Текст книги "Врач для слепого дракона, или Не смотри на меня так (СИ)"

Автор книги: Олеся Герус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Глава 12. То, что было

После заседания они вернулись домой поздно.

Аш'Корум провожал их мокрой брусчаткой и фонарями – снег растаял к вечеру, оставив только блеск и холод, – и Алина шла рядом с ним, и их плечи касались при каждом шаге, и она не отодвигалась. Она давно перестала отодвигаться.

В резиденции было тихо. Герт ушёл спать – он всегда уходил в десять, с педантичной точностью, которая Алину давно уже смешила. Камин в гостиной горел: Герт никогда не оставлял дом без огня, когда хозяин мог прийти ночью.

Она сняла пальто. Он снял плащ. Они оба делали это молча, и в этом молчании не было неловкости – только усталость и что-то тёплое, живое, что бывает, когда прошёл с кем-то трудный день и вышел с другой стороны.

– Выпьешь что-нибудь? – спросила она.

– Да.

Она налила вина – того самого, тёмного, пряного – и принесла оба бокала к камину. Он уже стоял там, спиной к огню, и она подошла и протянула ему бокал, и его пальцы нашли её пальцы, когда брал – намеренно, она чувствовала, что намеренно. Они стояли у камина и пили вино, и молчали.

– Лейра была права, – сказала она наконец.

– Она умеет.

– Ты тоже, – сказала Алина. – Ты стоял там – и все чувствовали, что спорить бессмысленно. Без слов. Просто – стоял.

Каэрн помолчал.

– Это привычка, – сказал он. – Армия. Люди идут за тем, кто не сомневается снаружи.

– А внутри?

– Внутри я думал о том, что ты справа, – сказал он просто. – Это было достаточно.

Алина посмотрела на него. Он не смотрел на неё – смотрел в огонь, или туда, где был огонь, смазанный и тёплый в его частичном зрении. Но она видела его лицо – шрам, линию скулы, то выражение, которое появилось недавно: не закрытое, не открытое, что-то между, что бывает у людей, которые научились не прятать всё сразу. Она поставила бокал. Шагнула к нему.

Он почувствовал это – голова повернулась к ней, рука нашла её талию раньше, чем она успела что-то сказать, – и она подняла руки ему на плечи, и они стояли у камина близко, очень близко, лицом к лицу, его ладонь на её пояснице – твёрдая и тёплая.

– Я рада, что мы справились, – сказала она тихо.

– Мы, – повторил он. Как будто пробовал это слово.

– Да. Мы.

Он смотрел на неё – туманно, смазанно, в том частичном зрении, которое у него теперь было, – и она видела в его взгляде то, от чего у неё всегда перехватывало дыхание: это особое внимание, которое бывает у людей, когда смотрят на что-то, что важно.

– Иди сюда, – сказал он тихо. То же, что тогда, в прихожей.

Она шагнула вперёд – последние сантиметры, которые ещё оставались, – и он нашёл её лицо ладонями, обеими, как умела это делать только она и как научил её он – читать через касание, – и поцеловал её. Не коротко, как в первый раз. Долго, глубоко, с той тихой уверенностью, которая была в нём во всём: он знал, чего хотел, и делал это – полностью, без половины, без «может быть».

Она прижалась к нему – ладони на его груди, потом за плечи, потом пальцы в его волосах, – и чувствовала его тепло сквозь одежду, и запах смолы и дерева, и то, как его руки двигались по её спине – медленно, уверенно, с той особой нежностью больших рук, которые умеют быть осторожными. Когда они наконец отстранились, она выдохнула в его шею.

– Каэрн.

– Что.

– Я хочу тебя попросить кое о чём, – сказала она.

– О чём?

Она подняла голову. Посмотрела на него – совсем близко, лицо к лицу.

– Останься сегодня, – сказала она.

Молчание было долгим. Потом его ладонь прошла по её волосам – медленно, от виска до затылка – и он сказал тихо:

– Да.

Ночью она лежала рядом с ним и слушала его дыхание. Ровное, спокойное – дыхание человека, который наконец спит. Не считает шаги в темноте. Просто спит – рядом, тёплый, живой – и его рука лежала поперёк её живота, тяжёлая и спокойная, и Алина смотрела в тёмный потолок и думала, что не может вспомнить, когда последний раз чувствовала себя вот так: дома. Не в смысле места. В смысле человека рядом.

