Текст книги "Форпост. Беслан и его заложники"

Автор книги: Ольга Алленова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Тут решила сказать два слова и директор школы № 1 Лидия Цалиева. Ее в Беслане обвиняли в том, что она наняла ремонтно-строительную бригаду за бесценок и что эти рабочие якобы спрятали во время ремонта в школе оружие. Откуда появились эти слухи, трудно сказать. Заложники вспоминали, что за неделю до теракта видели в Беслане на рынке некоторых террористов. Видели их и на территории школы. Ходили слухи, что заложников выводили в библиотеку и актовый зал разбирать полы, чтобы достать оттуда оружие. Говорили и о том, что Лидия Цалиева перенесла линейку с 10 на 9 часов утра, и боевики об этом знали. Еще она пила чай с боевиками.

На все эти обвинения существовали разумные ответы: боевики могли появляться на территории школы и города, проводя разведку; ни один заложник официально не дал показания о том, что разбирал пол в библиотеке и доставал оттуда оружие; линейку перенесли из-за жары, и это было согласовано с районо; а чай Цалиева пила с террористами, чтобы установить с ними доверительные отношения и добиться для заложников каких-то послаблений. Наконец, у директора в школе были внуки, и сама она была ранена 3 сентября. Но она не смогла всего этого сказать. Она знала, что ее обвиняют. На стенах школы каждый день появлялись проклятия в ее адрес.

– Я здесь проработала всю свою жизнь, – сказала 70-летний директор. – Я люблю мой город, мой народ, а теперь я стала виновной. Но я не виновата. 1 сентября я была счастлива вместе со всеми.

Зал гудел.

– Почему ты их не спасла?

Цалиева поняла, что ей ничего больше не дадут сказать, и вернулась на свое место.

Один из бывших заложников в это время сказал в микрофон, что его самого боевики заставляли носить из библиотеки в спортзал оружие и взрывчатку. Он считал, что оружие в школе было спрятано до теракта.

– Погодите, – вскочил Люфи, – я вас допрашивал, вы мне сказали, что оружия в школе не было.

На это мужчина ответил, что к нему домой приходили люди в форме и угрожали: «Сказали – если будешь говорить про оружие, сгноим».

Люфи предложил пострадавшему «пройтись», но зал закричал: «Оставьте его в покое!»

Видя, что раздражение растет, Шепель призвал людей успокоиться и сообщил, что следствие продлено до 1 января, потому что первые показания свидетелей были слишком эмоциональны и нужно опросить их повторно. Он обещал, что опросят всех и что первые выводы появятся в 2005 году.

Но миссия ему не удалась – зал не успокаивался, он считал, что следователи тянут время.

Шепеля спросили, кто руководил оперативным штабом и отвечал за освобождение заложников.

Он поднял глаза от стола и произнес:

– Президент Дзасохов и начальник УФСБ по Северной Осетии Валерий Андреев.

– Почему один уволен, а другой нет? – закричали со всех сторон.

– Мы сюда пришли, чтобы Дзасохова увидеть и в глаза ему посмотреть!

– Нас три дня обманывали, говорили, что ситуация под контролем! И всю ответственность за это несет Дзасохов, потому что он давал нам клятву и обещал, что никто не погибнет!

Шепель молчал. Тогда ему велели уйти. Он ушел вместе с Люфи, а в зале остались только местные. Они стали говорить о том, что нет никакой информации о следствии, нет возможности контролировать ход расследования. Что на свидетелей давят, чтобы скрыть какую-то информацию. Что после теракта в Беслане живут одной надеждой на то, что виновных накажут, и такое больше не повторится, и тогда жертвы не будут напрасными. Марина Пак сказала, что после смерти дочери нет жизни, но надо дожить, чтобы увидеть, как накажут виновных.

Алла Ханаева вспомнила о том, что было внутри школы 3 сентября:

– После взрывов я с дочкой убегала в столовую. В зале было много раненых, они кричали. Их можно было спасти, но потом были выстрелы, все загорелось, и они сгорели заживо.

