Текст книги "Врач для слепого дракона, или Не смотри на меня так (СИ)"

Автор книги: Олеся Герус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

– Это три недели, – сказала она.

– Да.

Алина стояла в его руках и думала, что три недели – это очень конкретный срок, и одновременно – совершенно неопределённое будущее. И что она должна была сказать «я подумаю» или «я не могу обещать», – а сказала:

– Хорошо.

Одно слово.

Он выдохнул – она почувствовала это по тому, как изменилось что-то в его руках, в напряжении, которое держал в них. Как будто он не был уверен, что она скажет «хорошо», и когда она сказала – что-то отпустило.

Она положила ладонь ему на грудь – осторожно, просто положила, пальцами ощутила тепло и мерное биение сердца под тканью, и он не отстранился, и они стояли так – его руки на её руках, её ладонь на его груди, в темноте прихожей, где пахло розмарином с улицы и горящими дровами из глубины дома.

– Каэрн.

– Что.

– У вас начинает болеть голова, – сказала она тихо. – Вот здесь. – Она не убирала ладонь с его груди, только чуть подняла взгляд на его лицо.

Пауза.

– Да, – сказал он.

– Нужно выпить то, что дал Вейр.

– Знаю.

Но он не двигался ещё несколько секунд.

И она не двигалась.

Потом он мягко выпустил её руки – пальцы его скользнули по её предплечьям, когда убирались, и это скольжение она почувствовала всей кожей сквозь ткань, – и отступил на шаг.

– Иди спать, Алина Светова, – сказал он. Тихо, по-прежнему иначе, чем обычно.

– Выпейте сначала.

– Выпью.

– Я проверю.

– Знаю, что проверишь.

Он ушёл по лестнице, и она слышала его шаги – ровные, точные, знающие каждую ступень, – и стояла в прихожей ещё минуту, прижав ладонь к тому месту, куда только что ложились его руки, и думала, что три недели – это либо очень много, либо очень мало, и она не знала, что лучше.

Нет. Она знала. Она просто не была готова это назвать.

Ночью боль накрыла его в три часа. Она услышала – по звуку шагов, быстрых, тяжелее обычных – встала, не раздумывая, накинула безрукавку и вышла в коридор.

Он стоял у стены напротив её двери. Рука на стене. Голова опущена. В темноте коридора она видела только силуэт, но этого было достаточно.

– Каэрн.

– Я хотел разбудить тебя, – сказал он. Через сжатые зубы – не жалуясь, просто – сквозь боль. – Флакон – в кармане пальто. Я не нашёл пальто.

– Оно в прихожей. – Она уже шла. – Идёмте в вашу комнату. Сидите.

Она нашла пальто, нашла флакон, набрала воды из кувшина на подоконнике – здесь стояли всюду, Герт был педантичен – и вернулась в его комнату.

Он сидел на краю кровати. Прямо, как всегда, даже сейчас. Она отметила это мельком – что привычка держать спину у него сильнее боли.

– Держите, – сказала она и вложила ему в руку стакан с тремя каплями.

Он выпил.

– Ложитесь, – сказала она.

– Я в порядке.

– Каэрн.

– Я в порядке, – повторил он. – Просто...

– Ложитесь. – Она сказала это твёрдо, но без раздражения. – Это не просьба, это медицинская инструкция.

Молчание.

Потом он лёг – на спину, руки вдоль тела, – и она взяла стул, придвинула к кровати и села.

– Что ты делаешь, – сказал он.

– Жду, пока подействует. – Она скрестила руки. – Минут двадцать, не больше.

Он не спорил.

В комнате было темно – только лунный свет в окне, серебряный, слабый. Она видела его плохо – контур на кровати, прямой даже лёжа. Она слышала его дыхание – немного неровное, с той напряжённостью, которая бывает, когда терпишь боль и не показываешь.

– Расскажи мне что-нибудь, – сказал он.

– О чём?

– Всё равно. Говори. Это помогает – голос.

Алина думала секунду.

