Текст книги "Врач для слепого дракона, или Не смотри на меня так (СИ)"

Автор книги: Олеся Герус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц)

Врач для слепого дракона, или Не смотри на меня так

Глава 1. Мост

Алина стояла на мосту и смотрела вниз.

Не затем, чтобы прыгнуть. Это важно уточнить – для себя в первую очередь, потому что со стороны картина, наверное, выглядела именно так: женщина, перила, тёмная вода внизу, одиннадцать вечера, ноябрь.

Просто идти домой она не могла.

Дома её ждали: коробки с вещами Дениса, которые он не забрал (забыл? не захотел? она не спрашивала), его кружка с надписью «Лучший в мире», из которой он пил каждое утро и которую она три года мыла, и запах его одеколона в ванной, который к завтрашнему утру выветрится окончательно, а она сидела и думала об этом весь рабочий день – как запах уйдёт, и тогда пройдет всё. Уйдет последнее напоминание.

Ещё её ждала Машка из соседней квартиры, которая, несомненно, уже знала всё (Машка всегда знала всё), и завтра придёт с тортом и словами «ты заслуживаешь лучшего». И Алина будет кивать и есть торт, и улыбаться, и внутри неё всё это время будет стоять тихий вой.

Поэтому – мост.

Мост был старый, с облупившимися перилами и фонарём, который мигал через каждые семь секунд. Алина знала про семь секунд, потому что стояла уже двадцать минут и успела сосчитать.

Внизу текла Ока. Чёрная, холодная, ноябрьская.

«Денис, – думала Алина, – ты ведь знал меня три года. Ты знал, что я кладу соль в кашу до молока, потому что мама так делала. Что больше всего я боюсь щекотки. Что мне часто снится один и тот же сон про красный велосипед с тех пор, как мне было шесть. Ты знал всё это – и всё равно написал сообщение».

Сообщение было коротким. Голос через мессенджер, двенадцать секунд. Она прослушала его четыре раза, потому что первые три думала, что не так поняла.

«Лин, прости. Я у Кати. Мы давно вместе, я должен был сказать раньше. Свадьбу надо отменить».

Катя. Подруга Алины с первого курса. Катя с яркими рыжими волосами и милыми ямочками на щеках, которая плакала у Алины на кухне прошлой зимой из-за какого-то Артёма.

Видимо, из-за Артёма звали Денис.

Алина облокотилась на перила и выдохнула. Пар растворился в темноте.

Самое обидное – она не чувствовала ярости. Ярость была бы хороша сейчас, ярость – это энергия, это можно куда-то деть. Можно выйти на пробежку в одиннадцать вечера, или перемыть всю посуду, или позвонить Машке и говорить всё то, что никогда не говоришь при трезвом уме.

Но ярости не было.

Было только тихое и очень спокойное понимание того, что она, кажется, никогда не умела выбирать правильно. Профессию выбрала правильно – педиатр, она любила детей, любила их маленькие кулаки и серьёзные лица, когда говоришь им «дыши глубоко». Но всё остальное – нет. Город не тот, квартира не та, и мужчина, которому она три года варила кашу с солью до молока – тоже не тот.

– Может, это я не та, – сказала она вслух.

Ока молчала. Фонарь мигнул.

– Нет, – сказала Алина строже, как говорила пятилетним пациентам, которые отказывались открывать рот. – Нет, это глупости. Я хороший врач. Я добрый человек. Я доучилась до выпуска в медицинском вузе, это тоже требует характера.

Это не помогло.

Она смотрела на воду и думала, что ей двадцать восемь лет. Что свадьба была бы через три недели. Что белое платье уже куплено и висит в шкафу в чехле – она специально не открывала чехол, берегла. Что тётя уже купила билеты из Саратова. Что приглашения разосланы ста двенадцати людям, из которых человек шесть – её собственные гости, остальные – Денисовы родственники и коллеги, которых она видела два раза в жизни и которые теперь получат сообщение «свадьба отменяется» и, возможно, будут рады, потому что в ноябре ехать через всю страну – то ещё удовольствие. Или не отменяется, только невеста будет другая.

Вот об этом она думала. Об удобстве незнакомых людей.

«Алина Светова, – подумала она, – ты безнадёжна».