В зале заплакали.

Из заключения комплексной криминалистической (ситуационной) экспертизы по действиям оперативного штаба по управлению контртеррористической операцией 1–3 сентября 2004 года в Беслане от 23.12.2005^[26]:

«В результате взрывов в помещении спортивного зала, как следует из заключений судебно-медицинских экспертиз, погибло не менее 250 заложников. […]

В 14 часов 50 мин. в спортзале начался пожар. Пожаротехнической экспертизой установлено, что эпицентр возгорания находится под потолком над выходом из спортзала, где обнаружены следы выстрелов из РПГ-18».

Алла продолжила дрожащим голосом:

– А когда мы забежали в столовую и начался обстрел, дочка моя сказала: «Мамочка, я умираю, мне попало в бок».

Ее дочь умерла.

Это собрание было похоже на сеанс массовой психотерапии: люди выговаривали свою боль и своими слезами поддерживали друг друга. Я никогда такого не видела. Я плакала вместе с ними.

Они решили написать письмо президенту Путину с просьбой ускорить расследование, сделать его прозрачным, отнестись внимательнее к показаниям потерпевших, установить виновных и наказать их. Сусанна Дудиева рассудительно сказала, что они «не вправе винить все государство». У них не осталось ничего, кроме надежды на справедливый суд.

И они бросили все оставшиеся силы на эту борьбу. Это была их борьба со смертью. За жизнь.

Отставка

В начале зимы 2005 года женщины Беслана перекрыли федеральную трассу «Кавказ» возле Беслана, требуя отставки президента Дзасохова. Они сидели в пикетах у здания правительства во Владикавказе. Объявляли голодовку. Через несколько месяцев он ушел.

Я видела его прощание с парламентом Северной Осетии, который размещается на площади Свободы в одном здании с региональным правительством – большом и сером. Поначалу оно напоминало похороны. Депутаты заходили туда с печальными лицами, сам Дзасохов тоже выглядел неважно^[27]. Кто-то из местных, бывших в оперативном штабе, сказал бесланским матерям, что 3 сентября президент Дзасохов назвал себя политическим трупом. Это было похоже на правду.

Но официальной причиной его отставки был не Беслан. Федеральный центр не мог позволить, чтобы теракт стал причиной смены власти, пусть даже в небольшом регионе. После бесланской трагедии федералы боялись, что отношения между осетинами и ингушами могут перейти в партизанское противостояние, и придумали способ добиться мира: назначенный незадолго до этого на Кавказ полномочный представитель президента в Южном федеральном округе Дмитрий Козак настаивал на скорейшем возвращении ингушских переселенцев в Пригородный район Северной Осетии. Вероятно, в Кремле считали, что это снимет напряжение в самой Ингушетии, которая много лет бьется за землю с соседями, – а Осетии даст дополнительные гарантии безопасности. Но Москва сильно поторопилась. Осетия закипала лишь от одного упоминания о возвращении бывших соседей в Пригородный район. Полпред Козак торопил Дзасохова с подписанием соответствующего соглашения между Осетией и Ингушетией, но Дзасохов отказался. И подал в отставку. Говорили, что он хотел уйти сразу после теракта, но ему не позволили. Попросили выждать паузу. А вот подписать соглашение о возвращении ингушских переселенцев – для него было уже слишком. Он знал, что Беслана ему никогда не простят, и утяжелять свой послужной список не хотел.

Когда он вышел на трибуну, большой зал парламента напряженно замолчал. Мы все ждали, что он попросит прощения за Беслан. На улице, напротив Дома правительства, с плакатами стояли в пикете женщины Беслана. Ему нужно было сказать лишь несколько слов: «Простите меня за то, что я не уберег ваших детей». Многие понимали, что прямой вины его в этом нет. Но это Кавказ. Здесь старший должен беречь младших. А если не уберег, просит прощения публично. Здесь мужчина, выбранный на должность президента, несет ответственность перед каждым.