– Когда мне было двадцать три, – сказала она, – я дежурила в первый раз одна. Без старшего врача. Ночная смена, педиатрия. В три часа привезли мальчика – пять лет, температура сорок два, судороги. Я была совершенно одна в отделении, если не считать медсестры Тамары, которая работала там пятнадцать лет и знала всё лучше меня. – Она говорила негромко, ровно. – Тамара сказала мне потом: «Вы не дрожали». Я не понимала, почему. Потому что внутри я тряслась так, что удивлялась, как стетоскоп не падает.

– Но не показала, – сказал он.

– Нет. Потому что мальчик смотрел на меня. – Пауза. – Если он видел страх – он бы испугался ещё сильнее. Иногда не дрожать – это не смелость. Это просто – понимание, что кому-то нужно твоё лицо ровным прямо сейчас.

Молчание.

– Мальчик выжил? – спросил он.

– Выжил. Пришёл через год на осмотр с мамой и с тортиком. – Она улыбнулась в темноте. – Я его уже не узнала. Он вырос.

Его дыхание становилось ровнее – она слышала это. Препарат работал.

– Алина, – сказал он тихо.

– Да.

– Ты понимаешь, что происходит между нами?

Она сидела на стуле в его тёмной комнате и смотрела на его силуэт на кровати, и думала, что этот вопрос она ждала и боялась одновременно.

– Понимаю, – сказала она.

– И?

– И мне страшно, – сказала она честно. – Потому что я уйду. Потому что у меня есть мир, который мой, и мама, которая ждёт, и жизнь, которую я не заканчивала. И потому что вы – это вы, и это сложнее, чем если бы было просто.

Молчание.

– Мне тоже страшно, – сказал он. И в этих трёх словах было столько, что у неё перехватило дыхание – не от неожиданности, а от того, чего ей стоило их произнести. От того, что он произнёс.

– Я знаю, – сказала она.

Они помолчали. Дыхание его выровнялось совсем.

– Боль прошла? – спросила она.

– Почти.

– Хорошо. – Она встала. – Спите.

– Ты уходишь.

– Каэрн.

– Я слышу, – сказал он. – Иди.

Она пошла к двери.

У самого порога он сказал:

– Алина. – Голос его был сонным уже, тихим, на той границе, которая бывает перед самым сном. – Тот мальчик с тортиком. Расскажи мне про него завтра. Как его звали.

Она остановилась. Постояла.

– Его звали Миша, – сказала она. – Он любил динозавров.

В своей комнате она легла и долго лежала, глядя в потолок, – и думала о том, что «мне тоже страшно» в его исполнении весило больше, чем «я тебя люблю» в исполнении большинства людей.

И что она совершенно не знает, что с этим делать.

Кроме одного.

Что завтра она придёт к нему и расскажет про Мишу и его любовь к динозаврам. Потому что он попросил.

А послезавтра – они поедут на второй сеанс. А потом – маг для портала. Домой. По плану. Она повторяла это себе, пока не уснула.

И всё равно последним, что она подумала перед сном, было не «домой».

Было – его голос. Тихий. Сонный.«Расскажи мне про него завтра».

Как будто завтра – это само собой разумеется. Как будто завтра – обязательно будет.

Глава 10. Близко

– Миша любил динозавров, – сказала Алина с порога. – Особенно тираннозавра. Говорил, что тот самый сильный, потому что у него маленькие руки, но никто не смеётся.

Пауза. Потом что-то в его лице сдвинулось – тихо, медленно, как бывает, когда человек не ожидал улыбки и она пришла раньше, чем он успел её остановить.

– Войди, – сказал он.

Она вошла, взяла свой стул – он уже стал её стулом, она это поняла по тому, что знала, где он стоит, не глядя – и придвинула к его креслу. Не к столу. К нему.

– Голова? – спросила она.

– Прошла.

– Совсем?

– К рассвету. – Пауза. – Ты не спала.

– Спала. Немного.

– Я слышал, как ты ходила к окну.