Она провела пальцами по его руке – осторожно, чтобы не разбудить – вдоль костяшек, вдоль запястья. Тёплая кожа. Твёрдые сухожилия. Рука, которая умела быть точной и осторожной одновременно – она знала это теперь.

Он пошевелился – не просыпаясь, просто подтянул её ближе, как делают люди во сне, когда чувствуют рядом что-то нужное, – и она позволила, прижалась спиной к его груди и слушала, как он дышит.

Думала о том, что несколько месяцев назад стояла на мосту. Что думала – жизнь закончилась. Что оказалась здесь. И вот – лежит в темноте, и рядом человек, которого она не планировала любить, и он спит с рукой поперёк её живота, и где-то за окном идёт снег, и в этом есть какая-то невозможная правота.

– Алина, – сказал он тихо. Не спал.

– Я здесь, – сказала она.

– Знаю.

Он не сказал ничего больше. Просто держал.

Она закрыла глаза и думала: вот это. Вот это – то, чего хотела. Не свадьба. Не платье в чехле. Не сто двенадцать гостей. Это – человек, который держит тебя в темноте и говорит «знаю» на «я здесь». Это. Она уснула, думая об этом.

Утром он ушёл рано – дела, которые накопились за дни заседания. Она слышала его шаги в коридоре, слышала, как он остановился у её двери на секунду, – и улыбнулась потолку, не открывая глаз.

Герт принёс завтрак и ушёл с видом человека, который ничего не замечает принципиально. Алина лежала ещё немного. Потом встала, умылась, оделась – и почувствовала, что внутри что-то другое, чем вчера. Что-то тихое и твёрдое одновременно.

Как будто решение было принято – не вслух, не словами, а просто – ночью, в темноте, когда лежала рядом с ним и думала: вот это. Она спустилась на кухню. На столе стояла кружка – ещё тёплая, с остатками его напитка – и рядом лежала бумага.

Она взяла её. Его почерк – угловатый, быстрый, не похожий на то, каким он был в официальных документах – несколько слов: «Вернусь к обеду. Герт знает, где лавка с местными травами – ты хотела зайти. Не торопись». Алина улыбнулась в бумагу.

Вот так. Просто – «не торопись». Никаких «будь осторожна» или «возьми провожатого». Просто – не торопись. Она сложила листок и убрала в карман.

Лавка с травами оказалась в квартале от рыночной площади – небольшая, с тёмными полками от пола до потолка, с запахом, который Алина могла бы описать как «если бы Марра переехала в город». Хозяйкой была женщина лет сорока пяти – молчаливая, внимательная, с руками в пятнах от настоев. Алина провела там больше двух часов.

Потому что это было настоящим. Травы, которых не было в её мире. Препараты, составленные иначе, чем она привыкла, – но с той же логикой, той же идеей, тем же пониманием, что тело умеет чинить себя, если помочь правильно. Она задавала вопросы, хозяйка отвечала скупо, но по делу, и Алина записывала – в блокнот, который нашла у Герта, – и думала, что это нужно будет запомнить. Что это пригодится.

Для чего пригодится – она не уточняла даже себе. Купила несколько банок – тысячелистник, дубовый шалфей, что-то с незнакомым названием, что хозяйка назвала «ночной корень» и сказала «от плохих снов». Алина купила две банки ночного корня, хотя снов у неё последние ночи не было – только тепло и темнота и его дыхание рядом.

Она вышла из лавки с сумкой и пошла к резиденции. Было около полудня. Он сказал – к обеду. Значит, она успевает раньше него. Она думала о том, что поставит чайник и разберёт покупки, и он придёт – и она покажет ему, что нашла, и расскажет про ночной корень, и он, наверное, скажет что-то сухое и точное, как всегда, – и она засмеётся, и они пообедают, и это будет просто хороший день. Просто хороший день.

И на лице сама собой появилась улыбка от такой простой мысли. От этой ощущения счастья и гармонии, понимания, как всё правильно и хорошо именно сейчас, именно здесь. Она вспоминала их ночь, его нежность, его страсть, его секундную остановку у ее двери утром.