Но он не просил прощения. Вместо этого он говорил о своих заслугах – о том, что стал президентом в сложный период, когда в республике похищали людей, расцветал криминал и Осетия превращалась в транзитную зону для нелегального спирта, – и с этим его правительство справилось. Говорил о строительстве школ и больниц, дорог, развитии промышленности – и о том, что можно было бы сделать еще многое, если бы не «террористические удары с сопредельных территорий». Он еще много чего сказал в этот день. Про конструктивные отношения с соседями, которым нет альтернативы, про выбор Южной Осетии жить с Россией и про то, что Северная Осетия поддерживает Южную. И все это было правдой.

– Наконец, о главном, – вздохнул Дзасохов. Я задержала дыхание, боясь прослушать важное.

Он сказал о Беслане. Но не то, чего от него ждали. Он мог бы сказать, что не пошел в захваченную террористами школу, потому что его не пустили. Что ему не позволили решать судьбу заложников. Что хотел уйти с должности сразу после трагедии, но ему не дали этого сделать. Но он лишь сказал о страшном злодеянии террористов, о мужестве народа Северной Осетии, о важности поддержки тех, кто пострадал. Еще он сказал, что Россия обретает величие и могущество, и Осетия делает это вместе с ней. По сути, он сказал, что форпост выдержал удар, и Россия благодаря форпосту окрепла. Про цену этого «величия» он не сказал.

Я не верила до последнего, вслушивалась в его слова, в интонацию. Но нет, он и не собирался этого говорить. Дзасохов – человек до мозга костей государственный. Я видела его в самом начале своей журналистской работы в Моздоке, куда он приехал с рабочим визитом. Его почтительно окружали чиновники, он деловито вникал в какие-то детали посевной и казался секретарем райкома, приехавшим с инспекцией в отдаленный городок. Собственно, он и был человеком из советского прошлого, а эта политическая формация не умела говорить о чувствах. Для нее интересы государства были важнее людей. Я думаю, его на этом и поймали после Беслана. Сказали: «Александр Сергеевич, вы же понимаете, будущее России от вас зависит. Потерпите, Россия вас не забудет». И он согласился пожертвовать своим именем ради «величия и могущества России». Вероятно, его жертву в Кремле оценили – ему предложили пост сенатора в Совете Федерации, откуда ради этого пришлось уйти молодому сенатору от Осетии Бугулову.

Простившись с Александром Дзасоховым, парламент представил нового главу Северной Осетии – Таймураза Мамсурова. В конце 2004 года Владимир Путин отменил прямые выборы глав регионов и теперь сам предлагал региональным парламентам кандидатов. Это было логично, учитывая, что главы регионов ничего на самом деле не решали – и опыт Дзасохова это показал. Федерализм погиб вместе с заложниками школы № 1, демократические свободы скукоживались на глазах, но после Беслана многие соглашались, что так и надо.

Выбор Мамсурова на должность главы Северной Осетии тоже обусловлен был Бесланом. Его дети были заложниками, получили ранения при штурме и находились на лечении.

Один из депутатов, выступая на трибуне, сказал, что Мамсуров «достойно вышел из жутчайшей ситуации в Беслане». Я спросила у сидящего рядом со мной молодого чиновника, что такого сделал Мамсуров в Беслане. «Аушев предложил ему вывести его детей, и он отказался», – ответил мне сосед.

Свечи на асфальте

Женщины, которые стояли 8 июня 2005 года на площади напротив парламента с портретами своих погибших детей, как и Дзасохов, считали, что Россия обретает величие и могущество – но не вместе с Осетией, а за ее счет. Одна из них, Элла Кесаева, так и сказала мне: «Это могущество на крови наших детей». Рядом с ней стояла ее сестра Эмма Тагаева-Бетрозова. 1 сентября на школьную линейку пошли ее муж и двое сыновей. Бетрозова убили в первый же день, в первый час захвата. Его расстреляли на глазах у его детей. Сыновья тоже погибли. Эмма едва стоит на ногах. Если бы не сестра, она, наверное, не выжила бы. Эта борьба заставляет ее каждый день вставать и идти.