Она смотрела на него – на этот профиль в утреннем свете, на шрам, который она давно перестала замечать как шрам, – и думала, что он слышит её через стену, и это не должно казаться странным, а кажется самым естественным, что с ней происходило.

– Думала, – сказала она.

– О чём?

– О том, что вы сказали вечером.

Молчание.

– Я не беру это обратно, – сказал он.

– Я знаю. – Она сложила руки на коленях. – Я тоже.

Они сидели рядом в тишине библиотеки, и за окном медленно светлело, и Алина думала, что это странно – насколько правильно это утро, насколько правильно это место, это кресло, этот человек рядом, и насколько неправильно было бы называть это «правильным», потому что у неё есть другой мир, другая жизнь, и всё, что здесь, – это не её, это временно, это случайно.

Она думала это.

И параллельно – совершенно другой частью себя – думала о том, как пахнет его одежда по утрам. О том, как его пальцы нашли её запястье вчера вечером – рефлекторно, точно, без промаха. О том, что «расскажи про него завтра» она будет помнить долго.

– Второй сеанс послезавтра, – сказала она.

– Да.

– До тех пор – никаких нагрузок. – Она помолчала. – Я имею в виду совет, встречи, разговоры с Сейрином.

– Со всем этим я в порядке.

– Каэрн.

– Алина.

– Я врач, – сказала она. – И я говорю: двое суток покоя. Вейр предупреждал.

– Я слышал.

– Тогда согласитесь.

Долгая пауза, в которой он, видимо, взвешивал, стоит ли спорить. Потом:

– Хорошо.

Она кивнула.

– Тогда покажите мне город, – сказала она.

Он повернул голову.

– Что?

– У нас два дня без официальных встреч. – Она смотрела на него прямо. – Вы помните этот город. Розмариновую улицу, рынок с птицами, площадь с фонтаном. Я хочу увидеть всё это. – Пауза. – Проведите меня. Расскажите, что я вижу.

Молчание было долгим – дольше обычного.

– Ты хочешь, чтобы я водил тебя по городу, который не вижу, – сказал он медленно.

– Я хочу, чтобы вы рассказывали мне город так, как вы его помните, – сказала она. – А я буду говорить вам, что вижу сейчас. И мы посмотрим, где ваша память совпадает с тем, что есть.

Пауза.

– Зачем?

Алина думала, как ответить честно.

– Потому что вы не выходили из этого дома с тех пор, как приехали, – сказала она. – И потому что город ваш – вы жили в нём много лет. И потому что... – Она остановилась. – Потому что мне осталось немного времени здесь, и я хочу потратить его не на подготовку к отъезду.

Тишина.

– Ты сказала «здесь», – произнёс он. – Не «в столице».

– Да, – согласилась она. – Здесь.

Они вышли после завтрака.

Герт смотрел им вслед с видом человека, который не задаёт вопросов, но составляет собственное мнение. Алина поймала его взгляд и чуть улыбнулась. Герт не улыбнулся, но что-то в его лице стало чуть мягче.

На улице было холодно и ясно – редкий день, когда ноябрьское небо решало быть синим, а не серым, – и солнце лежало на мокрой брусчатке золотыми пятнами, которые были коротки, но настоящими.

Они шли рядом. Она – чуть правее, как всегда, и чуть впереди, как привыкли за эти дни, – и её плечо было близко к его плечу, и иногда, на поворотах, касалось.

– Площадь Семи Ветров, – сказал он, – прямо по этой улице. Третий поворот налево, потом мимо башни с медной крышей.

– Вижу башню, – сказала она. – Крыша зелёная – окислилась. Но медная, это точно.

– Стало зелёной? – Он остановился на секунду. – Когда я видел её в последний раз, она была коричневой.

– Значит, давно не видели.

– Значит, давно.

Они пошли дальше, и Алина описывала – витрину лавки с тканями, у которой висели образцы цветов, невозможных в её мире: синий с золотым отливом, который менял оттенок, когда на него падало солнце; зелёный такой насыщенный, что казался живым. Старуху у фонтана, которая кормила птиц чем-то из кармана – птицы были маленькими, пёстрыми, незнакомыми. Двух мальчишек, которые гнали обруч по улице с тем азартом, который одинаков во всех мирах.

