Текст книги "Таверна на прокачку 7 (СИ)"

Автор книги: Олег Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 21
Живым живое, а мертвым мертвое

Сыча снимали с сука втроём. Николай и Анатолий, то и дело шипя от ушибов поддерживали за плечи, а Волох следил, чтобы рана не расширилась. А как только рана открылась тут же зажал её, чтобы перекрыть поток крови.

Сыч был в сознании, и натужно дышал сквозь стиснутые зубы. Он скалился и ругался, пока его поднимали, а когда Волох зажал рану сказать что-то настолько неприличное, что Николай опешил на секунду, но потом успокоился: раз ругается, значит, жить будет.

Павел, который уже выпил Еленино зелье, сидел рядом и, баюкая руку, старался быть хоть чем-то полезным. Поэтому руководил.

– Левее! Ниже! Эх, сук бы спилить. Вот елси бы не рука…

– Да тебе с руками вообще не везёт, – натужно сказал Анатолий, удержвиая вес Сыча. – Может руки, это не твоё.

– Не смеши, – процедил Сыч.

Сук вошёл в бок ниже рёбер и вышел неглубоко, – сказал Волох, осмотрев. – Хорошо еще, что дерево завалилось.

– Да что же тут хорошего, – процедил Сыч.

– А тем хорошо. что тебе бы все внутренности порвало, и ты бы так весело не отвечал, – ответил Анатолий. – А так тебе очень повезло, в рубашке родился.

– Да в какой уж рубашке, – стонал Сыч, которого уже переложили на расстеленный на земле тент.

– Хорошо что живот не распорот, и лёгкое не пробило, – добавил Николай. – Так, мясцо да рёбра немного зацепило. Жить будешь, старина.

– Мясо, – прохрипел Сыч, – а болит так, будто сердце.

– Ты, старый чёрт, в рубашке родился, – сказал Николай, разрывая рубаху на полосы. – На две ладони левее – и всё, поминай как звали.

– Я… – Сыч закашлялся. – Я его держал.

– Держал, брат, держал.

– Хорошо ведь держал?

– Отлично держал, – Николай затянул повязку, и Сыч зашипел. – Как клещ держал. Если бы не брыкался, то ни в жизть тебя бы не сбросил.

– Он тебя об сосну, а ты не отпустил, – подбадривал Анатолий, уже скручивая пробку с бутылька с зельем.

– То-то же, – простонал Сыч.

Затем Анатолий влил в него зелье, которое дал Макс, и Сыч тут же, будто расслабился.

Через четверть часа кровь почти перестала течь.

Павел сидел рядом, стиснув зубы, рука пульсировала болью.

– Рука сломана в двух местах, – сказал Волох, ощупав. – Я не целитель, тут знахарка нужна. Но шину наложу.

– Потерплю, – выдознул Павел. – Надо Георгия найти, а я с Сычом посижу, присмотрю за ним.

Мужчины устало переглянулись, но комментировать не стали.

Они разом обернулись, глядя на полуразрушенный лагерь разбойников, заваленный телами.

Живых не осталось.

– Это им не из засады бравый воинов бить, – хмыкнул Анатолий.

Георгия нашли в бывшем шатре главаря, связанного по рукам и ногам.

Судя по тому, как он выглядел, за минуты боя успел похоронить себя раз десять. Ему ведь никто не объяснял что там за лязг, вопли и грохот.

Когда полог откинули, он рванулся и закричал:

– Убейте! Лучше убейте меня, слышите⁈ Я вам не скажу, где дочь! Не скажу!

– Георгий, успокойся, – спокойно сказал Николай.

Купец вмиг замолчал, услышав знакомый голос. Поверить в реальность происходящего было сложно.

Он лежал, задрав голову, часто дыша, и смотрел снизу вверх на знакомого тавернщика, в проёме шатра, только это никак не укладывалось в его голове.

– Николай? – прошептал он.

– Я, а кто еще, – устало ответил он.

– Ты… откуда здесь?

– Из Лесной Глуши. Мы за тобой пришли, брат.

У Георгия по лицу потекли слёзы. Чего угодно он ожидал, но не такого.