Женщины считали, что вся команда Дзасохова должна уйти. И Мамсуров тоже – как часть этой команды. Поэтому они и пришли сюда со своим протестом.

Когда чиновники выходили из парламента, чтобы отправиться на банкет по случаю смены власти, журналисты спросили их про стоящих на площади бесланских женщин. И полпред Козак ответил, что это нормально, когда есть недовольные, таково «демократическое устройство государства». Чиновники уехали на банкет, а женщины остались на площади. Они объявили голодовку и провели здесь два с половиной дня – столько же, сколько их родные были в заложниках. Некоторым становилось плохо от дневной жары, тогда им вызывали скорую.

10 июня в 13:05 они выложили свечами на асфальте слова «Школа № 1. Беслан»^[28]. Эмма Бетрозова попыталась зачитать обращение, в нем были такие слова: «Мы голодали три дня. Мы знаем, что этой акцией никому ничего не докажем. Но так мы выражаем протест против беззакония и коррупции в России. Против бездарных действий республиканских и федеральных властей, не спасших наших детей». Эмме стало плохо, и ее усадили на стул. Ее сестра Элла Кесаева продолжила: «В республике коррупция, в республике мафия – Беслан состоялся именно поэтому. Те, кто сидит в этом сером доме, – все они должны уйти в отставку».

В это время тележурналисты просили Эмму сказать им несколько слов. Она тяжело встала со стула.

Это было поразительно – как они находили в себе силы разговаривать с журналистами. Им хотелось закрыться от мира и кричать в подушку, но они выходили в мир и говорили с ним. Говорили о своей боли.

– Скажите нам несколько слов, – попросил журналист, протягивая к Эмме микрофон.

– У меня никого не осталось, – сказала ему Эмма. – Мне не становится легче.

Спустя 9 месяцев после Беслана не все в Осетии их понимали. Кто-то упрекал их в том, что они занялись политикой.

Мы обсуждали это с Мариной Пак, и она сказала мне очень важные слова. «Мы никогда политикой не интересовались, – сказала Марина, – мы вообще далеки от политики. Но после теракта все мы хотели внимания, сочувствия. К нам никто не пришел. Нам дали компенсации. Думаете, кто-нибудь прикоснулся к ним? Я педагог, я жила на свою зарплату со своим ребенком, я была счастлива. Никакие компенсации не вернут мне той моей жизни. Неужели это так трудно понять? Мы ждали, что наши руководители придут и скажут: „Простите. Мы с вами“. Не пришли и не сказали».

Когда к одной из пикетчиц приехала скорая, Марина сказала, что многие бесланские жители после теракта больны и это не вылечить врачам, потому что врачи не лечат душу. Марина пошла в церковь. И это ей помогло. Я вспоминаю, как на одном из заседаний Верховного суда Северной Осетии по делу террориста Нурпаши Кулаева Марина сказала, что готова его простить. Я спросила Марину, почему она простила террориста, но не простила президента Дзасохова. И она ответила, что президента тоже простила. Ее не все поняли, а кто-то осудил. «Но это мое дело – простить или нет. И я простила. И мне сразу стало легче».

Но извинений здесь ждали не только от своих региональных руководителей. От президента России – тоже ждали. «Когда в ночь после штурма в Беслан прилетел Путин, съездил в больницу и улетел – этого никто не понял, меня это оскорбило, – Марина растерянно смотрит на серый дом. – Почему он приехал ночью, тайком? Чего он боялся? Он должен был приехать открыто, выйти к людям и сказать: „Я глава государства, я не смог спасти ваших детей, простите“. Ведь террористы пришли сюда не потому, что мы им не понравились. Они президенту вызов бросали. Они с ним счеты сводили. За него положили наших детей, а он нам ничего не сказал. Как нам жить в стране после этого?»