Порыв ветра ударил в лицо – злой, влажный, пахнущий рекой и близкой зимой. Алина покрепче ухватилась за перила и поморщилась.

Перила качнулись.

Она не успела удивиться. Просто – качнулись под руками, старые, ржавые, державшиеся, судя по всему, исключительно на советской краске и коллективной вере горожан в муниципальное хозяйство, – и Алина шагнула вперёд, пытаясь удержать равновесие, и не удержала.

Последнее, что она подумала, падая, было совершенно не то, что, по её мнению, думают люди в такие моменты.

Она подумала:«Платье в шкафу. Надо было достать».

Потом была вода.

Ледяная, чёрная, она сомкнулась над головой моментально и полностью, как будто Алина прыгнула не в реку, а сквозь реку – куда-то дальше, куда-то глубже, туда, где у воды не было дна.

Она не почувствовала холода.

Только – падение. Долгое, как сон.

И темноту.

Очнулась она от того, что было тихо.

Не так тихо, как бывает в квартире ночью, когда слышишь собственное дыхание и капель из крана. Тихо – абсолютно. Как будто мир задержал дыхание и забыл выдохнуть.

Алина лежала на чём-то твёрдом – земля, камни, трава, – и над ней было небо.

Не ноябрьское небо цвета грязного снега.

Другое.

Глубокое, чёрное, с такими звёздами, каких она никогда не видела, – крупными, близкими, расположенными не в тех местах, где они должны быть. Она не была астрономом, но Большую Медведицу знала. Большой Медведицы не было.

Алина некоторое время лежала и смотрела в это небо.

Потом медленно села.

Она была сухая. Это было первое странное. Второе странное: она упала в реку в ноябре в джинсах и тонком пальто – и ей не было холодно. Вообще. Пальто было сухим. Джинсы были сухими. Кроссовки – тоже.

– Хорошо, – сказала она вслух, потому что иногда важно слышать собственный голос. – Это либо я умерла, либо что-то другое. Других вариантов не вижу.

Других вариантов правда не было видно. Она огляделась.

Руины.

Остатки каменных стен – огромных, гораздо более высоких, чем любые стены, которые она видела в жизни. Площадка, вымощенная тёмным камнем с выбитым на нём узором – когда-то, наверное, красивым, теперь стёртым и расколотым. Провалы там, где должны были быть окна и двери. Небо сквозь то, что когда-то было крышей.

И – в дальнем углу – что-то огромное.

Алина прищурилась.

Что-то очень большое лежало там, свернувшись, занимая пространство, которое было бы достаточным для трёх грузовых фур. Чёрное – нет, не просто чёрное, а такое чёрное, какого не бывает у обычных вещей: чёрное с переливами, как вороново крыло, как уголь под прямым светом, как ночное небо между звёздами.

Оно дышало.

Медленно, ровно – бока поднимались и опускались, и с каждым выдохом над этой громадой поднималось лёгкое облачко пара.

Алина встала. Медленно. Очень медленно.

Врачи не паникуют, говорила ей в ординатуре Нина Александровна, пятидесятилетний хирург с голосом танкового полковника. Врачи наблюдают, анализируют и действуют. Паника – это роскошь для людей, у которых нет ответственности.

Алина сделала шаг вперёд.

Существо не шевелилось.

Ещё шаг.

Огромная голова лежала на каменных плитах, вытянутая, с закрытыми глазами, с гребнем вдоль черепа – гребнем из тёмных шипов, которые в свете звёзд казались серебряными.

У него было четыре лапы. Сложенные крылья, прижатые к телу. Хвост, уходящий куда-то в темноту.

«Дракон», – подумала Алина.

Мысль была совершенно спокойной. Почти скучной.

«Дракон. Так. Значит, либо я умерла и это какое-то особенное загробное место, либо я ударилась головой и это галлюцинация, либо что-то третье, о чём я пока не знаю. В любом случае – он дышит, значит, живой. Раны? Непонятно. Надо посмотреть ближе».

Это было безумие – подходить ближе.

Алина подошла ближе.

Она обошла его по широкой дуге, держась на расстоянии четырёх-пяти метров, пытаясь рассмотреть в свете звёзд. На левом боку – что-то темнее остального, похожее на запёкшееся. Повреждение. Он лежал, чуть завалившись на правый бок, как будто левая сторона болела.

