Текст книги "Форпост. Беслан и его заложники"

Автор книги: Ольга Алленова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Из доклада депутата и эксперта в области физики взрывов Юрия Савельева (опубликован на сайте pravdabeslana.ru):

«При взрыве капсулы РПО-А в термобарическом снаряжении огнесмесью ОМ-100МИ образуется вспышка в виде сплошного шара диаметром около 6–7 метров с длительностью существования огневой вспышки 0,35–0,40 сек. При такой характеристике вспышки получение ожогов лица (и других открытых участков кожи) возможно на расстояниях, не превышающих трех метров от эпицентра взрыва, при этом вероятность ожога открытых участков второй степени не более 10 %».

В начале апреля 2005 года жители Беслана решили отдать тубусы и гильзы Северо-Осетинской парламентской комиссии, расследующей обстоятельства теракта. Следственной группе потерпевшие не доверяли. То, что гражданские лица после штурма смогли обнаружить такие вещдоки, само по себе говорило о плохой работе следственной бригады на месте трагедии. Потерпевшие утверждали, что следствие не заинтересовано видеть улики, которые не подтверждают официальную версию.

Однако сенатор Эрик Бугулов, входивший тогда в региональную парламентскую комиссию, убедил жителей сдать найденное следователю Криворотову – тот принял и описал вещдоки, а прокурор Шепель пообещал приобщить их к уголовному делу, провести ситуационную экспертизу и выяснить, кому оружие принадлежало. За происходящим наблюдали журналисты «Новой газеты», которые много месяцев жили в Беслане и проводили собственное расследование. Благодаря их работе информация о найденных тубусах стала широко известной.

Летом 2005-го я приезжаю в Беслан, чтобы поговорить с жителями и региональной парламентской комиссией, расследующей теракт. Знакомлюсь с редактором бесланской газеты «Жизнь Правобережья» Эльбрусом Тедтовым, который убежден, что первый взрыв в школе был спровоцирован выстрелом из огнемета со стороны жилого дома № 37 в Школьном переулке. Это, по его мнению, и стало причиной следующих взрывов и пожара. Тедтов говорит, что по номерным знакам на тубусах можно определить, кому принадлежало это оружие, а значит, можно и выяснить, кто отдал приказ применять эти огнеметы. Было бы желание у следователей.

Он ведет меня в спортзал школы № 1, куда 1 сентября пришел его 10-летний сын и где мальчик погиб. Тедтов изучил здесь каждый сантиметр. Мы подходим к баскетбольному кольцу в левой части зала – оно погнуто, как от удара. Под ним – черная обугленная дыра. Над кольцом, левее, в стене под крышей – проем слухового окна.

«Вот в это окно выстрелил огнемет с крыши 37-го дома в Школьном переулке, – уверенно говорит Эльбрус. – На этой крыше я был и на соседней, 39-го дома. Но обзор с 39-го закрывают деревья. А с 37-го все как на ладони. И оттуда это слуховое окно очень хорошо видно. Оттуда и был выстрел». Он показывает, как выгнулся каркас кольца. «Они произвели девять выстрелов из противотанковых гранатометов. Мы потом нашли тубусы, а следов от снарядов больше нигде не было в округе – они все в спортзал ушли».

Тубусы от огнеметов, найденные жителями Беслана на крыше дома № 37 в Школьном переулке

Эльбрус убежден, что танки начали стрелять по школе уже в третьем часу дня. «Раз десять-одиннадцать они выстрелили. Огнеметы тоже стреляли. Если потолок из стекловаты, там искры достаточно, чтобы загорелось». Он спрашивает меня, кто в ситуации с таким количеством заложников применяет тяжелое вооружение, – и разводит руками.

Я прошу его рассказать, что же случилось в школе 3 сентября, и вот его версия событий: «ФСБ решила с двух сторон начать штурм: с одной стороны эмчеэсовцы отвлекают внимание, а с другой, с крыши, по школе начинают стрелять из огнемета или гранатомета. Но что-то сорвалось. Боевики поняли, что их дурят, начали стрелять раньше. В это время с крыши 37-го дома бомбанули из огнемета по крыше спортзала. Многие, кто стоял снаружи, видели, как куски шифера полетели в разные стороны с крыши. Первый взрыв в зале произошел от этого выстрела».