Все, что я слышу и вижу в этот день рядом с женщинами, одетыми в траур, навсегда врежется в мою память. И картинка, увиденная из правительственного здания, – тоже. Серое море асфальта, крошечные фигуры женщин в черном, которые кажутся такими маленькими и беззащитными, дрожащие точки горящих свечей. Даже спустя годы я помню слова Эллы Кесаевой про форпост: «Почему Россия ведет тут такую политику? Если мы – форпост России на Кавказе, как нам об этом постоянно говорят, почему к нам такое пренебрежение? Почему нам назначают человека, не спросив нас? Да, у нас менталитет другой, мы не пойдем захватывать Дом правительства, но мы не будем сидеть сложа руки».

А Эмма Тагаева сказала, глядя на свечи, горящие на асфальте площади Свободы, что она сидела дома, и воспитывала детей, и политикой не интересовалась – пока политика не пришла к ней домой. «Теперь мы не будем молчать. Хотя бы для того, чтобы потом перед собой не было стыдно. У меня сейчас ощущение, что я наконец-то сделала что-то честное».

Собрав свои стулья и плакаты, они медленно пошли домой. Свечи горели еще несколько часов, а наутро с площади все убрали.

Несказанные слова

На следующий день после публикации моего репортажа об отставке Дзасохова я зашла в Дом правительства поговорить со знакомыми чиновниками. Меня увидела руководитель информационно-аналитического управления парламента Северной Осетии Фатима Хабалова – мы знакомы были еще по университету – и отругала меня.

– Какое право ты имела учить Дзасохова, просить ли ему прощения у народа? – возмутилась она^[29].

– От него ждали всего две фразы. «Люди, я ухожу. Простите меня», – возражаю я.

– Ну не свойственно это ему, это другая политическая формация! Он переживает больше нас всех, но не может об этом говорить. И что он мог сделать в Беслане?!

– Он президент. Зачем тогда его выбирали?

Хабалова советует мне прочесть федеральный закон о борьбе с терроризмом: «Региональный лидер ничего не может, ему никто не подчиняется. Руководство при теракте переходит в руки силовых структур, ФСБ. Ничего сделать было нельзя».

Я спрашиваю, почему к бесланским женщинам на площади никто не вышел из руководства.

Она отвечает, что к ним «много людей» выходило.

– Они просто хотят, чтобы у них попросили прощения, – говорю я.

– Кто должен просить прощения? Мамсуров? – Фатима взрывается. – Ты знаешь, что его дети уже девять месяцев рассказывают ему о Беслане? Он каждый день в этом варится! Ты знаешь, что это такое – когда тебе говорят, что могут вывести твоих детей, а ты должен отказаться?! Аушев ему это предлагал, а он отказался! Потому что мужчины в Осетии так не поступают. И он стоял и смотрел на эту школу. Он готов был под пулями туда идти и умереть там, но ему сказали, что идти нельзя. Его дочь в тяжелейшем состоянии до сих пор. За что ему просить прощения? За что просить прощения Дзасохову?! Кто знает, что он пережил, когда на его глазах происходило то, что никогда уже не исправить? В 70 лет пережить такое! У него нервы железные? Может быть, он не выходит к этим женщинам, потому что у него просто нет сил!

В этот день в правительстве тихо, я иду по коридору к кабинету знакомого чиновника. Он расстроен: «Дзасохова сделали крайним».

– Что вы имеете в виду?

– После Беслана Дзасохов написал прошение об отставке, об этом все правительство знает. Он был раздавлен. Но его пригласил Путин и уговорил подождать. Мол, уйдешь, всех подставишь, потому что террористы своего добились. А Дзасохов – он государственник. Он сделал то, о чем его просил президент. И за свою государственность поплатился. Ему не позволили решать что-то в Беслане, ему не дали уйти в отставку сразу после Беслана, его сделали заложником ситуации. Он всю ненависть народа принял на себя. Но эта ненависть не ему предназначалась.