«Раненый», – констатировала она.

Потом он открыл глаза.

Алина остановилась.

Глаза были большими – размером с её голову каждый – и белыми. Не белыми, как бывают белки у людей, – белыми полностью, от края до края, без радужки, без зрачка. Молочно-белыми. Мёртвыми.

Слепыми.

Он смотрел прямо на неё.

То есть – он не смотрел, не мог смотреть, он был слеп совершенно очевидно. Но голова развернулась именно к ней. Медленно. С усилием. И эти белые глаза – были направлены точно туда, где она стояла.

Они несколько секунд смотрели друг на друга.

Алина первая обнаружила, что задержала дыхание, и заставила себя выдохнуть.

– Привет, – сказала она.

Голос не дрогнул. Нина Александровна была бы горда.

Дракон медленно моргнул белыми глазами.

– Я не знаю, как я здесь оказалась, – сказала Алина ровно. – Я упала с моста. До этого у меня был очень плохой день. Ты, я вижу, тоже не в лучшей форме. Левый бок – это что, ожог? Или рана от когтей?

Тишина.

– Ладно. Ты, наверное, не разговариваешь. Или разговариваешь, но не по-русски, что логично. – Она сделала ещё один шаг, потом остановилась. – Я врач. Педиатр, если точно. Могу посмотреть, что там с твоим боком. Если ты, конечно, не против. Если против – скажи как-нибудь, я пойму.

Дракон не двигался.

Алина расценила это как разрешение.

Она подошла. Рука сама потянулась к боку – к тому месту, где кожа (чешуя? что это вообще такое?) была неровной, вздувшейся, более тёмной. Рана была старой – не свежей, уже начавшей затягиваться, – но неправильно: с краями, которые не хотели срастаться.

Горячая. Температура.

– Воспаление, – сказала Алина деловито. – Тебе нужна была обработка несколько дней назад. У меня нет ничего с собой, – она посмотрела на свою обычную сумку, которая, невероятным образом, всё ещё висела на плече, – ну, почти ничего. Секунду.

В сумке нашлось: кошелёк, телефон (разряженный в ноль), ключи от квартиры, где её больше никто не ждал, три леденца от кашля, носовой платок, ручка, блокнот, и – в самом дне, под всем остальным – маленькая аптечка. Она всегда носила аптечку. Педиатрическая привычка.

Внутри: бинт, пластырь, антисептик в маленьком флаконе, обезболивающее в таблетках.

– Везёт мне, – пробормотала Алина.

Она присела рядом с раной – совсем рядом, так, что чешуя была в полуметре от её лица, и чувствовался жар от воспалённой кожи. Дракон не шевелился. Только дышал.

– Я буду аккуратно, – сказала она. – Наверное, будет неприятно. Но ты большой, ты выдержишь.

Она открыла флакон с антисептиком.

Это был, объективно говоря, смешной жест – обработать антисептиком существо размером с трёхэтажный дом, используя флакончик объёмом в двадцать миллилитров. Она понимала это. Но руки уже делали то, что умели.

Первое касание – дракон дёрнулся. Едва заметно, по меркам его размера – но достаточно, чтобы земля под ногами Алины вздрогнула.

– Я знаю, – сказала она. – Щиплет. Потерпи.

И продолжила.

Она не знала, сколько времени прошло. Руки работали, голос говорил что-то спокойное и ровное – она всегда так делала с детьми, неважно, что именно говорить, важно, чтобы голос был ровным. Дракон лежал неподвижно. Белые глаза были открыты, направлены на неё.

Когда она наконец отступила и посмотрела на результат, стало ясно, что это – капля в море. Рана требовала совсем другого лечения, другого масштаба.

Но рана была чистая. Это она сделала.

– Ничего, – сказала Алина, завязывая последний узел на бинте, который, конечно, был слишком мал и слишком смешон для этого существа, но она всё равно завязала, просто чтобы завязать. – Справимся. Главное – начать.

Она встала.

Ноги затекли – она просидела на холодных плитах, судя по ощущениям, довольно долго. Потянулась, поморщилась.