– Почему же группа «Альфа» не была готова к штурму, а тренировалась в это время на полигоне? – спрашиваю я.

– Потому что фээсбэшники решили сделать все своими силами, – отвечает Тедтов. – Чтобы утечки не было. А потом подключить остальных.

Я возражаю, что это плохая идея – ведь было ясно, что погибнет много людей. Тедтов спрашивает, слышала ли я слова Закаева: «Он сказал, что Масхадов готов был сюда ехать. И Проничеву, и другим генералам ничего не оставалось, как быстрее начать штурм. Они боялись Масхадова. Они спасли имидж власти ценой жизни наших детей».

Римма Батагова живет в доме № 37 по Школьному переулку, сразу за школой № 1. Она помнит, как раздались первые выстрелы 1 сентября. Как ее соседка Сусанна Дудиева бросилась в школу, и ее перехватили ополченцы и удерживали силой, пока не подъехали родственники и не забрали Сусанну. Сын Сусанны, 13-летний Заур, сгорел в спортзале. У него была лишь одна огнестрельная рана под коленкой.

– Так много было обожженных, – качает головой Римма. – А нам говорят, что погибли от осколочных ран.

У Риммы в школе погибла племянница Алана. В этот двор со школьной линейки не вернулись десятки детей и взрослых.

«С трех наших домов, которые у школы, мы за три дня похоронили 39 человек, – Римма тоскливо смотрит на свой дом, а мы стоим с ней в том самом дворе, из которого ушла жизнь. – Я всегда любила наш двор, дети бегают, кричат, смеются. А теперь никто не смеется. Не осталось детей в нашем дворе».

Она тяжело ступает, направляясь к школе. Я спрашиваю, знает ли она что-то про огнеметы.

– Огнеметы эти на нашей крыше нашли, – говорит Римма. – Нас отсюда повыгоняли в первый же день, потому что тут все простреливалось. А на крышу военные полезли. Они стреляли, потому что им приказали. А кто приказал, никто не знает до сих пор.

Пару минут мы молча идем к школьному двору, а потом Рита говорит:

– Помните, когда Путин пришел к власти, он сказал: «Мочить в сортире»? Если мы – часть России, то за что нас замочили? В этой школе был избирательный участок, где люди за него голосовали.

Мы стоим в школьном дворе, к нам подходит Сусанна Дудиева. Она ходит сюда каждый день. Вместе с ней здесь всегда рядом сестра Рита Сидакова. Обе женщины – в черном. Рита не понимает, почему на месте трагедии так халатно работали эксперты:

– 4 сентября кто-то отдал приказ подчистить тут все и вывезти на свалку. Сделали все быстро. Тут части тел повсюду – они все погрузили в машины, вывезли в карьер, потом пожарные подъехали и стали обмывать спортзал из брандспойтов. Вот для этого они воду быстро нашли. А как они охраняли спортзал 4 сентября – там муха бы не пролетела. Такого оцепления не было ни 1-го, ни 2-го, ни 3-го.

– Значит, было что заметать, – резко говорит Сусанна. – И до сих пор заметают. Кулаева нам выдали и говорят, что остальные убиты. Не хотят признавать, что часть боевиков ушла. Так же как никто не ответил нам, почему Ходов^[33] ходил по Беслану за неделю до теракта, если он уже был в федеральном розыске.

Заложники действительно вспоминали в суде, что видели в городе Ходова и Али, называвшего себя пресс-секретарем банды. И накануне теракта нескольких боевиков видели у школы – Рита говорит, что они сидели на ступеньках.

– У властей есть только один шанс оправдаться перед нами, – продолжает Рита. – Они должны виновных в этой трагедии посадить рядом с Кулаевым. Кто допустил, кто бездействовал – всех, начиная от оперативного штаба до самой верхушки.

– Да, это их единственный шанс, – соглашается Сусанна. – А словам мы больше не верим.