Многие бывшие подчиненные президента Дзасохова так считали. Они спрашивали меня, в чем виноват Дзасохов. «Разве Дзасохов начинал войну в Чечне? Он пытался искать компромиссы с соседями, потому что хотел уберечь республику от терактов. Он предлагал автобусы и зеленые коридоры для террористов, он ходил к матерям, он звонил Закаеву, искал выход на Масхадова. От него ждали чуда, но он не волшебник. Он просто верил президенту России». По сути, мне говорили о том, что Дзасохов тоже стал в каком-то смысле заложником форпоста. Но ему не хватило лишь нескольких слов, чтобы встать рядом с потерпевшими.

Из интервью зампреда парламента Северной Осетии Станислава Кесаева Ольге Алленовой, журнал «Коммерсантъ-Власть», 20.06.2005:

– Беслан перечеркнул все, что сделал Дзасохов?

– Все – нет. Просто Беслан не позволил Александру Сергеевичу уйти достойно. Вины в Беслане Дзасохова нет.

– Вы не согласны с упреками в том, что Дзасохов не пошел по требованию террористов в школу?

– То, что Дзасохову было запрещено туда идти, – это однозначно. Хотя бы для того, чтобы не пополнять список заложников. И потом, у террористов тоже была позиция на предмет того, что, если с ними начинают разговаривать государственные мужи, значит, их признают как государственно значимую силу. И как чиновник Дзасохов не мог ничего другого сделать. Да, его упрекают – пошел бы, хотя бы двоих спас. Эти мысли у него были, я свидетель, я был рядом с ним. Но ему было четко сказано – нет, потому что такова государственная позиция. Повторяю, прямой вины Дзасохова нет.

Глава 4. Суд и смерть

Подсудимый

2005 год был очень сложным в информационном плане. Матери Беслана и все, кто их поддерживал, протестовали, вели свое расследование, писали письма российскому президенту Владимиру Путину. Я долго думала, как и в какой очередности описывать события этого года – они перекрещиваются и по времени, и по смыслу. В этот год в стране одновременно работали две комиссии по расследованию событий в Беслане – независимая комиссия, созданная парламентом Северной Осетии, и федеральная комиссия при Госдуме РФ. Позиции их друг от друга существенно отличались, особенно в начале расследования. И чтобы подогнать мнение региональной комиссии под заданную федеральным центром версию событий, в Осетию из Москвы отправили тяжелую артиллерию – замгенпрокурора Владимира Колесникова, который в то время специализировался на решении «деликатных» для Кремля вопросов. Эта часть бесланской истории лично для меня оказалась очень болезненной.

Но я начну с суда над террористом Нурпашой Кулаевым – потому что именно этот процесс открыл многие неизвестные обстоятельства трагедии в школе № 1 и придал сил потерпевшим на борьбу за установление истины.

Процесс начался 17 мая 2005 года в Верховном суде Северной Осетии. Следствие решило выделить уголовное дело Кулаева из общего дела о захвате школы в отдельное производство. Это был хитрый ход. Суд над Кулаевым – как и приговор единственному уцелевшему, по официальной версии, террористу – должен был снять напряжение в Беслане, тогда как с основным расследованием теракта следствию можно было не спешить. Однако если такие ожидания у следственной группы и прокуроров действительно были, то они не оправдались. Напряжение лишь выросло. Уроженец Чечни, отец двоих детей, сам очень молодой и необразованный, он в течение всего процесса пытался производить на потерпевших впечатление жертвы, которую приволокли в Беслан, как овцу на заклание. И порой это ему удавалось. Если в начале процесса на клетку, где он содержался, женщины кидались с требованием «разорвать» его, то впоследствии отношение к нему изменилось. Одна из потерпевших, потерявшая ребенка, на вопрос прокурора, желает ли возмещения морального и материального вреда от Кулаева, ответила: «Мне от него ничего не нужно. У него двое детей, пусть о них думает».