Небо на востоке – или где-то там, где должен был быть восток, – начинало светлеть.

Дракон смотрел на неё белыми глазами.

– Мне, наверное, надо разобраться, где я и как отсюда выбраться, – сказала Алина. – Есть мысли?

Тишина.

– Ладно. Буду разбираться сама.

Она подняла сумку, перекинула через плечо, застегнула пальто. Сделала шаг в сторону ближайшего пролома в стене.

За её спиной – тихо, почти неслышно – что-то изменилось. Она обернулась.

Дракон поднял голову.

Только голову – медленно, с видимым усилием. Белые глаза смотрели туда, куда она шла.

Алина посмотрела в проём.

За стеной не было ничего. То есть – буквально ничего: серая равнина, уходящая к горизонту, без дорог, без деревьев, без признаков жизни. Рассветный свет делал её похожей на пепел. Ветер нёс что-то тонкое и белое – не снег, что-то другое.

– Мёртвые земли, – сказал голос за её спиной.

Алина замерла.

Потом медленно повернулась.

В дверном проёме – в том, что раньше было дверью и теперь было просто дырой в стене, – стоял мужчина.

Высокий. Очень высокий. В тёмном, без украшений. Волосы – чёрные, чуть длиннее, чем принято было бы у военного там, откуда она пришла, – небрежно собраны. Лицо – она рассмотрела его позже, сейчас она видела только шрам: от левого виска через всю щёку к подбородку, давний, белёсый. И глаза.

Белые.

Точно такие же, как у дракона.

Он стоял прямо, руки сложены за спиной, голова чуть поднята – так держат голову люди, привыкшие, что на них смотрят снизу вверх. Он смотрел точно на неё.

Слепыми глазами – смотрел точно на неё.

– Мёртвые пустоши, – повторил он. – Без проводника там не выживешь и суток. – Пауза. – Кто ты такая и как попала в мой замок?

Голос был низким и очень ровным. Таким голосом зачитывают приговоры.

Алина выдохнула.

– Алина, – сказала она. – Алина Светова. Я врач. Я упала с моста.

Мужчина не шевелился.

– И я, кажется, обработала рану вашему дракону, – добавила она, потому что молчание затягивалось и надо было что-то говорить. – Антисептика мало, и бинт декоративный, честно говоря, но лучше так, чем никак.

Пауза была долгой.

– Моему дракону, – повторил он медленно, как повторяют слова на незнакомом языке.

– Вон тот, – Алина указала в угол, где лежала чёрная громада. – Большой. Со шрамом на боку. Похожи, кстати.

Она сама не знала, зачем это сказала.

Мужчина очень долго молчал. Дракон за её спиной издал тихий звук – не рёв, что-то другое, низкое и короткое, как будто подтвердил.

– Уходи, – сказал наконец мужчина. – Утром придут слуги. Они выведут тебя к ближайшей деревне.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Там же пустошь, – сказала Алина. – Вы только что сами сказали.

– С другой стороны – дорога.

– А, – сказала она. – Хорошо. Я подожду слуг. Только скажите мне одно – как называется это место?

Он остановился в проёме. Спиной к ней.

– Аш'Вэй, – сказал он. – Замок Аш'Дар. Это мои земли. Ты здесь нежеланный гость, Алина Светова, и чем скорее уйдёшь – тем лучше для нас обоих.

– Справедливо, – согласилась она. – А вы кто?

Пауза.

– Каэрн.

Он ушёл.

Алина постояла немного, глядя на пустой проём. Потом посмотрела на дракона. Тот смотрел на неё белыми глазами – совсем как хозяин.

– Каэрн, – повторила она тихо. Имя было странным, твёрдым, как камень под ногами. – Значит, вот как тебя зовут.

Дракон моргнул.

За стенами замка начинало рассветать по-настоящему – медленно, осторожно, как будто этот мир тоже не был уверен, стоит ли начинать новый день.

Алина застегнула пальто, нашла в сумке последний леденец от кашля, сунула в рот и пошла искать, где можно сесть и дождаться утра.

Платье в шкафу, думала она.

Надо было всё-таки открыть

Глава 2. Замок на краю ничего

Слуги не пришли.