Я услышу еще много таких фраз в эти дни. И много вопросов. Услышу, что генералы ФСБ, командовавшие операцией, принимали решения, не советуясь с местными руководителями, а Андреев был руководителем штаба лишь для прикрытия. И бардак во время спасательной операции был именно потому, что не было единого центра по спасению заложников. И еще – что у штаба не было задачи спасти заложников, у него была задача уничтожить террористов. Пусть даже вместе с заложниками. Элла Кесаева так и говорит: «Террористов никто не собирался выпускать, их решили уничтожить вместе с детьми». «По школе стреляли танки, кто вообще мог из нее выйти? Как там вообще кто-то выжил? Я не понимаю, – признается Эмма Тагаева-Бетрозова. – И как могли это допустить? Всех повысили за Беслан. Всех, кто врал нам. А кто приказал стрелять в наших детей – мы до сих пор не знаем. Уже девять месяцев мы доказываем: был штурм – вот „Шмели“, вот свидетели. Но нас просто игнорируют».

Эльбрус Тедтов поддерживает женщин: «Мы сейчас требуем, чтобы все эти люди, отдавшие приказы стрелять по школе, были наказаны».

Суд над Кулаевым стал для этих людей возможностью найти ответы на свои вопросы. Но вопросов лишь стало больше.

Тайны следствия

Это был тяжелый процесс. Люди падали в обморок. Плакали. Отвечали на порой бестактные вопросы гособвинителей. Я помню, как мать, потерявшую ребенка, спросили, какой вред ей причинен, а она, бледная и жалкая, растерянно посмотрела на прокурора и сказала: «Никакого». Обвинитель попросил ее уточнить ответ, на что даже судья Агузаров не выдержал: «Она же ответила!» Их просили оценить нанесенный им вред и спрашивали, желают ли они возместить его в денежном эквиваленте. Таковы процессуальные правила, ничего личного.

Из показаний потерпевшей Ирины Габисовой, опрашивает прокурор Мария Семисынова:

– Кто из членов вашей семьи погиб?

– Мой сын.

– Как звали сына?

– Шавлохов Аслан Васильевич.

– Какого он года рождения?

– 1998 года.

– В каком классе он учился?

– Не успел.

– В первый класс пошел?

– Да.

– Вы там находились?

– Нет.

– Кто еще из членов семьи был в числе заложников?

– Его бабушка.

– Как ее звать?

– Хаутова Залина Михайловна.

– Сколько ей лет?

– Не знаю.

– Что с ней случилось?

– Погибла.

– Других членов семьи не было в заложниках?

– Нет.

– Скажите, пожалуйста…

– Уже достаточно вопросов.

– Ну, мы должны выяснить всех раненых, погибших. Поэтому мы спрашиваем. Гибелью сына какой вред Вам причинен?

– Вопросы насчет семьи вообще мне не задавайте.

– Мы должны выяснить…

– Но я Вас тоже прошу. По-русски.

– Я не от себя задаю и не потому, что мне интересно.

– Большой вред. И как вы можете мне помочь оценить?

– И во сколько вы оцениваете?

– Оцените, пожалуйста, жизнь вашего ребенка и напишите точно так же^[34].

На одном из заседаний суда показали съемку, сделанную кем-то из родителей в апреле 2004 года в школе № 1. Родители, сидевшие в зале, увидели своих детей – живыми. Это было очень страшно. Одни зажимали рты руками, но крик все равно прорывался, другие молча плакали.

Потом в суде прослушали аудиозапись переговоров неких людей – предположительно, боевиков из школы. Говорили по-ингушски, поэтому зачитали перевод. В ней были такие фразы: «Мы станем шахидами, если Аллаху будут угодно. Нас, моджахедов, ждет рай»; «Все будут шахидами. Магасу приветы передай. И Абдулле тоже приветы»; «По беспределу поубивали. Много кафиров убиты. Вовсю еще убиваем».

Кулаева спросили, узнает ли говорящих, он сказал, что слышит это в первый раз. Тогда Агузаров спросил его, что такое «кафир». И Кулаев ответил: «Неверных так называют». «Дети тоже неверные?» – спросил Агузаров. Кулаев опустил голову.