Его крупно трясло всем телом от пережитого, и он никак не мог унять волнение.

Судя по виду, избили его знатно. Правый глаз заплыл, губы были разбиты, и на щеке лиловел старый уже, желтеющий по краю след от кулака. Впрочем, руки-ноги были целы, да внутренности не отбиты.

– Вероника, она цела? – спросил он.

– Жива, – сказал Николай. – Михаил её вынес.

Георгий закрыл лицо ладонями и судорожно вздохнул. Он сидел так минуты три, и никто его не торопил. Потом отнял руки: глаза были мокрые, но лицо уже собранное.

– Михаил жив?

– Живой. Побитый крепко, но живой. Он её всю ночь на плече нёс, с дырой в спине.

– Я знал, что он дойдёт. Ни на секунду не сомневался.

Купец попытался встать и не смог с первого раза. Николай подхватил его под локоть.

– А из остальных, выжил хоть кто-нибудь? – спросил купец с надеждой.

– Других пленных мы не видели, – покачал головой Николай.

Георгий помолчал, однако собрался с силами и просил:

– А Корней?

– Ушёл он, но все остальные перебиты.

Георгий лишь мрачно кивнул.

Товар Георгия был на месте. Все четыре телеги стояли под рогожей у дальнего края, и разбойники только начали их разбирать: два тюка сукна распороли, соль ополовинили, посуду, и мелкие вещи растащили по шалашам. Другие тюки даже и не раскрывали. Остальное лежало как лежало.

– Даже раскрыть не успели, – сказал Волох, обходя телеги. – Да и некуда им было это девать.

– А деньги с собой были? – спросил Николай.

Георгий доковылял до второй телеги, залез под днище и пошарил рукой в потайном ящике.

– Пусто, – сказал он.

– Может где-то в лагере, не переживай найдётся, – сказал Волох.

– Всё забрал, – Купец вылез, отряхнул ладони. – И кошель мой, и перстень с руки снял в первый же день. Но он не дурак, этот ваш Корней. Все деньги и ценности с собой носил, под шкурой медвежьей.

Анатолий посмотрел в сторону болота, где терялась гать.

– Ну и пусть, – сказал Георгий. – Ещё заработаю. Главное, что жив, вот только ребят жалко. Из то же не вернуть.

* * *

Пока собрали мертвецов, пока собрали добро, да запрягли в телеги лошадей, уже настал полдень.

Анатолий Волох и Николай, выкапывали яму, чтобы захоронить убитых, подальше от зверья. Работа может и не самая приятная, но правильная.

И тут Павел, которому не сиделось, увидел вдруг знакомое лицо.

Он встал перед одним из мертвецов, да так и застыл.

– Мужики, – сказал он. – Поглядите-ка.

Он указал на тощего мужичка со свёрнутой шеей.

– Это не наш ли Пётр?

Пётр лежал на боку и лицо его выражало удивление.

Он был в добротном чужом кафтане тёмного сукна. Кафтан был единственным, что на нём выглядело новым.

– Шею свернули, – сказал Волох, присев рядом. – И не в драке. В драке так не выходит.

Подошёл Георгий, посмотрел на тело и кивнул, будто – узнал то, чего ждал подобного.

– Это он, – сказал купец.

– Мы поняли, – Николай сплюнул. – Пётр это. Наш тавернщик бывший.

– Я не о том, – Георгий сел на чурбак, потому что стоять ему было тяжело. – Это он их на меня навёл, выходит. Всё рассказал: и какой дорогой я пойду, и когда, и что при мне будет. И про дочь тоже.

Помолчали.

– А шею ему за что? – спросил Сыч.

– Позавчера, – Георгий потёр лоб. – Он к главарю подошёл. Начал спорить. Требовал долю побольше – говорил, что без него бы ничего не вышло, что это он их сюда привёл. Начал кричать, что его обманывают, что все против него, что он всю жизнь честно работал, а его всю жизнь обносят.

Он поморщился.

– Корней его слушал, даже кивал. А потом подошёл, по-отечески положил руку на голову, да и свернул ему шею. Одной рукой, как курице. И пошёл дальше по своим делам.

– Жил как собака, – просипел наконец Сыч, – и умер как собака.

