Текст книги "Врач для слепого дракона, или Не смотри на меня так (СИ)"

Автор книги: Олеся Герус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Глава 7. Расстояние в полшага

Сейрин уехал на следующее утро.

Попрощался вежливо – с Каэрном коротко, с Алиной чуть дольше, и в этом «чуть дольше» было что-то, от чего она почувствовала себя, как чувствуешь себя, когда кто-то незаметно сфотографировал тебя без спроса. Он смотрел на неё с той светлой задумчивостью, которую она уже научилась не принимать за искренность, и сказал на прощание только:

– До столицы, Алина. Увидимся там.

Это прозвучало и как утверждение, и как вопрос, и как что-то третье, чему она не нашла названия, но запомнила интонацию.

Когда копыта застучали по камню двора и ворота закрылись, в замке стало заметно тише – не потому что стало меньше звуков, а потому что пропало то напряжение, которое Алина всё это время носила в плечах, не замечая.

Она стояла во втором дворе и смотрела на закрытые ворота, и думала о том, что у неё теперь меньше двух недель на подготовку к поездке, о которой она ещё вчера утром не подозревала.

– Ушли? – спросил Каэрн из-за её плеча.

Она не услышала, как он подошёл. Это случалось – он умел двигаться почти бесшумно, с той военной аккуратностью, которая не думает о шуме, она просто отсутствует.

– Ушли, – сказала она.

Он встал рядом с ней – не сзади, а именно рядом, плечо к плечу, почти. Между ними было, может быть, сантиметров двадцать, и Алина почувствовала это расстояние с той странной чёткостью, с которой иногда чувствуешь присутствие человека – не взглядом, не касанием, а просто – тепло, и воздух немного другой.

Они стояли молча.

– Начнём сегодня? – спросила она.

– С чего именно?

– Со столицы. Вы должны научить меня ориентироваться там, пока мы ещё здесь. Рассказать, как выглядит дворцовый квартал, как устроен зал совета – детали, которые нельзя прочитать по карте.

Он повернул голову чуть в её сторону. Тень улыбки промелькнула, но не проявилась.

– Ты думала об этом с вечера.

– Всю ночь, – призналась она. – У меня было время.

– Банка с ирисом не помогла?

– Помогла. Но голова всё равно думала. Это у неё такое хобби.

Что-то в нём сдвинулось – тот самый полусантиметр у линии губ, который она уже умела замечать.

– Хорошо, – сказал он. – После завтрака – в библиотеку.

Они провели в библиотеке почти весь день.

Каэрн рассказывал о столице так, как рассказывают о месте, которое знают не умом, а телом – каждый угол, каждый сквозняк, каждую ступеньку. Алина слушала, задавала вопросы, иногда рисовала схемы прямо на полях бумаги – он не видел этих схем, но не возражал, потому что вопросы становились точнее после каждой страницы.

Около трёх пополудни она встала, чтобы взять с полки книгу – ту, где был раздел о придворном этикете, который Орн нашёл накануне. Полка была высокой, книга стояла почти у самого верха, и Алина потянулась, встала на цыпочки, пальцы уже касались корешка, когда поняла, что не дотягивается на ладонь.

– Ох, – сказала она вслух.

– Что?

– Книга не достаю. Слишком высоко.

Она услышала, как Каэрн встал – негромко, без суеты – и шаги пересекли библиотеку точно к ней. Он остановился сзади, чуть сбоку, и Алина почувствовала его раньше, чем он сказал что-нибудь, – тепло от него, близкое, от плеча до плеча, и запах: дерево, кожа, и что-то чуть смолистое, что она уже начала ассоциировать только с ним.

– Какая? – спросил он.

– В тканевом переплёте. Третья от края.

Он поднял руку – мимо неё, над ней почти, и она не отшатнулась, потому что отшатываться было некуда, и потому что не хотела. Его рука прошла в полуметре от её лица, нашла полку уверенным движением, пальцы скользнули по корешкам – раз, второй – и он снял нужную книгу с первой попытки.

– Вот.

Он протянул её, и их пальцы встретились на обложке.