– Обруч, – сказал Каэрн. – Я гонял обруч по этой улице.

– Вы?

– Мне было, наверное, восемь. – Пауза. – Отец тогда думал, что из меня выйдет неплохой военный. Он не думал, что выйдет то, что вышло.

– Что вышло?

Он помолчал.

– Слишком много, – сказал он, и в этом «слишком много» было не высокомерие, а что-то усталое – как у людей, которые всю жизнь несли что-то тяжёлое и в какой-то момент перестали понимать, как иначе.

– Это звучит не как комплимент себе, – заметила Алина.

– Это не комплимент, – сказал он. – Это просто – так получилось.

Она думала об этом несколько шагов.

– Миша с динозаврами тоже так думал, – сказала она. – Что у него получается слишком много всего. Он болел часто, и каждый раз – серьёзно. Мама его говорила: «Он слишком яркий, поэтому так». – Пауза. – Я не уверена, что это правда. Но мне нравилась эта идея.

Каэрн ничего не сказал. Но что-то в его шаге изменилось – стало чуть свободнее.

Площадь Семи Ветров была именно такой, какой он её описывал: большой, открытой, с фонтаном в центре, который действительно работал – вода шла негромко, парила в холодном воздухе. Скамьи вокруг фонтана были заняты – горожане, которые пришли сюда просто так, без дела, с тем особенным видом людей, которые умеют быть нигде и ни при чём.

Алина остановилась у фонтана.

– Он с подогревом, – сказала она. – Пар идёт. И... – Она наклонилась чуть ближе. – На дне монеты. Много. Разные.

– Здесь принято бросать монету и загадывать желание, – сказал он. – Старая традиция.

– У нас тоже есть такая. – Она выпрямилась. – В разных местах.

– Ты бросала?

– Редко. – Она помолчала. – Не очень верю в это.

– В монеты?

– В то, что желания сбываются, если правильно бросить монету.

– Во что веришь тогда?

Алина думала.

– В то, что желания сбываются, если правильно действовать, – сказала она. – Это медицинская деформация, наверное. Привыкла к тому, что всё зависит от того, что делаешь.

– Не всё, – сказал он.

– Нет, – согласилась она. – Не всё.

Она почувствовала, как его рука нашла её руку – не запястье, как раньше, а ладонь. Просто взял – спокойно, без вопросов, как берут что-то, что своё, – и она почувствовала его пальцы между своими, тепло, сухое и ровное, и то, как её рука легла в его руке так, как будто всегда там была.

Они стояли у фонтана, и она смотрела на воду, и он стоял рядом с ней и держал её руку, и ничего не происходило – просто площадь, просто фонтан, просто холодный синий день, – и это было таким простым и таким невозможным одновременно, что у неё перехватило горло.

– Что ты видишь? – спросил он тихо.

– Фонтан, – сказала она. – Воду. Монеты. – Пауза. – Нас.

Он молчал.

– Это хорошо? – спросил он.

– Да, – сказала она. – Это хорошо.

Они провели в городе несколько часов.

Она описывала, он рассказывал – и постепенно её город и его память складывались в один, общий, где башня с медной крышей стала зелёной, а мальчишки с обручем бежали там, где он сам когда-то бежал, и всё это было странной, тихой близостью – не физической, хотя и она была, – а той, которая бывает, когда понимаешь, что видишь мир одинаково. Что смотришь на одну вещь и думаешь об одном.

На рынке она остановилась у клетки с птицами – теми самыми, синие хвосты, которых он называл кервами.

– Они поют по ночам? – спросила она.

– Тихо. Как будто разговаривают, – сказал он. – Не для людей – для себя.

– Красиво.

– Ты когда-нибудь слышала, как поют птицы, которых не слышат другие? – спросил он.