– Не надо так, – тихо сказал Николай.

– А чего не надо-то? – Павел повернулся, и от резкого движения его перекосило от боли. – Он тебя, между прочим, сжечь хотел. Он Виктора на пороге бросил, а тот у его забора в крови всю ночь провалялся. Он купца сдал, а сколько мужиков из-за него теперь в яме лежат. Чего мне его жалеть?

– А я и не говорю, что стоит жалеть, – Николай стоял, глядя на тело. – Мёртвому уже всё равно, а тебе с этими словами ещё жить.

Павел засопел и умолк.

– Хотел свободной жизни, – сказал Николай устало. – Ну вот она. Получил.

* * *

Хоронили Петра отдельно.

Не потому, что жалели, а потому, что так правильно. Разбойников свалили в одну общую яму на краю урочища, а Петра положили в стороне, под берёзой, и Николай выкопал ему нормальную могилу.

Никто не сказал ни слова над ней и никто не торжествовал.

Просто ещё один мужик, который сам себя закопал окончательно, и это заняло у него меньше недели.

Когда обыскивали карманы, как положено, чтобы отдать родне, (если есть что отдать), Николай вытащил из-за пазухи узелок.

В узелке был кремень, огниво, пара медяков и деревянная фигурка.

Маленькая, в половину ладони, вырезанная неумело и давно: то ли лошадка, то ли собака, разобрать было трудно. Дерево залоснилось от долгого держания в руках, а на одном боку виднелись две зарубки, как метят игрушки, чтоб не спорить, где чья.

Николай повертел её в руках.

– Егоркина наверное, – сказал он. – Значит, взял с собой. Тосковал, выходит, по сыну. Не совсем уж пропащий был.

– Может отдать мальчишке? – предложил Волох.

– Лучше не надо, – ответил Анатолий, – лишние вопросы будут, откуда взял.

Так лошадку и положили на могилу. Как память о том, что в жизни Петра было хоть что-то светлое, о чём он хотел помнить.

Волох поглядел на лошадку, затем кивнул и произнёс.

– Живым живое, а мёртвым мёртвое.

Уходили из урочища уже в полдень.

Телеги пришлось вести по одной через гать, и на это ушло два часа. Купеческие лошади были целы и даже накормлены. Были и другие лошади, которых, естественно, решили не оставлять. Сыча уложили в первую телегу, на сено, и он всю дорогу порывался сесть. Павла усадили рядом. руку кое-как выправили и примотали к доске, но он побелел и вырубился, и всю дорогу то приходил в себя, то снова уплывал.

Пленники, для надёжности связанные покрепче, помалкивали. Они как узнали, что весь лагерь перебит и Корней бежал, совсем сникли.

Задумчивый Георгий сидел на козлах и правил.

Ему предлагали лечь, но он отказался.

– Мне бы делом заняться, – сказал он. – А то я, если сяду и задумаюсь, начну считать и выть себе, будто волк на луну.

Николай понял и не стал настаивать.

Стоило миновать гать и выйти на дорогу, как Анатолий встал.

– Вы дальше без меня идите, а я прогуляюсь здесь еще, – сказал он.

– Ты что это задумал? – удивился Николай. – Неужто за медведем.

– Нельзя его отпускать. Таких выжигать калёным железом надо. – твёрдо сказал он. – Это такая порода, он восстановится и вернётся. Да и меч мой, он в своём брюхе унёс. Вернуть надобно.

– И ты нас с ранеными оставишь? – удивился Николай.

– Там дорога чистая, лишних нет. Мы ведь весь путь на пузе исползали. А я вернусь скоро. На день позже вас вернусь.

– А если не найдёшь его? – подал голос Волох.

– То и не буду идти дальше, – ответил Анатолий, но ему никто не поверил.

Николай помрачнел. Георгий и вовсе весь бледный был.

– У тебя вдеь меча нет, – нашёлся Николай.

– А я меч Павла возьму. Ему пока без надобности. Я знаю историю этого клинка. Глядишь, он добро принесёт.

– Мало добра в кровопролитии, – сказал Георгий, – Но если Корней сгинет, житься легче станет.