Просто пальцы. Секунды на три, пока она перехватывала книгу. Ничего особенного, ничего намеренного – просто он передавал, она принимала, и на долю секунды его рука накрыла её руку, и Алина почувствовала тепло его ладони, сухое и ровное, и почему-то именно это – это обыкновенное тепло чужой руки – прошло по ней от пальцев до плеч тихой волной, которую она не ожидала.

Она взяла книгу.

– Спасибо, – сказала она. Голос был ровным. Она была собой довольна.

Каэрн не отошёл сразу. Остался стоять на секунду – она чувствовала это по-прежнему: тепло, воздух, присутствие, – и потом медленно вернулся к столу.

Алина открыла книгу и уставилась в страницу, совершенно не видя букв.

Хорошо, сказала она себе мысленно.Отличный момент. Очень удобный. Ты в чужом мире, тебе нужно попасть домой, и последнее, что тебе сейчас нужно – это обращать внимание на то, как пахнет человек, которому ты помогаешь из соображений взаимной выгоды.

Страница была про поклоны при приветствии высших лордов.

Она заставила себя читать.

К вечеру она уже знала достаточно, чтобы не опозориться в первый час. Этикет здесь был сложным, но не непостижимым – в нём была своя логика, как в любой системе, которую придумали люди, чтобы отличать своих от чужих. Она запомнила главное: не смотреть выше уровня глаз, пока не представлена; первое слово в разговоре с высшими лордами – всегда к их титулу; правая рука всегда открыта при встрече, левая – за спиной, если нет оружия.

– Ты запоминаешь быстро, – сказал Каэрн.

Он произнёс это без особой интонации, но Алина уже научилась слышать то, что под словами: это была не дежурная вежливость. Это было наблюдение человека, который давно не наблюдал за тем, как кто-то учится.

– Мне пришлось, – сказала она. – В ординатуре была преподаватель, которая принципиально не повторяла дважды. Говорила: в операционной у вас не будет времени на «а можно ещё раз».

– Жёсткий метод.

– Эффективный. – Она закрыла книгу. – Хотя я её ненавидела первые полгода. Потом поняла, что она просто любила нас по-своему.

Каэрн молчал, но это было то молчание, которое означает «продолжай», а не «замолчи».

– Она говорила, что хороший врач – это не тот, кто знает ответы, – сказала Алина. – Это тот, кто задаёт правильные вопросы быстрее, чем пациент успевает испугаться. – Она улыбнулась в стол. – Я думала об этом, когда подходила к Кайру в первую ночь.

– Ты не испугалась, – сказал он. Снова – не вопрос.

– Испугалась, – призналась она. – Просто страх пришёл потом, когда я уже стояла рядом. Такое бывает: сначала делаешь, потом понимаешь, как это было страшно. Если делать наоборот – не сделаешь ничего.

Он сидел напротив неё через стол и смотрел – белыми, незрячими, совершенно точными глазами – туда, где она была, и она снова поймала это ощущение: что он видит. Не глазами. Но – видит.

– У тебя была такая женщина, – сказал он медленно. – Которая учила. А у тебя есть мать?

Вопрос был неожиданным. Не по содержанию – содержание было простым, – а по тому, что он задал его. За все шесть дней он спрашивал о ней редко, и когда спрашивал – это было что-то конкретное, рабочее. Это было другим.

– Есть, – сказала Алина. – Она готовила свадьбу, которой не будет. – Она помолчала. – Она не знает, где я.

– Тебе важно, что она не знает?

Алина подумала честно.

– Важно, – сказала она. – Но ей, наверное, сейчас говорят, что я пропала. Это страшно для неё. – Она провела пальцем по краю стола. – Иногда я думаю, что, может, лучше было бы, если бы она думала, что я просто уехала. Что мне хорошо. Что я выбрала что-то своё.

– А тебе хорошо? – спросил Каэрн тихо.

Вопрос завис в воздухе библиотеки.

Алина смотрела на свечу – она догорала, воск стёк на подсвечник и застыл тонкими волнами, – и думала, что это странный вопрос, чтобы задать его в ноябре, в замке на краю Мёртвых пустошей, через шесть дней после того, как упала с моста.