Она открыла дверь резиденции. В прихожей было тихо. Герт, похоже, вышел. Она сняла пальто, повесила на крюк, подняла сумку с травами. Из гостиной шли голоса. Она не прислушивалась.

Просто шла к лестнице – мимо приоткрытой двери гостиной – и увидела.

Потом стояла в коридоре и не двигалась. Потому что то, что она увидела, не укладывалось сразу.

Каэрн стоял у камина. Иррина – та самая, светловолосая, красивая – стояла перед ним. И они целовались. Не так, как целуются случайно – не один человек тянется к другому неожиданно.

Это был поцелуй, который бывает, когда оба. Её руки были у него на груди. Его рука – у неё на затылке.

Алина стояла в коридоре. Три секунды. Пять. Десять. Больше.

Потом они разошлись – Иррина отступила, и Алина увидела её лицо: глаза закрыты, выражение человека, который получил что-то долгожданное.

– Я не переставал, – сказал Каэрн. Тихо. Голосом, которого Алина не слышала раньше – она думала, что знает все его голоса, но этот был другим. Глубже. Как что-то, что долго держали закрытым. – Ты знаешь это.

– Знаю, – сказала Иррина.

– Я должен был сказать тебе раньше. – Пауза.– То, что между нами – это не прошло.

– Я ждала, – сказала Иррина. – Я всегда ждала.

– Я знаю, – сказал он. – Мне жаль, что так вышло. Что я позволил нам потерять столько времени. И хочу всё вернуть.

Иррина что-то сказала – тихо, Алина не разобрала. Потом: – А твоя целительница?

Пауза.

– Она просто помогла мне, – сказал Каэрн. – Я не забуду этого. Она хороший человек. Но это было временно. Это просто лечение. И у нас получилось. Но ты – другое. Ты моя жизнь.

Алина отступила. Шаг назад. Ещё один. Беззвучно – она умела двигаться тихо, педиатрия учит этому, не будить детей, не пугать резкими движениями. Она взяла пальто с крюка. Сумку с травами. Вышла. Дверь закрылась за ней без звука.

Она шла по улице и не думала. Не потому что нечего было думать. Потому что мозг просто отказался обрабатывать – как компьютер, который завис не от пустоты, а от переполнения.

Она дошла до площади Семи Ветров. Фонтан работал. Вода шла с паром в холодном воздухе.

Она опустилась на скамью у фонтана и поставила сумку рядом и смотрела на воду.

"Она помогла мне. Но это было временно." Временно. Она думала о ночи – о его руке поперёк её живота, о его дыхании, о том, как он сказал «знаю» на «я здесь». О том, что думала – вот это. Вот то, чего хотела.

Думала о записке на столе: «не торопись». Думала о «это было временно». Думала о том, что он не видел её. Что они с Ирриной не знали, что она там. Что то, что говорят, когда не знают, что слышат – это и есть правда.

Правда была простой. Она помогла. Он ей был благодарен. Это было настоящим – благодарность, тепло, что-то похожее на близость.

Но Иррина была другим – давним, настоящим, тем, что семь лет и даже больше. Что навсегда. И когда он наконец смог говорить об этом – когда прошло заседание, когда угрозы отступили – он пошёл к ней.

Он "не переставал." Конечно, не переставал. Семь лет – это очень долго. Алина сидела у фонтана и не плакала. Слёзы придут потом – она это знала, они всегда приходят потом, когда остаёшься одна и можно.

Сейчас было что-то другое: тихая, почти спокойная ясность. Как бывает после того, как долго не понимал – а потом понял. Она достала из кармана записку с его почерком. «Не торопись».

Сложила. Убрала обратно. Думала.

"Вот как это устроено", – сказала она себе. "Ты пришла сюда случайно. Ты помогла – по-настоящему помогла. Ему стало лучше. Кайру стало лучше. Заседание прошло. Он снова видит. Это – хорошо. Это – настоящее.И теперь у него есть та, которую он любит. Та, которую любил всегда. Он будет в порядке."

Это было болезненно. Это было – как вынуть из груди что-то, что успело прирасти. Не резать, а – медленно, осторожно, потому что нельзя оставить за собой рану.

Алина выпрямилась. Взяла сумку. Встала.