– Нет. – Она смотрела на кервов – маленьких, неподвижных, с синими хвостами, которые казались нарисованными. – Откуда вы знаете, что они поют для себя?

– Потому что это единственное объяснение, – сказал он. – Если поёшь для других – поёшь громче.

Алина смотрела на птиц и думала об этом.

– Купить? – спросила она.

– Нет, – сказал он. – Они плохо живут в клетке.

Она обернулась к нему. Он стоял рядом – совсем близко, как они ходили весь день, плечо к плечу, – и его лицо в полуденном свете было таким же, как всегда: спокойным, закрытым снаружи, и чем-то другим – изнутри, если смотреть долго.

– Вы и в замке не держите птиц, – заметила она.

– Нет. Не хочу ничего удерживать там, где ему не хочется быть, – сказал он просто.

Она смотрела на него. Он, видимо, почувствовал этот взгляд – или что-то в её молчании, – потому что повернул голову в её сторону.

– Что? – спросил он.

– Ничего, – сказала она. – Просто слушаю.

Его рука была рядом с её рукой – они давно уже шли не взявшись, просто близко, так, что костяшки иногда касались, – и сейчас она почувствовала, как его пальцы нашли её пальцы снова, без слов, просто взяли.

Она ответила – тоже без слов, сжала чуть. Они пошли дальше.

К вечеру они вернулись в резиденцию. Герт поставил ужин и ушёл с той деликатностью, которая у него, кажется, была врождённой – или хорошо выученной за долгие годы службы. Алина сидела у камина и грела руки – ноябрь давал о себе знать даже здесь, в тёплом городе, – и Каэрн сидел напротив, и между ними был маленький столик с чаем и хлебом.

– Расскажи мне про свою работу, – сказал он.

Алина посмотрела на него.

– Зачем?

– Хочу понять.

Она думала секунду, с чего начать.

– Я работала в детской больнице, – сказала она. – Педиатрия, значит – дети. Маленькие люди, которые не умеют сказать, где болит, – приходится угадывать. – Она поставила кружку на колено. – Это самое сложное и самое интересное одновременно: когда человек не может сформулировать, что не так, – нужно смотреть иначе. Не слушать слова, а смотреть, как он дышит, как держит руки, как реагирует на свет.

– Ты так смотришь на всех, – сказал он. Не вопрос.

– Наверное, – согласилась она. – Это уже не выключается.

– На меня?

– На вас – особенно, – призналась она.

Молчание.

– И что видишь?

Алина смотрела на него – на этот профиль в свете камина, на то, как огонь ложился на его лицо, мягкий, подвижный, – и думала, что говорить правду страшнее, чем не говорить, но она давно уже перестала бояться его реакции.

– Вижу человека, – сказала она, – который привык быть нужным всем – и совершенно разучился быть нужным себе. – Пауза. – Который знает цену словам, потому что произносит их мало. – Ещё пауза. – Который боится надежды сильнее, чем темноты.

Тишина. Камин потрескивал.

– Это точно, – сказал он наконец. Тихо. Без защиты.

Он встал – медленно, без той военной резкости, с которой обычно двигался, – и подошёл к камину, встал рядом с ней, спиной к огню. Она не вставала, смотрела на него снизу вверх, и он стоял близко – близко, как стоят люди, которые уже давно перестали соблюдать расстояние между собой.

– Алина, – сказал он.

– Что.

Он опустился на одно колено перед её креслом – неожиданно, и она едва не вздрогнула, – и его лицо оказалось на уровне её лица, глаза – прямо напротив её глаз, с той точностью, которая каждый раз делала с ней что-то, чему она не придумала названия.

– Ты завтра уйдёшь, – сказал он. Не завтра в прямом смысле – она это поняла. Когда-нибудь уйдёшь.

– Да, – сказала она.

– Я это знаю. – Его руки легли на подлокотники кресла по обе стороны от неё – не касаясь её, просто – рядом. – И всё равно – я хочу, чтобы ты была здесь. Сейчас.