– Мне... не плохо, – сказала она наконец. – Что само по себе удивительно, если честно. – Пауза. – Здесь интересно. Это звучит, наверное, легкомысленно для ситуации, в которой я нахожусь.

– Не звучит, – сказал он.

– Деревья во втором дворе, – сказала она. – Они зелёные, хотя ноябрь. Небо другое. Полынь пахнет иначе, чем должна. Это – не плохо.

Что-то в его лице изменилось – тонко, едва – и она поняла, что он, кажется, не ожидал этого ответа. Что он ожидал жалобы, или страха, или тоски по дому, – а получил что-то другое.

– Ты смотришь на это позитивно, – сказал он тихо.

– Стараюсь.

– Я не смотрел на этот замок шесть месяцев, – сказал он, и в его голосе было что-то, что она уловила как очень осторожную, очень аккуратную боль – такую, которую человек позволяет себе только тогда, когда уверен, что рядом не будет жалости. – Я знаю его на ощупь. Но не смотрел.

– Это можно вернуть, – сказала она.

– Зрение – нет, – сказал он.

– Я не о зрении. – Алина положила руку на стол – просто так, ладонью вниз, ни к чему не тянясь. – Я о том, чтобы снова начать замечать, где живёшь.

Долгое молчание.

Потом его рука медленно легла рядом с её рукой на столешницу – не на неё, рядом, в нескольких сантиметрах. Он нашёл расстояние так же точно, как находил всё остальное, – и оставил руку там, спокойно, как будто это было совершенно естественно.

Алина смотрела на их руки – её и его, рядом, почти касающиеся – и думала, что в этой «почти» было больше, чем в любом прикосновении, которое она испытала за последние несколько лет.

Она не отодвинула руку.

Он тоже.

Они так и сидели какое-то время – с руками рядом на столе, со свечой между ними, с темнотой за окном – и не говорили ничего, потому что говорить было не нужно.

Утром седьмого дня она проснулась раньше обычного.

За окном было ещё темно – та особая темнота перед рассветом, которая немного синяя, – и в комнате пахло ночным ирисом, который она всю неделю держала открытым на подоконнике. Она лежала и смотрела в потолок, и думала ровно о том, о чём не собиралась думать.

О том, что через девять дней они уедут в столицу. О том, что в столице она найдёт мага. О том, что после – домой. По плану.

О том, что план этот, который казался таким ясным неделю назад, теперь ощущался как что-то, что лежит в другой комнате за закрытой дверью – знаешь, что там, но идти туда не торопишься.

Она встала, умылась холодной водой – вода здесь была такой, что сразу приводила мысли в порядок, – оделась и спустилась вниз.

Каэрн был на кухне.

Это было обычно – он приходил рано. Но сегодня он не стоял у камина. Он сидел за столом с кружкой в руках и, когда она вошла, повернул голову точно к ней.

– Рано, – сказал он.

– Не спалось, – сказала Алина. – Думала.

– О столице?

– В том числе.

Она налила себе кружку, взяла хлеб – Марра оставляла его с вечера под чистым полотенцем – и села напротив него. Не через весь стол, как садились обычно. Поближе – один угол между ними.

– Каэрн, – сказала она.

– Что.

– Скажите мне одну вещь честно. – Она держала кружку двумя руками. – Вы доверяете мне?

Он поднял на неё взгляд – белые, незрячие, точные – и долго молчал, прежде чем ответить.

– Я не знаю, – сказал он наконец, и в этом «не знаю» не было уклонения. Это было честно, по-настоящему честно, потому что мог бы сказать «да» и это ни к чему бы не обязывало, а сказал то, что думал. – Я давно никому не доверял.

– Почему?

– Потому что последний человек, которому я доверял полностью, – Он остановился. – Это оказалось неверным решением.

– Сейрин?

Долгая пауза.

– Возможно.

Алина поставила кружку.

– Слушайте, – сказала она. – Я понимаю, что у вас есть основания быть осторожным. Я понимаю, что я – незнакомый человек из другого мира, и у меня нет здесь ни имени, ни репутации, ни истории. – Она смотрела на него прямо, хотя он этого не видел. – Но я также понимаю, что доверие не начинается с уверенности. Оно начинается с решения. Вы сами должны решить.