Алина ждала несколько часов – сначала сидя на холодных плитах двора, потом стоя, потом снова сидя, потому что стоять на затёкших ногах было уже неприлично. Солнце над Мёртвыми пустошами поднялось вяло и без особого энтузиазма – бледный диск, который давал свет, но почти не давал тепла, – и завис где-то в середине неба, явно не торопясь никуда.

Дракон спал.

Или делал вид, что спал – Алина уже не была уверена. Иногда ей казалось, что белые глаза приоткрываются и смотрят на неё, но каждый раз, когда она оборачивалась, существо лежало неподвижно с закрытыми глазами и видом полного безразличия ко всему происходящему.

Около полудня, когда солнце было в зените, Алина встала, отряхнула пальто и пошла осматривать замок.

Не потому что хотела. Просто других вариантов не было.

Замок Аш'Дар был огромным. Это она поняла сразу – ещё ночью, когда огляделась в руинах. Но насколько огромным – стало ясно только сейчас, при дневном свете.

Внешние стены уходили вверх на высоту семиэтажного дома – или больше, она плохо умела оценивать высоту на глаз. Камень был тёмным, почти чёрным, с прожилками чего-то, что в определённом свете отливало тускло-серебряным. Стены держались. Это было главное. Они держались, несмотря на то, что в некоторых местах зияли проломы размером с хорошие ворота, несмотря на плющ, который оплёл северную башню почти до верхушки, несмотря на трещины, по которым можно было изучать геологию.

Внутреннее пространство делилось на несколько дворов.

Первый – тот, где она провела ночь, – был самым большим и самым разрушенным. Судя по всему, раньше здесь был парадный двор: под ногами угадывались остатки узорной мощёной площадки, а посреди всего этого великолепия сейчас располагался дракон. Мирно. Как кот на диване. Если кот весил бы столько, сколько три грузовых вагона.

Второй двор – через арочный проход – оказался поменьше и заметно живее. Здесь росли деревья. Низкие, кривые, с тёмными листьями, которых ноябрь, кажется, не касался, – они стояли зелёными, хотя по всем законам природы должны были стоять голыми. За деревьями был колодец – настоящий, с воротом и цепью, и, судя по тому, что ворот был новым, а цепь блестела, им пользовались.

Это немного обнадёживало.

Третий двор – ещё дальше, через узкий проход между двумя стенами – был хозяйственным. Здесь стояли конюшни. Пустые, судя по запаху – вернее, по его отсутствию. Рядом – что-то, похожее на кузню, заколоченную наглухо. Склад с тяжёлыми засовами. И колодец поменьше, явно для технических нужд.

Живой частью замка оказалось главное здание.

Алина нашла его, обойдя по периметру внутреннюю стену: массивный корпус из того же тёмного камня, в три этажа, с башней слева, которая поднималась ещё на два. Часть окон была заколочена досками. Часть – затянута чем-то, что издали казалось тёмной тканью. Но из трубы на крыше шёл дым.

Там был огонь. Там было тепло.

Алина подошла к двери.

Дверь была такой, какими должны быть двери в замках: тяжёлой, дубовой, с коваными петлями и ручкой в виде драконьей головы. Ручка была потёртой – значит, её брали часто. Алина взялась за неё и потянула.

Дверь открылась без скрипа. Петли были смазаны.

Внутри было темновато и пахло деревом, горящим углём и чем-то травяным – не аптечным, а именно травяным, как бывает в домах, где сушат зелень на зиму. Алина остановилась на пороге и подождала, пока глаза привыкнут.

Коридор. Каменные стены, но с деревянными панелями снизу – дерево потемнело от времени, но было целым. Пол каменный, застелен ковром – тёмным, с геометрическим узором, вытертым посередине. Несколько дверей. Лестница наверх.

И из-за одной из дверей – звук.

Тихий, ритмичный. Как будто что-то переставляют. Или переносят.

Алина пошла на звук.

Дверь была приоткрыта. Она постучала.

Звук прекратился.

– Войдите, – сказал незнакомый голос. Женский, немолодой, с интонацией человека, который ничему особенно не удивляется.

Алина вошла.

Это была кухня.