Алина смотрела на него – совсем близко, ближе, чем когда-либо, – и чувствовала тепло от его рук на подлокотниках, и от камина за его спиной, и от него самого, который был в полуметре от неё и при этом казался ближе, чем если бы касался.

– Я здесь, – сказала она.

Он поднял руку – медленно, с той осторожностью, с которой делают то, что боятся испортить, – и коснулся её лица. Тыльной стороной пальцев, едва, вдоль скулы – как прикасаются к чему-то, что хотят запомнить через тактильную память, потому что другой нет.

У Алины остановилось дыхание.

Пальцы его прошли вдоль скулы, вдоль линии челюсти – медленно, читая её лицо так, как читают страницу в темноте. Она сидела совершенно неподвижно и чувствовала каждое касание – лёгкое, без нажима, но такое точное, что от него шли мурашки по всей коже, от лица до кончиков пальцев.

– Ты выглядишь именно так, как звучишь, – сказал он тихо.

– Как я звучу?

– Прямо, – сказал он. – И тепло одновременно. – Его пальцы остановились у её виска, в волосах, едва касаясь. – Это сложно совместить, но ты совмещаешь.

Она подняла руку и накрыла его руку своей – мягко, не отталкивая, просто держа.

Они были в полуметре друг от друга. Его лицо – напротив её лица, белые глаза в свете камина, и она видела в них что-то, чего не видела раньше: что-то открытое, незащищённое, настоящее – то, что бывает у людей, когда они перестают держать оборону.

– Каэрн, – сказала она.

– Что.

– Я хочу вас поцеловать, – сказала она тихо. – Можно?

Молчание было таким, что она слышала, как горит камин.

Потом он сказал:

– Да.

Она наклонилась вперёд – самую малость, потому что идти было близко, – и поцеловала его. Осторожно, коротко, без требований – просто губы к губам, тепло, секунду, – и почувствовала, как он на мгновение замер, а потом ответил – не порывисто, не жадно, а так, как отвечают на что-то, что ждали и не верили, что будет.

Через несколько секунд она немного отстранилась. Смотрела на него – совсем близко.

Его рука всё ещё была у её виска, в волосах.

– Ты сделала это первой, – сказал он тихо.

– Вы бы не решились, – сказала она.

Что-то в его лице – то, что было под броней, что она видела в эти дни всё лучше и лучше, – сдвинулось.

– Нет, – согласился он. – Не решился бы.

Она почувствовала, как его рука в её волосах сдвинулась – пальцы прошли к затылку, мягко, и потянули её чуть ближе, – и он поцеловал её снова. Не коротко, как она. Дольше, глубже, с той тихой решимостью, которая была в нём во всём: не торопливо, но точно, без колебаний, как человек, который решил – и сделал.

Алина закрыла глаза.

Его рука у её затылка была тёплой и твёрдой. Её руки легли ему на плечи – сами, без решения, просто легли. И она чувствовала его близость – тепло тела через одежду, запах смолы и дерева – и думала, вернее, не думала, потому что думать было невозможно, просто была здесь, в этом кресле, у этого камина, в этом городе в другом мире, и это было живее всего, что с ней происходило, и страшнее всего тоже.

Он отстранился первым. Не далеко – остался близко, его лоб коснулся её лба, и они оба не двигались, и дышали в одно пространство, и за окном был ноябрьский Аш'Корум с розмарином и огнями.

– Алина, – сказал он.

– Да, – сказала она.

– Не уходи.

Она закрыла глаза.

– Каэрн.

– Я знаю, – сказал он. – Я слышу, что ты скажешь. Что есть твой мир, и твоя работа, и твоя жизнь. – Пауза. – Я знаю. Но я всё равно прошу.

Она сидела с закрытыми глазами и его лбом у своего лба, и его руки были у её плеч, и её руки – у него, и она думала о том, что три недели назад она упала с моста и не собиралась никуда попадать.

Что план был – маг, портал, домой. Что дома – мама, Машка, квартира, та жизнь, которую она не заканчивала.