– Я знаю, как начинается доверие, – сказал он сухо.

– Тогда вы знаете, что я жду не гарантий. Просто – решения.

Он молчал.

Она взяла хлеб, отломила кусок, съела. За окном небо начинало светлеть – медленно, неохотно, как каждое утро здесь. Она уже привыкла к этому небу. К тому, как оно светлеет – не розово, как дома, а серебряно.

Она поймала эту мысль —как дома– и не дала ей развиться.

– Я решил взять тебя на совет, – сказал Каэрн наконец. – Это уже решение.

– Это разумное решение, – сказала Алина. – Я спрашиваю про другое.

Молчание.

– Да, – сказал он тихо. – Я тебе доверяю. Пока. Частично.

– Этого достаточно, – сказала Алина и почувствовала, как что-то тёплое и несложное прокатилось по груди. – Спасибо.

– За что?

– За честность. Большинство людей в этой ситуации сказали бы «да» и ни во что не вкладывали бы.

Он посмотрел на неё – или сделал то, что у него было вместо этого, – и медленно произнёс:

– Ты странная, Алина Светова.

– Я знаю, – улыбнулась она. – Мне говорили. Вы.

В тот же день, после обеда, она делала ему перевязку.

Это не было в плане – она не планировала его лечить, условие было именно таким. Но он сам пришёл к ней – в её комнату, что было впервые за все эти дни – и сказал коротко, без предисловий:

– Голова. С утра.

– Болит?

– Давит. Здесь. – Он коснулся пальцами виска – того, правого, где шрам заканчивался. – Бывает после разговоров с Сейрином.

Алина смотрела на него секунду.

– Сядьте, – сказала она.

Он сел на стул у окна – прямо, как всегда, – и она взяла с подоконника банку с ночным ирисом, которую он вернул ей утром со словами «она тебе нужнее». Потом достала из своих запасов масло с тысячелистником, которому Марра научила её позавчера.

– Я собираюсь потрогать вашу голову, – сказала она. – Предупреждаю.

– Я понял, – сказал он.

Она встала сзади и чуть сбоку, осторожно коснулась пальцами его висков – там, где начинался шрам. Почувствовала напряжение в мышцах под кожей – твёрдое, застарелое, как бывает у людей, которые годами держат зубы сжатыми. Нажала чуть сильнее, нашла точку – и почувствовала, как он едва заметно дёрнулся.

– Здесь? – спросила она.

– Да.

– Давно так?

– Полгода.

Она работала медленно и методично – массаж, точечное давление, ничего сложного, базовая физиотерапия, которую знает любой врач. Но здесь, в этой комнате, с её руками на его висках и его дыханием, которое становилось ровнее с каждой минутой, – всё это было другим. Не медицинской манипуляцией, а чем-то, что требовало от неё следить за собой внимательнее, чем обычно.

Потому что он был близко. Потому что его волосы касались тыльной стороны её пальцев – тёмные, мягче, чем она ожидала. Потому что когда она немного сдвигалась, чтобы найти другую точку, её предплечье касалось его плеча, и плечо было тёплым и твёрдым, и она чувствовала его совершенно отчётливо сквозь ткань.

Она сделала всё, что собиралась сделать, и отступила на шаг.

– Лучше? – спросила она.

Пауза.

– Да, – сказал он. Тихо. – Намного.

Он не поворачивался. Сидел у окна, лицо обращено к стеклу, за которым было серебряное небо и кривые деревья второго двора. Алина стояла сзади и смотрела на линию его плеч – на то, как они изменились за эти несколько минут: не упали, нет, он никогда не позволял им упасть, – но стали другими. Менее каменными.

– Каэрн, – сказала она.

– Что.

– Вы знаете, что я вижу?

– Что? – спросил он. В голосе не было ни защиты, ни напряжения. Просто вопрос.

– Человека, который шесть месяцев удерживает замок на одной воле, – сказала она. – Который держит плечи прямыми, когда мог давно перестать. Который помнит, где стоит каждая книга. Который кормит дракона, когда сам не ест. – Она сделала паузу. – Это не слабость. То, что случилось с вашими глазами. Это просто – случилось. А вы остались.