Тебе нужно домой, – сказала она себе. "У тебя есть мир. У тебя есть работа. У тебя есть мама, которая не знает, где ты, и ждёт. У тебя есть Машка с тортиком. У тебя есть дети, которых лечить, и Тамара, которая всё знает лучше всех, и ночные дежурства, и запах больничного коридора, и жизнь. Твоя жизнь. Твоя. Иди туда."

Она собрала все свои оставшиеся силы и пошла обратно в резиденцию. Медленно. Не потому что устала. Потому что давала себе время сложить лицо правильно, пока шла. К тому времени, как дошла, лицо было правильным. Даже получилось приклеить улыбку.

Иррины уже не было.

Каэрн стоял в гостиной у камина – один, лицо обращено к огню, – и когда она вошла, повернулся к ней сразу.

– Ты вернулась. – В его голосе было что-то тёплое – искреннее, она слышала. – Как лавка?

– Хорошо, – сказала она и удивительно легко улыбнулась. – Нашла много интересного. Покажу потом.

Она поставила сумку, сняла пальто. Всё – спокойно, привычно, как делала это каждый день. Он подошёл к ней. Его рука нашла её плечо – лёгко, привычно, как находит то, что уже знает наизусть, – и она не дрогнула.

Позволила. Потому что дрогнуть – значит объяснять.

– Замерзла? – спросил он.

– Да. Но там красиво. – Она посмотрела на него снизу вверх – на это лицо, шрам, белые глаза с глубиной. – Снег начинается, кажется.

– Слышу. По запаху.

Она кивнула. Он что-то читал в её голосе – она чувствовала это. Он всегда читал в её голосе больше, чем она говорила. Сейчас тоже – голова чуть наклонилась, как наклоняется, когда прислушивается.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Нет. – Она улыбнулась – она умела улыбаться так, что улыбка звучала правдиво. Семь лет медицины учат. – Просто думаю.

– О чём?

– О доме, – сказала она. Правда – просто не вся. Молчание.

– Скучаешь? – спросил он тихо.

– Да, – сказала она. – Иногда.

Это тоже была правда. Он убрал руку с её плеча. Медленно. Она почувствовала, как исчезает тепло.

– Пойдём обедать, – сказал он. – Герт оставил.

– Хорошо.

Они пошли на кухню, и Алина думала о том, что умеет держаться. Что это – её главный навык. Что сегодня вечером она скажет ему то, что нужно сказать. Не правду. Правду она не скажет. Потому что правда – это «я видела и слышала», а это значит объяснение, а объяснение значит «значит, ты всё время знал, что уйдёшь», и это ранит его – а она не хотела его ранить.

Он не сделал ей ничего плохого. Он просто любил другую. Это не преступление. Она скажет то, что объясняет уход без боли для него.

После обеда, когда Герт убрал со стола, Алина сказала:

– Мне нужно поговорить с тобой.

Он обернулся к ней сразу и подобрался, почувствовав что-то по голосу, по тону.

– Слушаю.

Она сложила руки на столе.

– Мне нужно домой, – сказала она. – По-настоящему.

Пауза.

– Я думала об этом всё утро. Пока ходила. – Она говорила ровно, обдуманно, каждое слово на своём месте. – Каэрн, у меня есть мир. Я ушла – упала с моста, случайно, незапланированно – и там осталось всё: мама, работа, люди, которые, может быть, меня ищут. Я не могу оставаться здесь бесконечно.

Он молчал.

– Я здесь уже больше месяца, – продолжала она. – Кайр поправился. Заседание прошло. Ты видишь – не полностью, но видишь, и это будет лучше. – Голос её был ровным. – Я сделала то, что могла. Теперь мне нужно идти.

– Ты говоришь о деле, – сказал он. Тихо.

– Я говорю о жизни, – сказала она. Долгое молчание. Она смотрела на него – и видела: он слушает её голос, ищет в нём то, что под словами. Она знала это. И удерживала голос ровным, тёплым, спокойным – без боли, которая была, без того, что видела и слышала два часа назад.

– Мы говорили о будущем, – сказал он. – Вчера ночью. Или я неверно понял?