Однако потерпевшие ходатайствовали о прослушивании вовсе не этой записи. Они просили суд продемонстрировать секретные записи переговоров оперативного штаба с террористами. Но их ходатайство не удовлетворили. Сусанна Дудиева отметила тогда, что укрывательство такого важного факта убеждает ее в том, что в переговорном процессе не были использованы все возможности для спасения детей.

Казалось, перед судом стоит сложная задача – с одной стороны, нельзя было перегибать палку и следовало дать возможность потерпевшим выпустить пар, с другой – не допустить утечки «секретной» информации, касающейся реальных руководителей оперативного штаба и их действий. Поэтому суд удовлетворял только те ходатайства, на которые получал добро сверху. Думаю, Агузарову, который считался принципиальным человеком, это было непросто. Наверное, его тоже убедили, что интересы и безопасность государства зависят от этого процесса.

Так, не было удовлетворено ходатайство Эллы Кесаевой о приглашении в суд для дачи показаний бывшего президента Ингушетии Мурата Зязикова, бизнесмена Михаила Гуцериева, который участвовал в переговорах с террористами, и генерала Тихонова, который считался заместителем главы оперативного штаба. Она также просила вызвать в суд сотрудников МЧС, расчищавших школу от завалов и выносивших оттуда трупы. Кесаева считала, что они могли бы сообщить суду о характере повреждений тел – в частности, о наличии у них огнестрельных ранений. Но и тут ей отказали.

После этого заседания, в феврале 2006 года, Кесаева и несколько женщин Беслана начали голодовку, требуя опросить всех названных участников трагических событий. Они голодали 10 дней, две из них попали в больницу, но важных свидетелей в суд так и не вызвали.

Вопросы без ответа

Анализируя этот процесс, длившийся целый год, можно выделить несколько ключевых позиций, по которым версии следствия и потерпевших не совпадали.

Первое. Количество боевиков. Многие потерпевшие рассказывали, что боевиков было более 32 и часть из них ушла из школы, именно поэтому их не нашли среди трупов. Тут, конечно, можно возразить, что некоторые боевики не опознаны по причине сильных повреждений трупов. Но такое объяснение можно принять, если бы это была единственная нестыковка. А их много.

Например, кто-то из заложников вспоминал в суде, что видел в школе среди террористов араба и рослого человека славянской внешности, который не разрешал на него смотреть. Среди трупов их не увидели. Кулаев при этом заявил, что в банде было лишь 4 чеченца, остальные – ингуши. Также он утверждал, что главарь не разрешал ему и другим «пешкам» подниматься на второй этаж. Заложники тоже вспоминали, что террористы запрещали им входить на второй этаж. Из всего этого можно предположить, что на втором этаже школы находились какие-то особо важные боевики. Куда они делись? И почему Кулаев не помнит араба и славянина?

Второе. Потерпевшие были убеждены, что террористы бывали в школе № 1 ранее, возможно, во время ремонта, и потом спрятали оружие под полом в нескольких помещениях – библиотеке, актовом зале и, возможно, компьютерном классе (из этого класса, по свидетельствам очевидцев, выносили много оружия). Также некоторые свидетели утверждали, что директор школы знала нескольких террористов – так они решили, глядя на ее общение с ними. Из этого делался вывод, что переодетых в строителей боевиков директор наняла ремонтировать школу. Это утверждение опровергалось показаниями тех свидетелей, которые говорили, что ремонт школы проводился силами преподавателей, которые погибли в теракте. Следствие утверждало, что все оружие террористы привезли с собой, а полы в помещениях вскрывали, чтобы убедиться, что нет подкопа со стороны спецслужб. Но потерпевшие не верили, что столько оружия и террористов можно завезти на одном грузовике.

Третье. Некоторые свидетели, ранее утверждавшие, что боевики заставляли их доставать оружие из-под пола в школе, в суде изменили свои показания. Другие потерпевшие были уверены, что этим свидетелям угрожали, а следствие уверяло, что никаких угроз не было.