Долгое молчание.

Он медленно обернулся.

Не полностью, но больше, чем обычно – почти к ней лицом, и она видела его в профиль с этой стороны, и шрам, и закрытые белые глаза, и что-то в выражении его лица, которое она впервые не умела прочитать. Не броня и не открытость. Что-то между, что-то новое.

– Ты видишь много, Алина Светова, – сказал он тихо.

– Профессиональная деформация, – ответила она автоматически, и это вышло тише, чем обычно, без той лёгкости, которую она обычно вкладывала в эту фразу.

Он нашёл её – не взглядом, но как-то иначе, по воздуху, по звуку, по дыханию, которое было где-то в полуметре от него, – и протянул руку. Медленно, без спешки, просто протянул руку в ту сторону, где она стояла.

Алина смотрела на эту руку секунду.

Потом взяла её.

Пальцы его сомкнулись вокруг её пальцев – не крепко, не властно, а так, как берут что-то, что не хотят уронить, – и он держал её руку, и молчал, и она тоже молчала, и за окном деревья второго двора стояли тёмными и зелёными, и было совершенно тихо.

– Я не знаю, что ты здесь делаешь, – сказал он наконец. – В этом замке. В этом мире.

– Я тоже не знаю, – сказала Алина.

– Но я рад, что ты здесь.

Она почувствовала, как эти слова прокатились по ней снизу доверху – медленно, тепло, почти болезненно, потому что это было именно то, что люди говорят только тогда, когда решают, что скажут. Не случайно, не автоматически. Он выбрал это.

– Я тоже, – сказала она. И голос её не дрогнул – почти.

Он держал её руку ещё немного.

Потом отпустил.

Встал, и Алина отступила на шаг, давая ему пространство, и он прошёл к двери – мимо неё, близко, снова это тепло в полуметре – и остановился на пороге.

– Завтра продолжим с протоколом, – сказал он.

– Да, – сказала она.

– Спокойной ночи, Алина Светова.

– Спокойной ночи, Каэрн.

Он ушёл.

Алина постояла у окна ещё долго – рука ещё помнила его пальцы, тепло, давление – и смотрела на деревья, которые не умели стоять голыми в ноябрь, и на небо, которое светлело серебром, а не розовым, и думала о том, что план по-прежнему существует.

Что дома – мама, Машка, квартира, работа, всё то, что было её жизнью двадцать восемь лет. Что через восемь дней они уедут в столицу. Что потом – маг, портал, домой.

Она думала об этом честно и последовательно, и в конце этой цепочки стояло то самое «домой», которое должно было быть финальной точкой, облегчением, целью.

Оно всё ещё было целью. Просто сегодня за ним стояло что-то ещё – тихое, новое, безымянное – что она пока не разрешала себе называть.

Ночью, когда замок спал, Кайр лежал в большом дворе и смотрел белыми глазами в тёмное небо. Он слышал всё.

Шаги в комнате на втором этаже. Тихий голос, который иногда произносил что-то вполголоса – не слова, просто звуки, как говорят сами с собой люди, которые о чём-то думают. Дыхание в библиотеке, которое было ровнее, чем вчера, и позавчера, и три дня назад.

Он слышал запах ночного ириса, который шёл из двух комнат сразу – из её окна и из библиотеки, где Каэрн оставил банку на полке.

Кайр моргнул.

Закрыл глаза.

Дракон не умел улыбаться в том смысле, в котором улыбаются люди. Но если бы умел – именно сейчас был бы подходящий момент.

Глава 8. Столица

Дорога до Аш'Корума заняла четыре дня.

Четыре дня в карете – настоящей, с тяжёлыми шторами и дубовыми скамьями, которые Алина про себя окрестила «орудием пытки с колёсами». Четыре дня, которые превратили её первоначальное восхищение дорогой в сдержанное уважение к людям, которые ездили так регулярно.

Но она смотрела в щели штор – потому что не могла не смотреть.