– Нет, – сказала она. – Ты понял верно. – Пауза. – Каэрн, вчера ночью было настоящим. Ты для меня важен. Очень. – Она смотрела на него прямо. – Именно поэтому я должна быть честна. У меня есть жизнь, которую нельзя бросить навсегда. Мама живёт одна. Я – всё, что у неё есть. Я не могу остаться здесь и позволить ей думать, что я пропала.

Это была правда. Настоящая – одна из настоящих. Та, которую не нужно было придумывать. Он смотрел на неё – глазами с глубиной – и молчал. Она видела, что он думает. Что что-то в его лице работает – собирает, взвешивает.

– Когда? – спросил он.

– Скоро. Вейр должен знать мага для порталов. Или знать, кто знает.

Молчание.

– Я найду мага, – сказал он.

– Я знала, что скажешь это, – сказала она.

– Это не значит, что я согласен.

– Я знаю.

Они смотрели друг на друга через стол – она на него, он в её сторону, – и в этом молчании было что-то, что было больнее любых слов.

– Ты уходишь по-настоящему, – сказал он. Не вопрос.

– Да, – сказала она. – По-настоящему.

Он кивнул. Медленно, один раз.

– Хорошо, – сказал он.

И она услышала в этом «хорошо» всё то же, что слышала в первый раз, когда он произнёс его – в самом начале, когда отпускал её тогда. Цену. Её вес. Он не стал спорить. Потому что он умел отпускать то, что просит быть отпущенным. Это было в нём – то же, что с птицами в клетке. "Я не хочу удерживать там, где не хочется быть."

Алина прижала ладони к столу. Думала о том, что он не знает – и не узнает. Что думает: она уходит по своим причинам, по своей воле, потому что у неё есть мир и мама и жизнь. Что это её выбор, свободный.

Она встала. Взяла сумку с травами, которую поставила у стены.

– Я пойду разберу, – сказала она.

– Да, – сказал он.

Она пошла к двери.

– Алина.

Остановилась. Не обернулась.

– Вчера ночью всё было настоящим, – сказал он. Тихо. – Для меня.

Она закрыла глаза на секунду. Задержала дыхание. Слишком больно. Не сейчас. Не верить, не смягчаться. Не верить в то, во что хотелось верить. Он говорил это чтобы не сделать ей больно. Но любил другую и она должна дать ему возможность быть с той, которая в его сердце. И дать возможность не испытывать за это вину. Он и так слишком много страдал. Только продержаться еще несколько секунд. Только продержаться.

– Для меня тоже, – сказала она.

Открыла глаза. Пошла.

В своей комнате она поставила сумку на пол и не стала ничего разбирать. Просто сидела на кровати и смотрела на стену. Думала о том, что он сейчас стоит в гостиной – один, у камина – и думает о чём-то. Не о ней.

Думала о том, что он скоро напишет Иррине. Что она придёт. Что у них будет время – настоящее, без спешки. Что она знает этот мир и этого человека. Что она любит его по-настоящему. Что он будет в порядке.

Алина достала из кармана его записку – «не торопись» – и разгладила на колене. Потом достала банку с ночным ирисом. Открыла. Закрыла. Поставила на подоконник.

Встала. Подошла к окну. Снег шёл – тихий, ровный, без ветра.

Первый настоящий снег Аш'Корума – не ночной, а дневной, белый, который лежал на розмарине и делал его тёмно-зелёным на белом фоне.

Она смотрела на снег долго. Думала о том, что он скажет ей завтра: «нашёл мага» – и она скажет «хорошо, спасибо», и они поедут, и будет портал, и она шагнёт в него.

И он останется.

И это будет правильно.

Она повторяла это себе тихо, снова и снова.

Это будет правильно.

Это будет правильно.

Он будет счастлив. Ты это знаешь. Ты видела её лицо. Ты слышала его голос. Он не переставал. Он будет в порядке.

Слёзы пошли сами по себе – она не заметила когда, просто в какой-то момент щёки были мокрыми. Она не вытирала их. Стояла у окна, смотрела на снег, и плакала тихо, без звука – потому что так плачут, когда решение уже принято и плакать надо, пока есть время, пока он не слышит. Потому что завтра – нельзя. Завтра нужно держаться.

За стеной было тихо. Потом – едва слышно – его шаги. Он шёл мимо её двери, и остановился на секунду, и пошёл дальше. Остановился. И пошёл.

