу опознали. Все было обгоревшее.

– А другую девочку?

– А ее нашли только, опознали, хоронили 14 октября. С Ростова привезли. Там в этом пакете. Даже не развернули. По ДНК сказали. Вот и все.

– Скажите, пожалуйста, а вот, что-либо Вам известно, в момент гибели они где находились – в спортзале или в столовой?

– Говорят, в спортзале. Очевидцы говорили, что они постоянно плакали. Мамочка, говорит. Потому что после войны, мы же в войну были в Чечне, ей было 7 лет. Мы с такого ада вышли. Она, бедная, молилась, день и ночь молилась. И мы выжили. А тут вот попали. Она в 13 лет стала такой, до 13 лет в первый класс ходила, во второй. Она замкнутая была. Ни с кем не общалась, вот такая вот она была. Только к 16 годам она оттаяла только.

– Александра Михайловна, скажите, гибелью внучек Вам причинен вред?

– Такой вред, что его не сосчитаешь ничем. И не измеришь ничем. Ничем не измеришь. Я вот эту сироту воспитывала с 6 лет вот до 15 лет. Я думала, что она мою старость досмотрит. А теперь кто за мною будет досматривать, кто?! Вот всю радость, всю мою надежду, все у меня забрали! И что мне теперь делать, что делать?! Вот как быть, как быть?! […]

Дайте, я хоть посмотрю на него. (Обращается к террористу Кулаеву. – О.А.) Подними голову. Подними, пожалуйста, я тебя прошу. Подними голову. Может, ты меня узнаешь. Меня знают все в Новогрозном от мала до велика, все меня знали. […]

– Александра Михайловна, Ваша дочь где сейчас находится?

– Моя дочь, она 6 дней была без сознания. И травилась она. Не хотела жить уже. 16-летняя дочь ее погибла, она не хотела жить. Ее еле-еле в санаторий отправили, заболтали просто насильно. Треть отнялась у нее. Она сейчас со мной живет, мы два инвалида. […]

– Она не сможет в суд прийти?

– Ой, она не сможет. Она тут упадет^[22].

В сентябре 2005-го на новом кладбище в Беслане поставили памятник^[23]. Это были очень тяжелые дни. Казалось, за год что-то должно было измениться, но нет – едва вхожу во двор школы № 1, и темный липкий кокон страха и безысходности снова опутывает меня. В ночь на 3 сентября 2005 года матери сидели в спортивном зале, среди игрушек, фотографий, под открытым небом, с которого на них смотрели звезды. Они плакали, хотя, казалось, не может быть столько слез у человека. Днем они вышли во двор и с отрешенными лицами встали у стен школы. К обеду двор заполнился людьми, к спортзалу выстроилась очередь с цветами и свечами. В 13 часов во двор вошли школьники с белыми шарами. Их было 331. Школьники были взрослые, но и они давились слезами. А сначала хотели первоклашек выпустить, но решили, что маленькие не выдержат.

Школьники в этой школе проучились несколько лет. Они знали всех, кто тут остался навсегда. В 13:05 из динамиков вылетел колокольный звон, школьники выпустили шары в небо, и люди во дворе зарыдали, закричали, завыли. Это было очень страшно. Плакали все, даже мужчины, даже мальчики-подростки, которые стесняются своих слез. Из динамиков лилась «Аве Мария», шары медленно поднимались в небо, расползаясь и выстраиваясь в ряд, словно стая белых птиц, и уплывали в сторону аэропорта – туда дул ветер.

В эти минуты вся Осетия замерла, остановился даже транспорт. Пошел дождь.

Панихида, которую вел митрополит Ставропольский и Владикавказский Феофан прямо в школьном дворе, постоянно прерывалась женским воем. Это нельзя называть иначе – женщины выли, словно из них вытащили всю душу, все живое и доброе, оставив внутри одну боль. С этой болью нельзя было жить, а можно было только умереть. Но они жили. Я не знаю как. Митрополит прижимал к себе кричащих женщин, и их вой переходил в рыдания. Он обнимал их и что-то им говорил. И просил у всех терпения.

Когда я вошла в зал, он был уже завален цветами. Между этими горами цветов оставалась тонкая тропинка, по которой можно было идти. Я смотрела на фотографии детей, их мам, учителей, мужчин, расстрелянных в первый день, и спецназовцев, спасавших под пулями людей.