Мёртвые пустоши закончились к исходу первого дня, и дальше пошло то, что она не ожидала увидеть: живой, настоящий мир. Леса – тёмные, плотные, с деревьями, которые были вдвое выше самых высоких сосен, которые она знала. Деревни с домами из того же чёрного камня, что и замок, – приземистыми, крепкими, с огнями в окнах. Мосты через реки такого насыщенного тёмно-зелёного цвета, что она первый раз увидела и решила, что это водоросли, а потом поняла – просто вода такая. Просто здесь вода зелёная.

Она не говорила Каэрну об этом. Держала внутри, как держат что-то, что хочется рассмотреть подольше, прежде чем описывать словами.

Он сидел напротив неё – спиной к движению, как настаивал, потому что так он слышал дорогу лучше, – и большую часть пути молчал, или повторял с ней протокол, или просто сидел с прямой спиной и слушал то, что снаружи. Она замечала, как он это делает: голова чуть приподнята, ноздри – она сначала не поверила себе, но потом убедилась – чуть расширены, как у человека, который читает воздух. Он знал, когда они въезжали в деревню, раньше, чем она слышала первые звуки. Знал, когда начинался лес – по запаху смолы. Знал, что дорога пошла под уклон, по тому, как изменился крен кареты.

На второй день пути, когда они остановились у придорожного трактира на ночлег, Алина вышла из кареты и едва не упала – ноги затекли, и земля под ними была неожиданно твёрдой после часов тряски. Каэрн вышел следом, протянул руку – автоматически, не думая, – и она взялась, и выровнялась, и он не убрал руку сразу. Ещё несколько шагов они шли так, его рука под её локтем, и Алина думала, что это практично и удобно, и что это единственное, о чём она думает. Не о том, как это приятно. Не о сильной руке, так крепко и нежно поддерживающей её.

На третий день начались более крупные города. Через один из них они ехали почти час – и Алина прилипла к шторе намертво, потому что там был рынок, и она видела вещи, которые хотела рассмотреть, и ткани, которые горели цветом, как нигде на свете, и птицы в клетках такие, каких она не могла описать – не попугаи, не вороны, что-то среднее с синим хвостом – и ей так хотелось выйти, что она почти физически удерживала себя за шторину.

– Что там? – спросил Каэрн.

– Рынок, – сказала она. – Там птицы с синими хвостами.

Молчание.

– Это кервы, – сказал он. – Из южных земель. Их привозят раз в год, перед зимой.

– Они кричат?

– Нет. Поют. По ночам. – Пауза. – Если хочешь – на обратном пути.

Алина отпустила штору. Посмотрела на него.

– На обратном пути, – повторила она тихо.

Он сказал это так просто. Как будто само собой разумеется, что будет обратный путь. Что она будет на этом обратном пути. Что они вместе вернутся, и она услышит, как поют кервы по ночам.

Она не сказала ничего.

На четвёртый день, к вечеру, появилась столица.

Алина увидела её издалека – сначала огни, потом силуэт, потом детали, которые складывались в целое по мере того, как карета спускалась с холма. Аш'Корум был большим. Настоящим большим – не городок при замке и не провинциальный центр, а живой, многолюдный, шумный город, который не заканчивался там, где заканчивался горизонт.

– Мы въезжаем, – сказала она.

– Я слышу, – сказал Каэрн.

– Опишите мне, как вы его помните.

Пауза.

– Справа будет Старая стена, – сказал он. – Она серая, с чёрными башнями через каждые двести шагов. Потом – рыночный квартал, там всегда шумно. Потом улица мастеров, от неё пахнет металлом и кожей. Потом площадь Семи Ветров – там фонтан в центре, он работает даже зимой, потому что под ним горячий источник.

– А дворцовый квартал?

– Дворцовый квартал пахнет розмарином, – сказал он. – Его сажают везде, вдоль всех дорог. Говорят, это старая традиция – чтобы запах помогал принимать верные решения.

– Помогает?

– Не знаю, – сказал он. – Я всегда думал, что нет.

Карета въехала в ворота.

Алина отвела штору, посмотрела на Старую стену – серую, с чёрными башнями, точно как он сказал, – и почувствовала что-то странное и острое: что мир, который он помнит, и мир, который она видит, сейчас совпадают. Что она видит его память. Что стена именно такая, какой он её носил в темноте.

Она не сказала этого вслух. Просто запомнила.