– Волох, могу я… – начал было Николай, но воин сразу же поднялся из седла и подошёл к Анатолию.

– Я следы хорошо читаю. Да и защитить смогу. Вместе, куда быстрее обернёмся.

Николай с тоской поглядел на изрядно выросший обоз и кивнул.

– Как нибудь доедем. А вы уж возвращайтесь.

– И зелья возьмите, – слабым голосом сказал Павел.

Анатолий лишь взял меч у Павла да сумку, и не прощаясь скрылся в зарослях. Волох скользнул следом за ним.

* * *

Стоило Михаилу услышать куда мы идём, как он с радостью вызвался с нами. Правда когда я попытался ему помочь, он только отмахнулся и кряхтя поплёлся во двор.

Генка в начале обиженно на нас посмотрел, но потом подошёл ко мне и выдал.

– Вы идите, а я за всем пригляжу. Ты не переживай Макс.

Не хорошо конечно вышло. Я даже хотел изменить планы и остаться да помочь парню, но он настоял. Да и обед уже заканчивался. Люди расходились и большой суеты не было.

Тренировка началась серьёзно. Я построил будущих воинов в шеренгу, как на уроке физкультуры, после чего мы честно отработали разминку и стойки, как учил Анатолий. Я делал каждое упражнение наравне со всеми.

– Ты прямо как физрук, – шепнула мне Вера, пока никто не слышал.

Потом взялись за палки.

К тому времени прибежал Егорка, которого Тихон регулярно отпускал к мамке.

Я поставил их друг против друга, ходил вдоль и поправлял: локоть, ноги, хват. Всё как положено. Сам встал против Егорки.

А потом Ефим предложил:

– Макс, а давай ты один против всех? Как в прошлый раз!

– Опять?

– Ну мы ж потренировались!

Кончилось это, как и в прошлый раз, тем, что четверо валялись в пыли.

И тут Вера, до этого сидевшая на бревне у стены, встала.

– А можно и мне?

Мальчишки замерли.

– Тебе? – я приподнял брови.

– Но разве можно? – схватился за голову Михаил. – Госпожа, одумайтесь.

– Я так решила, – непреклонно ответила Вера. Михаил тут же капитулировал, но что примечательно, на его губах мелькнула мимолётная улыбка.

– Так ты же госпожа, – удивился Ефим.

– И что? – вздёрнула она брови. Мол еще один взялся её жизни учить.

– Дык… – Степан развёл руками. – Госпожи не дерутся. За них рыцари сражаются.

– А ну дайте палку, – упрямо сказала Вера.

Следующие полчаса я наблюдал привесёлую картину.

Дралась Вера, разумеется, неумело. Никакой стойки, никакого хвата, палку держала как половник и махала ей от плеча, но с таким азартом, что мальчишки сначала оторопели, а потом включились.

Первым не выдержал Егорка. Он подставился, получил по коленке и с воплем отскочил.

Потом Вера погналась за Степаном с палкой наперевес, вокруг поленницы, – и Степан, здоровенный нескладный лоб, удирал от неё с криком, в котором был вполне настоящий ужас.

Я залез на забор и оттуда комментировал происходящее, как спортивный комментатор.

Ефим попытался вступиться за Степана но был осмеян и загнан за телегу.

Пыль стояла столбом. Гуси у соседей орали. Из окон высовывались бабы, глядя на этот бедлам.

Картина маслом, тридцатидвухлетняя девчушка, гоняет по двору деревенских лоботрясов.

А потом Вера поймала меня.

Точнее, я устал сидеть на заборе, присоединился, и впрочем, сразу поддался. Стоял и делал вид, что не успеваю сбежать, – и она с торжествующим воплем и хохотом ткнула меня палкой в ягодицу, а я честно упал изображая убитого.

Мальчишки взвыли от восторга, а я не выдержал и захохотал. Не хватало мне, наверное, такого простого веселья.

Я лежал на спине, смотрел в небо и слушал, как тридцатилетняя женщина в теле семнадцатилетней девчонки визжит от восторга и хохочет вместе с четырьмя пацанами.