Ни одного обвинения в свой адрес подсудимый не признал в суде, хотя во время предварительного следствия дал признательные показания. Он объяснил это тем, что его били. Это вызвало возмущение в зале, некоторые женщины потребовали, чтобы подсудимого перестали бить, и даже обещали ему свое прощение и ходатайство о помиловании, если он расскажет правду. Прокуроры прокомментировали заявления Кулаева лаконично: «Это его линия защиты».

Нурпаша Кулаев получил пожизненный срок. Отбывает его в колонии «Полярная сова», делил камеру с «битцевским маньяком» Александром Пичушкиным, но его перевели из-за угроз последнего

Обвинение представляла группа прокуроров во главе с замгенпрокурора РФ Николаем Шепелем. Интересы потерпевших представлял адвокат Таймураз Чеджемов. Вел заседания глава Верховного суда республики Тамерлан Агузаров – этот процесс стал самым громким в его практике и сделал его известной фигурой в Осетии и за ее пределами. В целом Агузаров вел процесс корректно, учитывая обстоятельства трагедии и чувства потерпевших и позволяя им высказаться.

Кулаеву предъявили обвинение по восьми особо тяжким статьям Уголовного кодекса РФ, в том числе за терроризм, захват заложников и убийство. Ему долго не могли найти адвоката, потому что в Осетии никто не хотел защищать такого убийцу. В итоге в процессе появился назначенный защитник Альберт Плиев, которому пришлось ради этого выдержать сильное давление со стороны многочисленных родственников.

По версии следствия, зачитанной Шепелем, боевики готовились к теракту в окрестностях ингушского Пседаха, в банде было 32 террориста, которые одновременно приехали в Беслан на ГАЗ-66. Готовилась банда к захвату конкретной бесланской школы по заданию лидеров чеченского бандподполья Басаева, Масхадова, Абу-Дзейта и Хашиева^[30]. Эта же банда принимала участие в нападении на административные здания в Ингушетии 22 июня 2004 года. Руководил группой террористов, отправившихся в Беслан, Руслан Хучбаров с позывным «Полковник». Кулаеву и другим членам банды поручили блокировать здание школы и двор в то время, как другая часть их группы должна была согнать в школу заложников. 1 сентября 2004 года банда совершила убийство 17 граждан, находившихся в окрестностях школы и захваченных в качестве заложников. Обвинение признало, что террористы выдвинули требования о выводе федеральных войск из Чечни, – хотя еще несколько месяцев назад следствие отрицало наличие каких-либо требований у террористов. Вероятно, изменение позиции в этом вопросе было связано с активностью потерпевших и их показаниями.

3 сентября, по версии следствия, боевики привели в действие два самодельных взрывных устройства в спортивном зале – то есть штурм был спровоцирован действиями боевиков. Заложники стали покидать здание, и бандиты открыли по ним огонь. «В результате указанных преступных действий погибли 317 заложников из 1128 находившихся в школе», – зачитал Шепель, уточнив, что жертвами теракта стали также 10 сотрудников спецназа ФСБ и два сотрудника МЧС, а 55 сотрудников правоохранительных структур получили ранения.

Другими словами, следствие установило, что в гибели огромного количества заложников никто, кроме террористов, не виноват. «Мне нужны настоящие виновники, а не этот Кулаев, на которого перевели стрелки», – сказала мне после одного из заседаний Эмма Тагаева-Бетрозова.

Суд над Кулаевым стал беспрецедентным для России событием. Около тысячи человек, признанных потерпевшими, были опрошены в течение года, и каждый из них имел возможность задать вопрос подсудимому. Вполне демократический дух процесса, который обеспечил Агузаров, не нравился прокуратуре, но под напором потерпевших ей пришлось с этим смириться.