12-летняя Эмма считала Беслан самым красивым и спокойным городом в мире, об этом она написала стихи, теперь этот листочек висел на обожженной стене под ее фотографией. Света Цой, подруга Эммы, когда-то увидела, как кошка съела своего котенка, и это так ее потрясло, что она написала сочинение. «Наверное, тем, что они съедают своих детей, они уберегают их от чего-то более ужасного», – рассуждала девочка. Ее сочинение на листке бумаги казалось белой птицей на фоне темной кирпичной стены.

Яна Рудик с мамой и сестрой Юлей, красивые и радостные. Яна умерла ночью 2 сентября, от гипогликемической комы. Ее мать скрыла от боевиков смерть дочери. Она боялась, что тело Яны выкинут в окно. Она прижимала к себе девочку еще много часов и потом погибла сама. И Юля, сестра Яны, погибла. Вот они, втроем, смотрят на меня со стены спортзала.

А их бабушка Лидия едва стоит на ногах и смотрит на них.

А вот фотография белокурого кудрявого Георгия Даурова, лица которого я никогда не забуду. И его бабушка Инесса тут, и его папа Вадим, раненный в первый день и не выживший.

На кладбище я шла вместе с Ритой Рубаевой, ее 13-летний сын Хасан погиб, Рита не переставала плакать. Мы вошли на кладбище, и Рита сказала, что Хасана похоронили 6 сентября, и было так много воды с неба – все вокруг затопило. Сейчас на кладбище выросли надгробия. Здесь очень чисто. Для многих жителей Беслана это кладбище стало единственным местом, куда они ходят каждый день. Не было бы его – они бы не выходили из дома.

В 15 часов в динамике прочитали имена погибших заложников. Ударил колокол. С обтянутого белой тканью мемориала, названного Древом скорби, сорвали покрывало, и я увидела четырех бронзовых женщин, символизирующих стороны света, потрясенного болью Беслана. Мне показалось, что эти женщины очень похожи на матерей, которые стояли у надгробий. Над бронзовыми женщинами парили 50 ангелов. Женщины и ангелы вместе составляли большое дерево. На это дерево должны были сесть ручные белые голуби, которых в ту же минуту выпустили в небо. Они закружились над нами, но из-за ограды, с соседнего, старого кладбища, вдруг с гортанным криком поднялась стая ворон. Они пытались вытеснить голубей, и несколько минут над нашими головами черная стая и белая стая боролись за Город ангелов. Мы замерли, глядя вверх. Было страшно. Словно темная сила пыталась победить и остаться тут навсегда. Но она не победила. Вороны улетели, а голуби опустились на Древо скорби. Несколько птиц приземлились на надгробных плитах. Один сел на могилу 14-летней Сони, и ее бабушка стала тихо с ним говорить, посветлев лицом. Другая женщина пела у могилы своего 8-летнего внука осетинскую песню, похожую на колыбельную. Рыдания рвались из нее, но она продолжала петь. На могилах двойняшек Карины и Хетага Туаевых родители написали: «Простите нас».

Памятник «Древо скорби» на мемориальном кладбище в Беслане

Трое Батаговых. Трое Боллоевых. Шестеро Тотиевых. Могилы рядышком, как кроватки в детской. Во многих семьях не осталось детей. Кто-то падает на землю. Кто-то лежит, обняв могилу. Им некуда отсюда идти.

Из показаний потерпевшей Розы Аликовой:

– Скажите, кто из членов вашей семьи 1 сентября 2004 года подвергся нападению в школе № 1 города Беслана?

– В теракте у меня погибли 2 родные сестры, племянницы. Одна сестра была с двумя, другая – с одной.

– Отец Ваш тоже умер в связи с тем, что…

– Не дожил 10 дней до 40 дней девочкам.

– Кто отец Ваш?

– Аликов Алик Джинович.

– Умер от чего?

– 2 октября 2004 года. Через 30 дней умер.

– Ну, вот причина смерти вашего отца, Вы как считаете?

– Мы днем и ночью плакали.

– Вот это повлияло?

– Естественно, только это. Он болел тогда.

– Сколько лет ему было?

– Он был 26 года рождения. 2 мая родился.

– Вы говорите, плакал каждый день.

– Да, ночью сидел в кровати, плакал, разговаривал сам с собой. Я приходила, его успокаивала^[24].