Большая, с двумя очагами, один из которых горел, с длинным деревянным столом посередине, с полками до потолка, на которых стояли горшки, кувшины, связки сушёных трав и ещё что-то, чего Алина не успела рассмотреть. За столом стояла женщина лет пятидесяти с небольшим – невысокая, плотная, с тугими серыми косами, уложенными в узел, и руками, которые явно умели делать всё на свете и, кажется, именно сейчас занимались хлебом.

Женщина посмотрела на Алину.

Алина посмотрела на женщину.

– А, – сказала женщина. – Значит, всё-таки осталась. Я так и думала.

– Вы думали? – осторожно спросила Алина.

– Когда господин Каэрн говорит «уйди» с таким лицом – человек остаётся. Это я за двадцать лет выучила. – Женщина кивнула на скамью у стола. – Садись. Ты ела?

Алина села.

– Меня зовут Алина, – сказала она.

– Марра, – ответила женщина, уже занятая своим хлебом. – Хозяйка этого... – она сделала жест, означавший, судя по всему, «всего этого хозяйства», – в той мере, в какой тут вообще можно что-то называть хозяйством. Ты из каких краёв?

– Из очень далёких, – сказала Алина честно.

Марра посмотрела на неё – внимательно, без лишних слов – и что-то решила для себя.

– Понятно, – сказала она и поставила перед Алиной миску с кашей, кусок хлеба и кружку с чем-то горячим, что пахло травами и мёдом.

Алина поняла, что умирает от голода, только когда взяла ложку.

Она съела всё. Марра не комментировала. Продолжала работать.

– Слуги, – сказала Алина, когда кружка опустела. – Господин Каэрн сказал, что утром придут слуги. Чтобы вывести меня к деревне.

– Слуги, – повторила Марра. Это прозвучало как что-то среднее между вздохом и усмешкой. – Слуг у нас двое. Это я и мой муж Орн. Орн с утра поехал в деревню за мукой – вернётся к вечеру. Так что выводить тебя было некому.

– Понятно, – сказала Алина.

Двое слуг. На такой замок – двое слуг.

Она огляделась. Кухня была чистой, но видно было, что её поддерживает в чистоте один человек, которому физически не хватает рук на всё остальное. На полке стояли горшки, но некоторые явно давно не использовались – пыль легла тонким слоем. За дверью виднелся коридор, в котором половина светильников была не зажжена.

– Замок большой, – сказала Алина.

– Замок огромный, – согласилась Марра. – Раньше здесь было три десятка человек. Конюхи, повара, стражники. Было время – и сотня. – Она помолчала. – Люди ушли после того, как господин Каэрн... – Она остановилась. – После того, как всё изменилось. Кто сам, кого он прогнал. Он невесёлый стал.

Алина подумала, что «невесёлый» – это, пожалуй, очень мягко для человека, который ночью стоял в дверном проёме с лицом человека, которому привычнее командовать армиями, чем разговаривать с незнакомыми женщинами, упавшими с мостов.

– Я могу помочь, – сказала она.

Марра подняла взгляд.

– По хозяйству, – уточнила Алина. – Пока жду. Я умею готовить. Убираться умею. Не очень хорошо, честно говоря, но умею.

Марра снова посмотрела на неё – тем же оценивающим взглядом.

– Готовить умеешь, – повторила она. – А лечить?

Алина чуть помедлила.

– Лучше умею.

Марра кивнула, как будто это было именно то, что она хотела услышать, и поставила перед ней вторую кружку.

Комнату Алине дали на втором этаже главного корпуса.

Марра провела её туда после обеда – по лестнице, по коридору с тремя поворотами, мимо нескольких закрытых дверей, – и остановилась перед одной из них, ничем не примечательной.

– Здесь, – сказала она. – Раньше это была комната для гостей. Давно, правда.

– Давно – это сколько? – осторожно поинтересовалась Алина.

– Лет семь-восемь. Может, девять. С тех пор, как хозяин перестал принимать гостей.

Алина открыла дверь.

Комната была не маленькой – по меркам её квартиры, в которой кухня совмещалась с гостиной, а спальня помещалась ровно если не двигать кровать, – просто огромной. Каменные стены, высокий потолок, стрельчатое окно, занавешенное плотной тканью. Кровать – широкая, с балдахином из тёмной ткани, на которой когда-то, наверное, был вышит какой-то узор, теперь почти невидимый. Массивный шкаф у стены. Стол с двумя стульями. Каменный очаг – небольшой, в углу.