Объем уголовного дела Кулаева – 105 томов

Не могу не привести стенограмму опроса одного из потерпевших, бывшего заложника Казбека Дзарасова:

– У пострадавших есть вопросы к Дзарасову?

– Есть. Дудиева (задает вопрос Дзарасову. – О.А). Расскажи нам, а оружие было в школе или они все привезли с собой? Расскажи, что ты видел, что ты заметил, о чем вы говорили в коридоре. […]

– Они говорили, что что-то они копали там.

– Скажите, что копали? Где копали?

– Заложники мужчины, которые рядом с нами сидели, они говорили, якобы копали, ломали полы в библиотеке. Мы поломали немножко, и потом нас убрали и других привели. И тех, других, расстреляли.

– Кто это говорил? Можете вспомнить?

– Они все практически мертвые. Я могу отказаться от ответа?

– Можете, почему нет. […]

Голоса из зала:

– Он отказывается отвечать, значит, он должен понести ответственность. У меня такой к нему вопрос. Почему ты вначале громогласно заявлял, что там было оружие, а потом, когда тебя опросил следователь, ты поменял показания?! Ты же говорил, к тебе приходили домой трое и запугивали. Кто это был? Кто тебя запугивал? Может быть, до сих пор тебя запугивают? Я понимаю, ты один раз выжил, и тебе хочется и дальше остаться живым. Но ты нас тоже пойми. Почему ты, давая показания сейчас, упустил момент, когда вас заставляли вскрывать полы? Если бы мы тебе этот вопрос не задали, ты бы этот вопрос вообще опустил. Ты скажи нам спокойно, что тебя заставили, и мы все поймем.

Тамерлан Агузаров, председатель Верховного суда Северной Осетии:

– Не надо ему говорить, что ему делать! Вы за него отвечаете сейчас.

Потерпевший:

– Я не хочу отвечать. Это мое дело. […]

– Я задала вопрос. Кто эти люди, которые приходили и угрожали? Ты сказал, что к тебе пришли с оружием и угрожали тебе.

Потерпевший:

– Такого не было.

– Как не было?! Шепель сам присутствовал в тот раз! Вы же слышали, что он это говорил?!

Потерпевший:

– Ну, пришли три человека в камуфляже. Откуда я знаю, кто это такие? Я не знаю, кто это^[35].

Четвертое. Больше всего жителей Беслана не устраивала версия следствия, объясняющая штурм взрывом бомбы, установленной боевиками. Многие вспоминали вспышку света, «огненный шар», залетевший извне, и то, как обрушилась внутрь часть потолка. Бесланский журналист Мурат Кабоев написал книгу о событиях в Беслане, назвав ее «Огненный шар». Версия огненного шара, залетевшего в спортзал, оказалась для Беслана самой убедительной.

Из показаний потерпевшей Земфиры Цириховой:

– Когда вот этот первый взрыв произошел, никто этого не ждал.

– Что взорвалось?

– Взорвалось, снаружи залетело что-то. Потому что был пробит потолок спортзала. Он уже чуть-чуть горел. Огненным шаром.

– Те взрывные устройства, которые были развешены по залу, они взрывались?

– Я не знаю, там такое было. Когда вот этот первый взрыв произошел, естественно, мы все полегли на пол. И я уже, то есть я чувствую, что я живая, но я говорю: «Господи, неужели что-то вот это страшное случилось». Подняла голову, все лежали. Уже там и мертвые были. Я там видела ребенка, который был полностью обугленный, полностью. Я это все увидела. Это страшная картина. Я думаю, где мои дети.

– Скажите, а второй взрыв, что взорвалось?

– А второй взрыв я тоже не поняла, что это было. Но потом, когда старшего я уже не видела, а младший вот так передо мной лежал. Я его щупаю: «Ты живой?» А он говорит: «Да». И я уже на радостях, думала уже все, взрывов не будет, и на радостях присела на корточки, посадила его к себе на колени. Я его только посадила, и произошел рядом еще взрыв. И мы опять полегли и опять лежим. Я его щупаю, но уже чувствую, что дыхание уже никакое. И опять затишье между взрывами, а он уже был мертвый.

– Второй взрыв был в центре зала?

– В конце зала.