Резиденция Аш'Дар в столице оказалась домом – не замком, просто домом, трёхэтажным, в дворцовом квартале, с розмарином вдоль дорожки к входу. Запах действительно был сильным – острым, чуть хвойным – и Алина втянула его, выходя из кареты, и подумала: ладно, может, и помогает.

Дом открыл пожилой слуга, которого звали Герт, – высокий, с таким лицом, которое умело быть нейтральным в любых обстоятельствах. Он посмотрел на Алину с той же нейтральностью, с которой смотрел бы на мебель, которую неожиданно привезли, и сказал:

– Гостевые комнаты на втором этаже. Ужин через час.

– Хорошо, – сказала она.

Каэрн сказал Герту что-то вполголоса, и Герт ушёл, и они остались в прихожей вдвоём, и Алина огляделась – высокие потолки, тёмное дерево, портреты на стенах, свечи в канделябрах – и подумала, что здесь другой воздух. Более живой. Более густой людьми – не теми, что здесь сейчас, а теми, что были раньше, которых уже нет.

– Завтра утром – аудиенция у Тавора, – сказал Каэрн. – Он будет оценивать. Смотреть, как я держусь. После – встреча с лордом Дейрном. Отдельно.

– Я помню, – сказала она. – Лорд Дейрн – кашляет при волнении, любит, когда его уважают первым.

– Да. – Он помолчал. – На аудиенции у Тавора – ты рядом. Как обычно.

– Справа.

– Справа.

Пауза.

– Алина.

– Что?

– Если что-то пойдёт не так – скажи мне сразу. Не пытайся исправить сама.

Она посмотрела на него.

– А если нет времени сказать?

Тихая пауза.

– Тогда – действуй. Но скажи потом.

– Договорились.

Ночь она провела плохо.

Комната была удобной – лучше, чем в замке, честно говоря, мягче и теплее – но в ней не было запаха ночного ириса, и она забыла взять банку, и это было, конечно, совершенно несущественно, но почему-то именно это мешало уснуть больше всего.

Или не это.

Может быть – то, что здесь, в столице, с её дворцовым кварталом и тридцатью восемью лордами, она вдруг очень остро почувствовала то, что умудрялась не чувствовать в замке на краю пустошей: что она чужая. Что у неё нет здесь ни прошлого, ни имени, которое что-то значит. Что завтра она войдёт в зал, где соберутся люди, для которых она – никто, и она должна держаться так, как будто это не так, и ни один мускул на лице не должен дрогнуть.

Она думала об этом до трёх ночи.

Потом встала, умылась, выпила воды, сказала себе вслух: «Ты внезапно принимала роды у молоденькой девушки в три утра в переполненном приёмном покое. Ты справишься с придворным этикетом», – и легла обратно.

Уснула в четыре. Аудиенция была назначена на десять утра.

Алина оделась в то, что Марра собрала ей перед отъездом, – тёмно-зелёное платье с широким поясом, простое, но правильно сшитое, из ткани, которая держала форму и не мялась. Волосы убрала назад – плотно, аккуратно, так, чтобы ничего не выбивалось, потому что сегодня было не время для рыжих прядей в разные стороны.

Каэрн ждал её внизу.

Она сошла по лестнице и увидела его – в военном, тёмном, с той выправкой, которая стояла в нём как стержень и которую ничто не брало, – и остановилась на последней ступеньке.

Он был красив.

Она думала об этом раньше, мельком, краем сознания, но сейчас – в полном утреннем свете, в парадном, перед тем, как выйти в город, – это было просто фактом, который нельзя было не заметить. Высокий, тёмный, с шрамом, который делал его лицо не изуродованным, а отмеченным – как бывают отмечены люди, пережившие что-то настоящее. Белые глаза в этом свете казались чуть светло-серыми.

– Ты готова, – сказал он. Не вопрос – он услышал её шаги на лестнице и знал.

– Почти, – сказала она. – Скажите мне, что вы слышите.

– Что?

– Снаружи. Что слышите прямо сейчас?

Он помолчал секунду.

– Розмарин, – сказал он. – Ветер с севера. Лошади у соседнего дома. Отдалённый колокол – это башня Тавора, значит, нам ещё двадцать минут.