Она прижала ладонь к двери изнутри – туда, где он только что был по ту сторону. Постояла так. Потом отняла руку.

Это будет правильно, – сказала она себе последний раз. И почти поверила.

Глава 13. Камень-свидетель

Мага нашли через три дня.

Каэрн не говорил с ней об этом – просто однажды утром сказал: «Послезавтра». И она кивнула. И они оба продолжили делать то, что делали: он – разбирал бумаги после заседания, она – помогала Герту по хозяйству, и оба делали вид, что послезавтра – это просто день.

Эти три дня были странными.

Тихими, тёплыми, очень обычными – и именно поэтому невыносимыми. Они завтракали вместе. Он рассказывал ей про историю Аш'Корума – просто так, потому что она спросила, – и она слушала и думала, что каждое его слово, каждое движение, жест она запоминает автоматически, без усилий, как запоминают вещи, которые важны. Они ходили к Вейру на последнюю проверку – зрение улучшалось, Вейр говорил «хорошая динамика», и Алина кивала и улыбалась, и думала:он будет видеть. Полностью, со временем. Это хорошо. Это правильно.

Ночами она лежала одна.

Он не приходил. Она не звала.

Оба делали вид, что это нормально.

Вечером накануне отъезда Герт накрыл стол – вино, сыр, хлеб, фрукты, которые здесь были тёмными и сладкими и не похожими ни на что в её мире. Накрыл на двоих и ушёл, деликатный до последнего.

Они сидели у камина.

Пили вино.

Молчали – но это было не то молчание, которое давит. Это было молчание двух людей, которым есть что сказать и которые не говорят, потому что слова испортят то, что есть.

– Расскажи мне про Кайра, – сказала она наконец.

– Что про него?

– Как он будет без меня. – Пауза. – Рана совсем зажила?

– Совсем, – сказал Каэрн. – Марра присылала письмо три дня назад. Он вышел во двор. Расправил крылья. – Пауза. – Орн написал, что он каждый день ложится у ворот и смотрит в сторону дороги.

Алина смотрела в бокал.

– Он ждёт тебя, – сказал Каэрн тихо.

– Я знаю, – сказала она. – Это... – Она остановилась. – Скажи ему, что я помню.

Молчание.

– Скажу.

Она выпила вино. Он выпил вино. За окном Аш'Корум засыпал – огни гасли один за другим.

– Каэрн, – сказала она.

– Что.

– Я не хочу провести последний вечер в молчании.

Он поставил бокал.

– Тогда не молчи.

– Ты тоже.

Долгая пауза.

– О чём говорить? – спросил он тихо.

– О чём угодно, – сказала она. – О книгах в твоей библиотеке. О том, какие из них ты любил в детстве. О том, каким был Аш'Корум, когда ты гонял здесь обруч в восемь лет.

Что-то в его лице смягчилось.

– В восемь лет, – сказал он, – я потерял обруч в фонтане на площади Семи Ветров. Нарочно. Чтобы не гонять его больше.

Алина засмеялась – по-настоящему, неожиданно для себя.

– Почему нарочно?

– Потому что если потерял – не виноват. Если выбросил – виноват.

– Это очень про тебя. – Она смотрела на него с улыбкой. – Ты в восемь лет уже думал о формулировках.

– Отец был человеком, для которого формулировки важны.

– А ты?

– Я тоже, – сказал он. – Просто по-другому.

Они говорили долго – о детстве, о книгах, о том, что он читал до того, как потерял зрение, и что собирается читать теперь, когда оно возвращается. Она рассказывала про свой город – как он выглядит осенью, жёлтый и медленный. Про институт, про Тамару, которая знает всё лучше всех. Про мальчика Мишу с динозаврами, которого он просил рассказать ещё в первые дни.

И где-то в середине этого разговора, когда вино почти кончилось и камин догорал, она встала – не думая, просто встала, – и подошла к нему, и он почувствовал это раньше, чем она сказала что-нибудь, – поднял голову, нашёл её точно.

– Алина.

– Не говори ничего, – сказала она тихо.

Она взяла его лицо в ладони – как Иррина, подумала она мельком, и тут же убрала эту мысль – и поцеловала его. Медленно, без торопливости, вкладывая в это всё, что не говорила три дня.