– Это извне залетело?

– Второй взрыв мне уже трудно сказать. Первый-то я как-то заметила. Там был пробит потолок. Понимаете, если б внутри взрывчатка взорвалась, там бы потолок не пробился. А он был пробит вот так углом. И уже поля горели. Вот так вот залетела вот эта огромная, как шар. Огненный шар^[36].

Показания Земфиры Цириховой о следующих взрывах в зале также косвенно подтверждают, что бомба в баскетбольном кольце взорвалась не сразу. Но я хочу привести их тут не только в доказательство какой-то версии. Эти воспоминания потрясли меня до глубины души. Перечитывая их на сайте «Правда Беслана», я плакала. Я видела эту картину так, словно сама была там. Ни один писатель не смог бы описать эту трагедию яснее и страшнее, чем это сделала Земфира в суде.

Из показаний потерпевшей Земфиры Цириховой:

– А третий взрыв уже произошел подальше от нас. А четвертый взрыв я уже лично сама видела. Я перебралась в угол со своим мертвым сыном, ближе к выходу. И там села на мертвую женщину. И смотрю, надо мной что-то горит. Посмотрела, а там взрывчатка загорелась, которая возле этой баскетбольной сетки висела. Я когда это увидела, у меня уже такой страх появился. И я своего сына положила на эту женщину мертвую. А там рядом еще комната была тренерская. И я тогда туда побежала. […]

И я когда туда забежала, там лежали соседка моя, мертвая уже была, и мужчина мертвый лежал. Еще забежали 2 женщины с ребенком. И как только они забежали, сразу произошел взрыв. Мы там сидели, пока вот это все осыпалось. Я слышу, вот с этого коридора кричит боевик: «Отходим!» А там еще два боевика. Один, заблокирована дверь была, он отстреливался. А другой возле тренажерного зала. И я так выглянула и смотрю, они встали, и побежали, и ушли в проход школы. Я тогда уже вышла, там естественно все осыпалось. Очистила своего мальчика и опять села с ним, он у меня на руках, и опять на мертвую женщину села. Из тренажерного зала уже омоновец наш, он увидел, что я живая там сижу, и он мне говорит: «Ты живая?» Я говорю: «Я живая». «А в школе, – говорит, – огнетушитель есть?» «Откуда, – говорю, – я знаю, где здесь огнетушитель». А он тогда говорит: «Ты ползти сможешь?» Я говорю: «Я смогу, но у меня ребенок на руках». А он говорит: «Мертвых всех вынесем. Кто живой, выползайте, только не вставайте». А пули вот так летели. Я сидела, сидела. Потом моего мальчика опять положила на эту мертвую женщину, сама выползла. Вот они меня подхватили^[37].

Некоторые свидетели говорили, что боевик, сидевший на педали под баскетбольным кольцом, завалился вбок, отпустив педаль, что привело к взрыву. Были потерпевшие, которые соглашались с версией следствия и считали, что первой взорвалась бомба, подвешенная к баскетбольному кольцу. И все же большинство свидетелей, говоривших о причинах штурма, считали, что он был инициирован оперативным штабом.

Из показаний потерпевшей Ларисы Мамитовой:

– Все-таки ваше мнение, что это все могло спровоцировать? С чего это началось?

– Все началось с того, когда подъехало МЧС забрать трупы. Все началось оттуда. Я не видела, что там в коридоре произошло. Засуетились, забегали, кто-то вот забежал даже в зал. Вот что-то все-таки в коридоре произошло.

– Боевики засуетились?

– Да. Именно боевики. И мне почему-то кажется, что это эмеэчсовцы не были, это альфовцы. Я даже тогда говорила: по-моему, это были не МЧС, а спецназовцы, и штурм начали оттуда^[38].

Пятое. Потерпевшие утверждали, что по школе стреляли «наши» из тяжелого вооружения в то время, когда многие заложники еще находились в школе. Следствие же считало, что гранатометы, огнеметы и танки стреляли по школе уже вечером, когда живых гражданских там не было, – чтобы выбить оставшихся боевиков. Но показания свидетелей говорили об обратном. Например, казачий атаман Правобережного района Харитон Едзиев сообщил в суде, что танк стрелял по школе в светлое время суток: «Я стал стучать по крышке люка и закричал: „Как ты смеешь стрелять, сволочь, там же люди!“» Вскоре после этого заявления атамана попытались задержать за незаконное хранение огнестрельного оружия. Говорили, что защитили его бывшие заложники.