– Вы готовы, – сказала она.

Тихая пауза.

– Да, – сказал он.

Они вышли вместе.

Резиденция имперского посланника Тавора была в пяти минутах пешком – Алина шла справа и чуть впереди, что было их молчаливым договором, установившимся само собой: она первой замечала ступени, пороги, людей, которые шли навстречу, и направление её шага было для него подсказкой без слов. Никто, смотревший со стороны, не видел ничего, кроме двух людей, которые идут рядом.

Тавор принял их в рабочем кабинете – просторном, заваленном бумагами, с запахом воска и чернил.

– Лорд Аш'Дар, – сказал он, вставая. – Рад видеть вас в добром здравии.

– Тавор, – ответил Каэрн, и Алина увидела, как посланник секунду смотрит на его лицо с той осторожной внимательностью, с которой смотрят, когда проверяют слухи.

Она встала справа, руки сложила спокойно – не сцепленными, это выдало бы напряжение.

– Ваша целительница, – сказал Тавор, кивая ей.

– Алина Светова, – сказала она.

– Дальние земли?

– Очень дальние.

Тавор посмотрел на неё чуть дольше, чем требовалось для простой вежливости, и она поняла, что он умный – гораздо умнее, чем выглядит за своими бумагами, – и что он что-то замечает. Может быть, акцент. Может быть, что-то в манере держаться, которая была не совсем здешней.

Он не сказал об этом.

Разговор с Каэрном был деловым – совет, протокол, обязательства. Алина стояла рядом и делала свою работу: тихий шёпот справа, когда Тавор двигался —он встал, теперь к окну, смотрит на вас;Достал бумаги, читает;Улыбнулся – но глаза нет. Каэрн реагировал безупречно – поворачивался чуть в нужную сторону, держал взгляд на уровне голоса, ни разу не промахнулся.

Двадцать минут.

Потом они вышли на улицу, и Алина выдохнула – медленно, чтобы не показывало – и сказала:

– Нормально.

– Он что-то заметил, – сказал Каэрн тихо.

– Может быть. Но не сказал. – Она помолчала. – Он осторожный человек. Осторожные люди не говорят того, в чём не уверены.

– Это не делает его безопасным.

– Я знаю. Но пока – нормально.

Они шли по улице с розмарином, и Алина думала, что, кажется, запах действительно немного помогает.

Лорд Дейрн принял их в полдень.

Это был старый человек – очень старый, лет восьмидесяти, с лицом, на котором прожитое легло честно, без попыток убрать складки и тяжесть. Он встал им навстречу медленно, опираясь на трость, и Алина сразу поняла: этот человек привык, что ему уступают, а не он уступает.

– Каэрн Аш'Дар, – сказал он. – Ты стал совсем нелюдимым.

– Дела в землях, – сказал Каэрн.

– Дела в землях, – повторил Дейрн без иронии, но с той интонацией, которая означала, что он в это не верит, но вежлив достаточно, чтобы не говорить вслух. – А это кто?

– Алина. Целительница.

Дейрн посмотрел на неё – долго, с той стариковской прямотой, которая не стесняется изучать.

– Целительница, – повторил он. – Из дальних земель, судя по виду. У вас там все такие – прямые?

– Стараюсь, – сказала Алина.

Дейрн хмыкнул – не неодобрительно.

– Садитесь. Оба.

Они сели, и Алина заняла позицию – справа и чуть ближе, чем обычно, потому что Дейрн говорил тихо и периодически кашлял, что создавало паузы, которые она должна была заполнять быстро.

Разговор шёл о совете, о распределении земель на севере, о каком-то старом военном договоре, который несколько лордов хотели пересмотреть. Алина следила за Дейрном, шептала, переводила пространство в слова, – и одновременно думала, что это странно и странно хорошо: быть здесь, в этом кресле, рядом с этим человеком, в этом городе за семь тысяч километров от Саратова или за семь тысяч лет – она не знала точно, как измерить расстояние между мирами.

На двадцатой минуте Дейрн закашлялся – сильнее обычного, с той задержкой, которую Алина узнала по первым секундам: не обычный кашель. Что-то в груди.