Он ответил – его руки нашли её талию, притянули ближе – и она думала:для него это прощание. Просто прощание. Он добрый, он не оттолкнёт, но это ничего не значит кроме прощания. А для меня это всё. Всё.

Она думала это – и всё равно не отходила.

Потому что завтра уйдёт. И больше не будет. И пусть хотя бы эта ночь.

Он прижал её к себе крепче – и она почувствовала, что он не просто прощается. Что что-то в нём держит её так, как держат вещь, которую не хотят отпускать. Что его руки помнят её – спину, плечи, – и это не прощание, это – что-то другое. Но она не позволила себе думать об этом. Она не должна придумывать себе то, чего нет. Чтобы сердце выжило, вытерпело еще немного.

Просто – была рядом. Эту ночь.

А он думал:

Она уходит завтра по своей воле. Это её решение – настоящее, взрослое, честное. Она сказала «мне нужно домой» и я слышал, что это правда. Она не ищет повода остаться. Значит – она не хочет оставаться.

И я не буду просить. Не буду удерживать. Не там, где не хотят.

Эта ночь – её. Я не возьму от неё больше, чем она даёт сама.

Он держал её и думал, что запомнит это на всю оставшуюся жизнь. Запах ночного ириса и её волос. Тепло её рук. То, как она дышит рядом. Это останется с ним навсегда. Это будет согревать его в одинокие дни в пустом замке.

Запомнит – и отпустит.

Потому что любишь – отпускаешь туда, где лучше.

Он взял ее за руку и повел в свою комнату, на свою кровать, чтобы на его подушке остался хотя бы запах. И всю ночь не выпускал ее из своих рук. И всю ночь не спал.

Утром она собрала вещи.

Вещей было немного: сумка, которая была с ней с самого начала – телефон, ключи, кошелёк. Несколько банок с травами. Книжка с рисунками от аптекаря. Пальто.

Банку с ночным ирисом она оставила на подоконнике.

Спустилась в прихожую. Каэрн был там – прямой, в тёмном, руки за спиной. Герт стоял у стены с тем видом, который Алина уже знала: человек, который никогда ничего не замечает, но сейчас заметил и молчит об этом.

– Маг ждёт, – сказал Каэрн.

– Хорошо.

Она застегнула пальто. Подняла сумку.

Он шагнул к ней и остановился – близко, в полушаге.

– Подожди, – сказал он.

Полез в нагрудный карман – достал что-то маленькое. Вложил ей в руку.

Она раскрыла ладонь.

Камень. Небольшой – с голубиное яйцо, – округлый, тёплый. Белый. И он светился – тихо, изнутри, как светятся угли, когда огонь почти погас, но ещё жив.

– Что это? – спросила она.

– Камень-свидетель, – сказал он. – Здесь такие делают маги – они связаны с человеком, которому принадлежат. Пока светится – я жив. – Пауза. – Если тебе когда-нибудь понадобится помощь – позови меня. Вслух, с этим камнем в руке. Он найдёт меня, где бы я ни был.

Алина смотрела на камень в своей ладони.

Он светился ровно, спокойно. Тёплый.

– Каэрн...

– Возьми, – сказал он. – Просто возьми.

Она сжала камень в кулаке.

– Спасибо, – сказала она. – За всё. – Голос не дрогнул. Почти. – За то, что позволил мне быть рядом. За то, что учил меня читать на вашем языке. За то, что рассказывал про город. За то, что... – Она остановилась. – Ты справишься. Слышишь? Ты справишься со всем. И будешь счастлив. Я так этого хочу!

Долгое молчание.

– Алина, – сказал он. Тихо, только для неё. – Это я должен благодарить тебя. За Кайра. За лечение. За то, что не ушла, когда я говорил «уходи». – Пауза. – За то, что верила.

– Верила и верю, – сказала она.

– Знаю.

Он поднял руку – нашёл её лицо в последний раз – и коснулся её щеки тыльной стороной пальцев. Медленно. Запоминая.

– Береги себя там, – сказал он.

– И ты здесь, – сказала она.

Она взяла его руку у своей щеки. Держала секунду. Потом отпустила.

– Пойдём, – сказала она.

Маг жил на краю города.