Кадр из оперативной съемки штурма школы

Из показаний старшего участкового Правобережного РОВД Сослана Фриева в Верховном суде Северной Осетии:

– С 1-го по 3-е сентября 2004 года я находился в оцеплении возле домов № 39 и № 41 по Школьному переулку (со стороны ул. Октябрьской) […].

После обеда 3 сентября я находился на крыше дома № 39. Когда я поднялся на крышу, то там находились 5 бойцов. Я не знаю, какое это было подразделение, потому что они были в форме цвета хаки без отличительных знаков. На них были каски. Это было после обеда, точнее я не знаю, так как часов у меня не было: где-то около 3-х – 4-х часов дня. Начали стрелять: стреляли с правой стороны (от нашего дома), со стороны гаражей. С конца гаражей слышались выстрелы. И эти военные говорят между собой: «Стреляют со „Шмелей“. Давайте отойдем в сторону, а то всякое бывает!» И они отошли (в сторону). Потом, где-то через минут тридцать начали стрелять танки. Танк мы не видели, потому что мы были на крыше напротив школы, а танк стрелял с противоположной стороны, со стороны спорткомплекса.

А со «Шмелей» стреляли снизу, с правой стороны дома № 37. Кто стрелял – я не видел, так как все заслоняли деревья и гаражи. Но все было слышно. По времени это было где-то в четыре (часа) или попозже: часов ни у кого не было.

Я определил, что стреляли из «Шмелей», потому что об этом говорили бойцы вот этого спецподразделения. Выстрелы (по громкости) были сильными, ну вот как из гранатомета, когда стреляют^[39].

Из показаний потерпевшей Аллы Ханаевой:

– Стреляли, закидывали гранаты снаружи, вот. Между мной и окном лежала моя дочь. Эта женщина, которую звали Арина, она лежала на своих детях. Я помню, влетела граната, и осколком ей попало в спину. Арина погибла. Арину боевики не убили, это точно, это 300 %. Потом они заставили стать детей на окна, дали им тряпку, дети начали махать. Стали дети на окна такие, которые, естественно, были без родителей. […] И были застрелены мальчики извне. Потому что я сидела под окном, лежала, и ребенок упал прямо с… (запись обрывается. – О.А.)^[40]

Из показаний потерпевшей Регины Кусаевой:

– Когда я лежала, я четко слышала свист этих пуль. Такой шквальный огонь был. Я еще думала, откуда они стреляют, за что они в нас стреляют. У меня было ощущение, что стреляют с улицы. Но я знала, что террористы в школе. Откуда же тогда эти дикие выстрелы с улицы^[41].

Из показаний потерпевшего Руслана Тебиева:

– […] Почему танки стреляли? Почему не спросить с этого человека? Кто приказал стрелять? Командир танка, я извиняюсь, не имеет права стрелять, пока он приказ не получит. Из огнемета ни один человек не выстрелит, если у него приказа нет. […] Первый взрыв был в школе. Второй взрыв был в школе. Мы видели. Один взрыв, дым пошел с окон. А второй взрыв, он шаром ушел вверх. Значит, они залповый огонь дали по крыше, и произошел этот взрыв, и все это ушло вверх. И никого это не интересует.

[…] Я спрашиваю, какая необходимость была применить оружие массового поражения, которое запрещено международной конвенцией. […] Какая необходимость была применять танки?! Какая необходимость была применять противотанковые гранатометы, РПГ-27, РПГ-26? Какая необходимость была? Можно было что-то другое применить и хотя бы кого-то взять живым. Вот нашли одного дурачка, вот этого (показывает на Кулаева. – О.А.), который от начала говорил по телевизору: «Я жить хочу». Конечно, он жить хочет, он не пришел туда умирать. Он пришел, чтобы ставить требования. Политические требования. Их проигнорировали^[42].