Глава 3. Вина и смерть

Встреча с прокурором

Через два месяца после трагедии к родственникам погибших заложников в Беслан из Ростова пришлось приехать замгенпрокурора России по Южному федеральному округу Николаю Шепелю. Беслан лихорадило. Потерпевшие рассказывали друг другу, что следователи записывают не все их показания, как будто подгоняя свидетельства очевидцев под заранее нарисованную картину. Люди считали, что власти хотят скрыть от них правду. Все хотели знать, от чего погибли заложники, кто руководил оперативным штабом на самом деле, зачем врали про 350 заложников и про отсутствие требований у террористов, почему произошел первый взрыв в спортзале, кто отвечал за спасательную операцию и координацию сил. Каждый день люди ходили на кладбище, а потом – к Дому культуры, где многие из них провели страшные сентябрьские дни. Бесланские женщины создали общественный комитет «Матери Беслана» и начали свое собственное расследование обстоятельств трагедии. В Беслане наступило полное разочарование властью.

Из показаний потерпевшей Светланы Бероевой:

– Я отправила детей в школу. Отправила старшую дочь с внуками. Два внука у меня погибли там. Все три дня я надеялась, что наше правительство, наше государство поможет им. Однако этого не произошло. Мои внуки, которых я воспитывала с 4 месяцев, близнецы, погибли.

3 ноября 2004 года я пришла в Дом культуры – с утра было известно, что сюда по приглашению «Матерей Беслана» приедут прокурор и следователь. Ждали и президента Северной Осетии Александра Дзасохова. Он не приехал, вместо него в зал вошли бывший глава Правобережного района Борис Уртаев, ушедший в отставку сразу после теракта, его преемник Владимир Ходов, замгенпрокурора Николай Шепель и следователь Генпрокуратуры Константин Люфи^[25]. Было три часа дня, в зале собралось больше тысячи человек. Ходов сказал, что желание бесланских жителей власти услышали и сейчас официально расскажут, как идет следствие по теракту. Эту задачу на себя взял Шепель. Он сообщил, что боевиков было 32, и 27 из них опознаны. Что приехали они на армейском ГАЗ-66, накрытом тентом. Что террористы употребляли наркотики. Что в Малгобекском районе Ингушетии, в лесу под Пседахом, обнаружили лагерь террористов, в связи с чем начальника РОВД этого района привлекли к ответственности. Заодно привлекли к ответственности и начальника РОВД Правобережного района Северной Осетии – за то, что у школы не было милицейского патруля. Все правоохранители обвиняются в халатности.

Из зала крикнули, что все это давно известно, и люди ждут от прокурора других ответов.

– Мы видели, что террористов было больше, чем 32, – сказала какая-то женщина.

– Мы знаем, что в школе еще до захвата было спрятано оружие, – вторил ей мужской голос. – Почему вы это отрицаете?

Шепель ответил, что у следствия нет других данных о количестве террористов, но если они появятся, никто не станет зацикливаться на цифре 32. Также следствие убеждено, что до теракта оружия в школе не было, террористы принесли его с собой.

Тут зал взорвался. «Оружие было! – кричали со всех сторон. – Его там было столько, что они не могли привезти его с собой на одной машине!»

Со своего места встала Сусанна Дудиева и направилась к микрофону. Она была в черном платье и черном платке, большие черные глаза блестели так, что видно было из задних рядов. Она сказала, что жителей Беслана не устраивает версия следствия. Что полуправда никому не нужна. Что прокуратура расследует причины и обстоятельства, сделавшие захват школы возможным, но в Беслане эти причины все знают: «Коррумпированность власти, органов внутренних дел, людей, которых президент Дзасохов собрал вокруг себя».

Зал загудел: «Правильно!»

«Зачем спрашивать с рядовых милиционеров, которых отстранили и судят? – продолжала Дудиева. – Уволено 40 рядовых сотрудников, но не уволен никто из чиновников высшего ранга. Как они допустили этот теракт? Незадолго до него было нападение на Назрань, и это не стало для них уроком!»