Портал открывался над рекой – тёмной, холодной, немного похожей на ту реку, из которой она пришла. Алина стояла перед ним и смотрела: за портальным маревом было что-то серое и знакомое – городской мост, мокрый ноябрьский воздух.

Домой.

Каэрн стоял рядом.

Она не смотрела на него. Если посмотрит – не сможет уйти, разревется, начнет выяснять отношения, выскажет всё про эту ситуацию, про обман. Она это знала.

– Всё, – сказала она.

– Всё, – согласился он.

Она сделала шаг.

Потом ещё один.

Портал закрылся за ней без звука.

Он стоял у реки долго после того, как всё исчезло.

Маг ушёл. Слуга, который приехал с ними, тактично отошёл к лошадям.

Каэрн стоял и слышал реку.

Думал о том, что ещё час назад она была рядом. Её рука в его руке. Запах ночного ириса. «Береги себя там».

Он сунул руку в карман.

Банка с ирисом – маленькая, тёмно-синяя крышка. Он взял её с подоконника её комнаты перед отъездом. Она оставила – значит, не хотела брать с собой.

Значит, оставила здесь. Для него.

Он сжал банку в ладони.

Открыл. Вдохнул.

Сладкое, тёплое, летнее.

Закрыл.

Пошёл к лошадям.

Первые дни без неё были просто днями.

Он справлялся. Он умел справляться – это было вбито в него так же глубоко, как выправка. Бумаги, письма, Вейр раз в неделю. Зрение становилось лучше – теперь он видел цвета. Смазанно, неточно, но – цвета. Зелень деревьев. Синее небо.

Он видел небо.

Первый раз – остановился на улице Аш'Корума и поднял голову, и увидел: синее. По-настоящему синее. Не серое и не белёсое – синее.

Его первая мысль была:она бы сказала что-нибудь про это синее. Что-нибудь точное и немного смешное.

Вторая мысль была:её нет.

Он пошёл дальше.

Банку с ирисом он поставил на тумбу у своей кровати.

Утром – брал в руки. Вечером – открывал на секунду. Не много, чтобы запах не выветрился. Просто – на секунду.

Этого хватало.

На пятый день после её ухода пришло письмо от Лейры.

Короткое, по-деловому:«Аст Нор задержан. При нём – документы. Прочти вложенное».

Вложенное было письмом.

Написанным рукой Иррины. Адресованным Сейрину.

Он попросил слугу прочитать вслух – зрение ещё не давалось мелкому шрифту.

«...он мне верит. Я была права, что пришла сама. Ты можешь не беспокоиться – он слеп не полностью, но достаточно. Пока рядом нет этой рыжей – он уязвим. Я смогу убедить его подписать передачу северных земель, он доверяет мне. Скажи нотариусу быть готовым через три дня. Что до нападения – он ни о чём не догадывается, я убедилась. Можешь продолжать. Рыжая видела нас и наш поцелуй и молча ушла. Это было её лучшее решение. Мы всё сделаем как надо, любимый».

Он поехал к Лейре. Она приняла его в гостиной и понимающе молчала.

– Аст Нор – это курьер? – спросил Каэрн.

– Был. До сегодняшнего утра.

– Где Сейрин?

– Уже едут за ним.

Каэрн сидел неподвижно.

Думал о том, что его план сработал. Что именно этого он и добивался – когда говорил Иррине «я не переставал», когда позволил ей думать, что управляет им. Он знал, что она напишет Сейрину. Знал, что письмо раскроет всё.

Не знал только одного. Что Алина войдёт в тот момент. Что она слышала.

Он понял это только сейчас – сидя с письмом Иррины, – и понял так резко, что перехватило дыхание. Она вернулась раньше. Она вошла и слышала – «я не переставал», «она только помогала». И ушла, ничего не спросив.

И сказала ему:мне нужно домой.

Не потому что хотела домой.

Потому что думала, что он любит другую.

– Каэрн, – сказала Лейра. – Ты в порядке? Ты побледнел.

– Я сейчас, подожди, – сказал он.

Он сидел и думал о том, что сделал. Что она ушла с этим внутри – с тем, что видела, с тем, что слышала. Что он ей говорил «скажи», а она не сказала, и он не понял почему, и принял её молчание за равнодушие и решение.

А она приняла его молчание за подтверждение.