Шестое. Следствие утверждало, что, говоря о 354 заложниках в школе, власти не располагали другими данными. То есть дезинформация была ненамеренной. Это опровергается сразу многими очевидцами событий. Врач Лариса Мамитова, которая вынесла первую записку террористов 1 сентября в 11:05–11:20, рассказала в суде, что, передавая ее представителю спецслужб, сказала: «Нас очень много. Мы все заминированы. Ради Бога, не стреляйте только. Вот, записку держите. Нас свыше тысячи». Свидетели, находившиеся во время теракта у Дома культуры, тоже говорили о том, что составили списки находившихся в школе заложников в первый же день.

Из показаний потерпевшего Руслана Тебиева:

– А мы в первый день в 3 часа, в 4 часу, уже знали, что записались вот, все пострадавшие записались у работников милиции. Их было 1080 человек. Первого числа в четыре часа. И эти списки понесли в администрацию, в этот штаб так называемый. Штаб по уничтожению заложников. И все равно продолжали передавать эту цифру (354 заложника. – О.А.). Мы возмущались. Конечно, нам надо было возмутиться еще сильнее, вплоть до физического. И заставить передать эти списки^[43].

Потерпевшие вспоминали, что вранье о численности заложников, передаваемое по радио, бесило террористов, которые внимательно слушали все новостные выпуски. Именно это вранье, как говорили бывшие заложники, и стало причиной ухудшения условий их содержания – людям перестали давать воду и выпускать в туалет.

Седьмое. Кто на самом деле руководил штабом? Следствие утверждало, что Дзасохов и Андреев. Но у потерпевших было другое мнение. Напомню, что в Осетии сильны родственные связи. Среди потерпевших были и представители правоохранительных органов – у одного следователя, например, погибли в школе жена и дочь. У многих должностных лиц в заложниках оказались родственники. Можно предположить, что кто-то из них видел, что происходило в том штабе, который располагался в здании районной администрации. Или что-то слышал. Во всяком случае, невозможно объяснить, откуда в Беслане каждый второй знал, что к вечеру 1 сентября в Беслан прилетели генералы Проничев и Анисимов. Официально эта информация никем не подтверждалась.

Из показаний потерпевшего Руслана Тебиева:

– […] Дзугаев стал как бы козлом отпущения, он информацию передавал. А я считаю, что эту информацию заставляли передавать Проничев и Анищенко (вероятно, имеется в виду Анисимов. – О.А.). И об этом прокуратура молчит, и вообще об этом даже не говорят. Почему? Задаю вопрос. Почему не откроют их фамилии? В печати не звучат их фамилии. Они командовали этим штабом вплоть до взрыва. А потом, когда уничтожили всех, тогда сели в самолет и улетели. Всё, они в стороне остались. Это правильно со стороны прокуратуры? Я Николая Ивановича спрашивал: почему не возбуждаете уголовное дело против Проничева? «Я не вправе». Не вправе, тогда давайте мы пойдем к генеральному прокурору, поставим перед ним эти вопросы. Почему не возбуждаете, почему не спрашиваете, почему их показаний нет? Кто командовал штабом?^[44]

Восьмое. Даже в таких незначительных вопросах, как пристрастие террористов к наркотикам, позиции следствия и заложников расходились. Во время оглашения приговора Кулаеву судья Агузаров напомнил, что судебно-медицинская экспертиза обнаружила в крови убитых террористов морфин и кодеин. В то же время врач Лариса Мамитова, которой боевики приказали оказать помощь их раненым подельникам, в рюкзаках с медикаментами не видела наркотиков.

Из показаний потерпевшей Ларисы Мамитовой:

– Были у них наркотики?

– Нет. Там не было таких препаратов. Потом Ходов достал из кармана аспирин и темпалгин. Потом Полковник ко мне подошел и говорит: «Доктор, ты видишь здесь кого-нибудь наркоманов?» Я говорю: «Нет». «Потом, – говорит, – попомни мои слова, нас назовут наркоманами. А ты сама кого-нибудь видишь?»^[45]