Что этот человек перед ней держал замок на одной воле полгода. Что он нёс в темноте что-то, что большинство людей не вынесло бы. Что он поставил банку с ночным ирисом на полку туда, где хранит важное.

Что он только что сказал «не уходи» – и для него это стоило столько же, сколько для других стоит встать перед человеком на колени.

– Я не могу обещать, – сказала она. Честно. – Я не знаю, как это устроено – мой мир, этот мир. Я не знаю, есть ли вообще возможность... – Она остановилась. – Я не знаю ещё.

– Ты не говоришь «нет», – сказал он.

– Я не говорю «нет», – согласилась она.

Он медленно отстранился – совсем, на обычное расстояние, – и встал. Она открыла глаза, смотрела на него.

– Тогда я подожду, пока ты узнаешь, – сказал он.

Просто. Как сказал бы о чём-то очевидном.

Алина смотрела на него и думала, что этот человек умеет ждать так, как умеют люди, которые привыкли к темноте. Спокойно, без суеты, без требований. Просто – ждать. Зная, что подождёт столько, сколько нужно.

– Ложитесь спать, – сказала она тихо. – Завтра второй сеанс.

– Послезавтра.

– Послезавтра. Тем более.

Он пошёл к двери. Она смотрела ему вслед – как всегда, как умела теперь, – и думала, что силуэт его в дверном проёме уже стал ей таким же привычным, как запах ночного ириса и зелёные деревья во втором дворе замка.

Алина долго сидела у камина.

Огонь догорал – угли становились красными, потом оранжевыми, потом тёмными. Она смотрела на них и думала, что есть вещи, которые начинаются незаметно – не с момента, не с решения, а с череды маленьких вещей, которые по отдельности ничего не значат, а вместе составляют что-то, что уже не разобрать.

Рука на перилах лестницы. Банка с ночным ирисом на полке. «Я рад, что ты здесь». Три дня в пути, когда их плечи касались на поворотах кареты.

Это всё было здесь, в этом мире.

А там – мама. Машка с тортиком. Квартира, в которой пахнет Денисовым одеколоном. Платье в шкафу в чехле.

Алина провела пальцами по губам.

Потом встала, взяла свечу и пошла наверх.

В коридоре было тихо. Его комната – третья дверь – молчала. Она прошла мимо медленно, слышала тишину за дверью – не шаги, не ходьбу, – и это снова была та особая тишина, которую она начала отличать: тишина человека, который лежит и дышит ровно.

Который, может быть, спит.

В своей комнате она задула свечу, легла и уставилась в темноту. Думала долго. О втором сеансе послезавтра. О третьем – через неделю.

О том, что Вейр сказал: после третьего будет ясно. Ясно – что? Что он увидит? Или что нет?

Она думала об этом, и под этими мыслями тихо жила другая – та, которую она не давала расти слишком быстро: что если он увидит – тогда что? Тогда она уйдёт? Тогда всё станет проще?

Нет.

Она это знала.

Ничего не станет проще, если он увидит. Потому что дело давно уже было не в слепоте. Дело было в нём – в человеке, который бежал с обручем по этой улице, и нашёл в темноте банку с ирисом, и держал в руках книгу, которую не мог читать, и сказал «я рад, что ты здесь» так, как будто это стоило ему чего-то настоящего.

– Чёрт, – сказала она вслух, в темноту.

Темнота не ответила.

За окном Аш'Корум засыпал – огни гасли один за другим, улицы стихали, только розмарин оставался: его запах шёл с улицы даже через закрытое окно, сладкий и острый, как всегда.

Алина лежала и думала о том, что у неё есть ещё несколько дней, чтобы решить то, что она не умела решить. И что эти несколько дней пройдут очень быстро. И что она совершенно не готова к тому, что будет после.

Но зато – впервые за очень долгое время – она знала точно, чего хочет.

Даже если было страшно это хотеть. Даже если это было неудобно для всех планов. Даже если это означало, что платье в шкафу в чехле придётся подождать ещё немного.

Она закрыла глаза и уснула.