Всё это было покрыто слоем пыли, который говорил о нескольких годах отсутствия живых людей.

– Я протру, – сказала Марра.

– Я сама, – сказала Алина.

Марра посмотрела на неё с чем-то похожим на одобрение и ушла. Вернулась через несколько минут с тряпками, ведром воды и охапкой дров.

– Очаг разожги сначала, – сказала она, выкладывая дрова. – Тут сыро. Одежда в шкафу – осталась от... – Она снова остановилась на полуслове. – Просто осталась. Размер подойдёт приблизительно.

– От кого осталась? – спросила Алина.

– От той, кого здесь ждали, – сказала Марра коротко. – Но не дождались.

Больше она ничего не добавила. Алина не переспросила.

Когда Марра ушла, Алина закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и посмотрела на свою комнату.

Комнату, в которой никого не было семь лет.

В замке, где живут двое слуг и хозяин, который потерял зрение и прогнал всех остальных.

За окном – Мёртвые пустоши до горизонта.

– Хорошо, – сказала она вслух, потому что голос всё ещё был нужен. – Разберёмся.

Она взяла тряпку и начала убираться.

Очаг она разожгла с третьей попытки – пальцы не слушались, трут был непривычным, – но всё-таки разожгла. Дрова занялись медленно, потом разгорелись нормально, и комната начала нехотя теплеть.

Шкаф она открыла, только когда за окном начало темнеть.

Одежды было немного. Несколько платьев – тёмных, простых, из плотной ткани. Нижнее бельё, аккуратно сложенное. Что-то вроде тёплой безрукавки из шерсти. Пояс с пряжкой в виде листа.

Не свадебное платье. Не джинсы. Не пальто, которое всё ещё лежало на кровати – сухое, как будто не было никакой реки.

Алина взяла одно из платьев – тёмно-синее, с длинными рукавами – встряхнула его, понюхала осторожно (чистое, только немного затхлое), и переоделась.

Платье пришлось почти впору. Чуть широко в плечах, чуть длинно, но в целом – носить можно.

Она поставила кроссовки у кровати. Сложила джинсы и пальто на стул.

Села на кровать.

Кровать была жёсткой – матрас набит чем-то твёрдым, не перина и не поролон, что-то среднее между ватой и сеном, – но после ночи на каменных плитах она показалась Алине верхом совершенства.

Она легла поверх одеяла – просто чтобы полежать, не спать, просто горизонтально – и уставилась в потолок.

Потолок был высоким. На нём, в углу у очага, сохранился кусок старой росписи: что-то тёмное с золотом, дракон в полёте или что-то похожее. Краска облупилась с краёв, но центральная фигура держалась.

Дракон, подумала Алина.

И – как цепочка – Каэрн. Белые глаза. Шрам. Голос, которым зачитывают приговоры.

«Ты здесь нежеланный гость, Алина Светова».

Нежеланный. Это она поняла. Это было понятно с первой секунды.

Но он не выгнал её сам. Сказал, что придут слуги – слуги не пришли. Велел Марре накормить её – или не велел, Марра сделала это сама, но в любом случае её не выставили за ворота. Ей дали комнату. Ей дали одежду.

Нежеланный гость, которому дали комнату и накормили.

– Интересно, – сказала Алина в потолок.

За стеной было тихо.

Она повернулась на бок и посмотрела в окно – занавеска чуть не доходила до подоконника, и в щели было видно небо. Такое же глубокое и звёздное, как прошлой ночью. Такое же не то.

Она подумала о тёте. Подумала о Машке с тортом.

Подумала о кружке с надписью «Лучший в мире», которая сейчас стоит на кухне в её квартире и которую никто не вымоет.

Слёзы пришли неожиданно – не потоком, не с рыданиями, а просто тихо, как будто кто-то тихонько открыл кран. Она не вытирала их. Просто лежала и смотрела на щёлочку неба, пока не стало темнее.

Потом она уснула.

Разбудил её запах.

Хлеб. Что-то с травами. И ещё – кофе, хотя это было совсем невозможно, кофе здесь быть не могло, но запах был именно таким: тёмным, чуть горьким, совершенно домашним.