Первым делом потерпевшие спросили Кулаева, действительно ли террористы требовали совместного прихода в школу Дзасохова, Зязикова, Аслаханова и Рошаля. Их интересовало, отпустили бы кого-то из заложников за одного Дзасохова. Они не хотели прощать своего, уже бывшего, президента. Следствие утверждало, что боевики требовали в школу всех четырех деятелей одновременно. «Я слышал, как Полковник разговаривал с кем-то по телефону и сказал, что если придут Дзасохов или Зязиков, он может отпустить за каждого по 150 человек», – неожиданно сообщил Кулаев. У прокурора вытянулось лицо, в зале зашумели. Правду говорил Кулаев или врал, чтобы вызвать сочувствие потерпевших, я не знаю. Но и другие его показания в суде существенно отличались от данных ранее. Например, он сказал, что когда автомобиль ГАЗ-66 подъехал к школе, в здании уже находились другие боевики: «На втором этаже уже стреляли». Это могло означать одно: террористы добирались до школы не одной группой, а разными. Потерпевшие просили суд обратить на это особое внимание, ведь многие из них были уверены, что часть террористов ушла из школы до штурма или во время штурма: заложники видели, как боевики переодевались в спортивные костюмы, а впоследствии многих из них они не увидели среди трупов. Надо сказать, что показания некоторых потерпевших также свидетельствовали о том, что к началу захвата в школе уже были боевики.

Из показаний потерпевшей Сусанны Дудиевой:

– Когда Зарина ушла в школу, я стояла еще на балконе. И только собралась зайти в комнату, когда услышала одиночные выстрелы. 2–3 выстрела. […] Я посмотрела на школу, коридоры были пустые. Вдруг в какой-то момент я опять повернулась […], по ним стали бежать мужчины в черной одежде. Автоматов я не видела. Но мужчины бежали по первому и по второму этажу. От конца школы по направлению вперед, к главному входу школы, вот где шла линейка. Я не помню точно, но, видимо, они бежали один за другим, наверное, человек 7 по второму, и наверное, человек 6–7 по первому этажу. Они бежали строем. […] Они были в темной одежде. […] И стали бежать по направлению к линейке. Это я видела. Я подписала протокол, что это правда, я этому свидетель^[31].

Существенно важными оказались показания Кулаева о штурме. По его словам, когда раздались первые взрывы, Полковник-Хучбаров стал кричать кому-то по телефону: «Что ты натворил? Хотите штурмом взять школу? Не знаешь, сколько здесь женщин и детей?» Он также утверждал, что первый взрыв случился из-за работы снайпера.

Из диалога между потерпевшим Александром Гумецевым и подсудимым:

– Кулаев, меня интересует, от чего произошел взрыв по вашему мнению?

– Ну, я точно не знаю. Но они как говорили, снайпер снял человека, на кнопке который сидел^[32].

В целом показания Кулаева сводились к тому, что штурм начали с внешней стороны школы. Матери Беслана, которые несколько месяцев требовали от следствия прояснить причину первого взрыва, получили свидетеля, опровергающего официальную версию. С этого момента они стали еще яростнее доказывать суду, что картина, нарисованная следствием, не соответствует действительности. За девять месяцев, прошедших после теракта, жители Беслана провели свое расследование, которое показало совсем другую картину.

Потерпевшие

Вскоре после теракта жители Беслана стали находить на территории школы и около нее тубусы от огнеметов «Шмель» и гранатометов, а также гильзы от танковых снарядов.

Реактивный пехотный огнемет – аэрозоль, РПО-А или «Шмель» (известный на войне в Афганистане как «Шайтан-труба») – советский и российский реактивный пехотный огнемет одноразового применения. РПО переснаряжению не подлежит. Представляет собой снаряд-ракету, начиненную огнесмесью (Википедия).