Она была права. Весной и летом 2004 года – сразу после президентских выборов и инаугурации Владимира Путина, заступившего на второй срок, – Россия содрогнулась от террористических актов. После убийства Ахмата Кадырова на грозненском стадионе в мае 2004-го вооруженные боевики напали на несколько административных зданий и правоохранительных органов в столице Ингушетии Назрани – это случилось 24 июня. Спустя два месяца, в августе 2004-го смертники взорвали в воздухе два самолета, летевших из Москвы в Волгоград и в Сочи, а 31 августа произошел взрыв у метро «Рижская» в Москве. Весь август на Кавказе ждали новых терактов, у спецслужб была оперативная информация о возможном захвате заложников. Но ждали этого в Ингушетии, а не в Осетии. Права Дудиева и в том, что за теракт в Беслане были наказаны лишь должностные лица на местах. Министр внутренних дел Северной Осетии Казбек Дзантиев сам подал в отставку сразу после Беслана. Глава района Борис Уртаев – тоже. Освобожден от должности глава УФСБ по Северной Осетии Андреев. Его, впрочем, перевели на новую работу в системе ФСБ. Отстранен бывший начальник РОВД Правобережного района Мирослав Айдаров – на него завели уголовное дело, хотя он заступил на этот пост за месяц до трагедии. В сентябре Дзасохов отправил в отставку правительство республики. Но пострадавшие от теракта ждали не этого. Здесь уже все знали, что генералы Проничев и Анисимов находились в Беслане с вечера 1 сентября. Не было точных данных, где именно они работали – сначала говорили, что в аэропорту Беслана, который был оцеплен войсками, позже – что в районной администрации, где занимали отдельный кабинет. Официальным руководителем штаба был Андреев, он вместе с Дзасоховым находился в администрации района с 1 сентября. Однако кто и чем руководил, было совершенно непонятно. Официально Андреева назначили лишь 2 сентября. Дзасохов был лишь номинальным руководителем в первый день, как и Андреев – во второй и третий. Между Дзасоховым и Андреевым были разногласия. Дзасохов считал, что нужно вести переговоры и выполнять требования боевиков ради освобождения заложников, Андреев – что это укрепит позиции бандитов и создаст прецедент, потому что боевики будут знать, что таким способом можно разговаривать с властью. По-своему оба были правы, только за Дзасоховым стояли реальные заложники из его республики, а за Андреевым – абстрактные, возможные в будущем. С приездом московских генералов эти разногласия потеряли актуальность, мнения Дзасохова больше не спрашивали.

Люди в бесланском Доме культуры хотели знать, кто отдал приказ стрелять по школе из тяжелого вооружения в те часы, когда там еще находились заложники. У многих погибших на теле найдены огнестрельные и осколочные ранения. Многие были сожжены – и их родные хотели знать, отчего случился такой страшный пожар.

У Шепеля спросили, кто вел переговоры с террористами и «кто ответит за то, что они не состоялись».

– Были приглашены профессионалы из Москвы, специализирующиеся на переговорном процессе, – ответил прокурор.

– Назовите их!

Шепель покачал головой. Он не мог сказать больше, чем ему разрешили.

Старший следователь Люфи пришел ему на помощь: «Террористы не выдвигали никаких требований». Вот это он сказал напрасно.

– Зачем вы врете? – закричали в зале.

– Они начали выдвигать требования сразу! – крикнула женщина по имени Фелиса, которая была в заложниках.

– Мы все знали про их требования! – поддержали ее другие. – И власти про них знали!

– Они нам говорили: вы не нужны своему государству, ваше государство даже не говорит, сколько вас тут, – сказала Фелиса.

С другого конца зала мужчина закричал:

– Штаб нам говорил, что детям давали еду и воду, а им ничего не давали!

Прокурор и следователь сидели молча, глядя в стол.

К микрофону позвали заведующую районо Зарему Турманову. У нее спросили, почему она в первый день захвата не передала в штаб списки учащихся в школе.

– А у нас никто не просил эти списки, – растерянно произнесла Турманова. – Я не знала, кому их надо было давать.

Зал снова зашумел. Слова Турмановой означали только одно: оперативный штаб знал, сколько заложников в школе. Знал, но продолжал утверждать, что там всего 350 человек. Зачем?

Марина Пак сказала, что власти намеренно скрывали эту информацию. В зале громко заговорили о том, что террористы в первый же день поняли – раз власти говорят про 350 заложников, значит, будет штурм. И что боевики злились и угрожали убить всех и оставить 350.

К микрофону пригласили Бориса Уртаева. Многие в зале считали его виновным, потому что как глава района он видел, что происходит в штабе, и должен был принять какие-то меры. Уртаев не стал оправдываться – у него четыре родственника погибли в школе: «У меня не было ни сил, ни средств, чтобы защитить их. Я не военный, у меня нет таких полномочий. Но если бы мне подчинялось РОВД, этой трагедии не случилось бы». Вероятно, он хотел сказать, что, имея полномочия, дал бы приказ в первые минуты теракта освободить заложников – пока зал еще не был заминирован. В таком случае жертв было бы гораздо меньше. Об этом тогда говорили многие мужчины в Беслане, обвиняя милицейское начальство в нерешительности.

Уртаев ответил еще на одно обвинение. Он сказал, что ремонт в школе проводило местное ремонтно-строительное управление, и даже назвал фамилии ответственных за ремонт. Он не сказал прямо, что строители не могли спрятать оружие в школе, – но его мысль поняли.