Алина открыла глаза.

Утро. Серый свет в щели занавески. Очаг почти погас – один уголёк ещё светился. Она накинула шерстяную безрукавку поверх платья, сунула ноги в кроссовки и вышла в коридор.

Запах шёл снизу.

На кухне уже горел очаг, и на столе стоял поднос – накрытый тарелкой поверх другой тарелки, чтобы не остыло. Марры не было. Зато у очага, спиной к ней, стоял высокий человек в тёмном.

Алина остановилась.

Каэрн не обернулся. Он стоял неподвижно – одна рука на каминной полке, вторая опущена вдоль тела. Голова немного наклонена. Слушал.

– Доброе утро, – сказала Алина.

Молчание.

– Ладно, – сказала она. – Просто утро.

Она прошла к столу, отодвинула стул – ножки скрипнули по каменному полу – и села. Взяла поднос.

Хлеб, мёд, что-то вроде запечённого корнеплода, кружка с горячим – не кофе, но похожим, темноватым, чуть горьковатым. Она сделала глоток.

– Марра ушла на рынок в деревню, – сказал Каэрн. Не поворачиваясь.

– Понятно, – сказала Алина. – Вы завтракали?

Пауза.

– Это не твоё дело.

– Ладно, – согласилась она.

Она ела. Он стоял. За окном было серо и тихо.

– Орн вернётся вечером, – сказал Каэрн наконец. – Он проведёт тебя к деревне. Там можно нанять лошадь до города.

– До какого города?

– Ближайшего. Рейст. Оттуда – дороги везде.

– Дороги везде, – повторила Алина. – А обратно в мой мир – дорога есть?

Долгое молчание.

– Нет, – сказал он.

Просто. Без интонации. Как будто это был ответ на вопрос о погоде, а не на вопрос о том, сможет ли она когда-нибудь вернуться домой.

Алина положила ложку.

Посмотрела на кружку в руках.

– Совсем нет, – сказала она. Не спрашивая – уточняя.

– Бывают маги, которые умеют открывать проходы между мирами, – сказал Каэрн. – Их мало. Они дорого берут. Найти их – задача непростая.

– Но возможная.

Он помолчал.

– Возможная.

Алина кивнула – сама себе, потому что он не видел.

Значит, путь домой есть. Просто длинный. Значит, сначала нужно добраться до Рейста, найти деньги, найти информацию, найти мага. Задача с несколькими неизвестными, но задача решаемая.

Она педиатр. Она привыкла к задачам с несколькими неизвестными.

– Хорошо, – сказала она и взяла кружку обратно. – Тогда я подожду Орна.

Каэрн наконец повернулся.

Не к ней – в сторону, туда, где должна была быть дверь. Лицо при утреннем свете выглядело иначе, чем ночью: чётче, резче. Шрам от виска к подбородку был очень старым – побелевшим, чуть стянувшим кожу. Белые глаза в сером утреннем свете казались почти прозрачными.

– Твои вещи собраны? – спросил он.

– У меня нет вещей, – сказала Алина. – Только сумка с тем, что было при мне. И аптечка, в которой уже закончился антисептик.

Он не отреагировал.

– Я переоделась в то, что было в шкафу, – добавила она. – Марра сказала, что можно.

– Марра не должна была этого говорить.

– Почему?

Снова молчание. Такое долгое, что Алина уже решила, что ответа не будет.

– Та одежда не предназначалась для тебя, – сказал он наконец.

– Для кого предназначалась?

– Уходи после завтрака, – сказал Каэрн.

И вышел из кухни. Ровно. Без спешки. Без трости, без чьей-то руки, без единого движения, которое выдало бы слепоту – только рука на миг коснулась дверного косяка, когда он проходил, лёгким, почти незаметным касанием.

Он знал этот замок наизусть. Каждый поворот, каждую ступеньку, каждый порог.

Алина допила кружку.

За окном всё так же лежали Мёртвые пустоши – серые, бесконечные, равнодушные.

Она вымыла за собой посуду – не потому что была должна, просто не умела оставлять за собой грязное. Поставила кружку на полку. Вытерла стол.

Потом сидела и смотрела в окно ещё долго.