Она смеялась весело и задорно, будто и не было ни каких попаданий и всего остального. Да и я сам, хохотал до колик. И ведь давно я так не смеялся. Не только в этом мире, но и в прежней жизни.

Потом вера села рядом со мной прямо на траву. А Михаил в который раз схватился за голову, причитая по поводу дорогого платья. Которое, впрочем, давно потеряло лоск.

– Господи, – сказала она, отдуваясь. – Я как в детском саду.

– Понравилось?

– Еще бы, я даже про ипотеку свою забыла.

– А она тут причём? – удивился я. – Здесь ипотек нет.

– Ага, а сниться она мне всё равно будет, еще десяток лет. Хотя тут и правда весело. Я тут гоняюсь за пацанами с палкой, и чувствую себя счастливой. Это я

, наверное, с ума схожу. Гиперкомпенсация накатила.

– Это нормально, – сказал я.

– Ага, надеюсь, – с лёгкой грустью вздохнула она.

– Думаю, ты скоро переключился, и не вспомнишь, что было там.

– Спасибо, утешил.

И тут послышался приближающийся гусиный гогот.

Следом во двор заглянула веснушчатая мордашка Марисы, которая оглядела нас подозрительным взглядом.

– А что это вы тут делаете? – Мариса остановилась, уперев руки в бока. И тут её взгляд упал на весёлую и раскрасневшуюся Веру.

– Мы тренируемся, – ответил Ефим, который завалился в траву рядом с нами.

– Ага, вижу, как вы тренируетесь, – фыркнула она и смерила Ефима таким взглядом что он тут же побледнел и сглотнул.

Глава 22
Поддержка ближнего

Мариса стояла подбоченившись, и с подозрением смотрела на нас.

Парни как-то сразу сникли. Уже привыкли, что месть Марисы всегда беспощадна и неотвратима. Но меня она не обманула, ей самой было ужасно интересно и хотелось поучаствовать.

Она разглядывала нас, а в глазах плескалось искреннее любопытство, в котором она никогда бы не призналась, даже под пытками.

Она обежала глазами весёлых мальчишек и Михаила, который устало привалился к стене. Но каждый раз её взгляд возвращался к Вере, которая сидела рядом со мной, вся растрёпанная и весёлая.

Мариса подобралась, у неё вздёрнулся подбородок.

– Ефи-и-им, – пропела Мариса. – А ты чего тут делаешь?

– Ничего, – Ефим тут же вытянулся в струнку.

– Мариса, мы тренируемся, давай с нами, – дипломатично сказал я.

Вере хватило одного взгляда. Она посмотрела на Марису снизу вверх и улыбнулась.

– Да не переживай ты, – сказала она. – Не уведу я твоего жениха.

Ефим вмиг стал бордовым, а Мариса аж задохнулась.

– Не мой он жених! – выпалила Мариса. – С чего вы взяли?

– Ага, – покивала Вера. – Оно и видно. И вообще мне молоденькие не нравятся, – Вера потянулась. – Мне по нраву мужчины постарше.

Мариса остолбенела и не нашлась что ответить. А у стены тягостно вздохнул и взялся за многострадальную голову один Михаил.

– Да и потом, – продолжила развлекаться Вера, – у меня свой жених есть. Вон Макс.

Тут поперхнулся уже я.

Михаил и вовсе уставился на меня во все глаза. Кажется, меня ждёт серьёзный мужской разговор. Зато Вере было весело.

– Ты что городишь? – прошипел я уголком губ.

– Молчи, жених, – сказала она, копируя манеру Глафиры.

– Я протестую, – выпалил я.

– Кто тебя спрашивает? Сейчас как огрею оглоблей, – Она даже мимику Глафирину скопировала.

И так натурально у неё получилось, что все захохотали. Мариса пыталась выглядеть серьёзной, но уголки её губ поползли вверх, а потом она и сама начала хихикать, под аккомпанемент гусиного хора. Даже Михаил рассмеялся, поняв, что его разыгрывают. Он-то хотел приглядывать за порядком, чтобы деревенские увальни не обидели чем Веронику, а она сама кого хочешь перещеголяет.

– Каждый раз бледнеешь, – весело рассмеялась Вера. – Лучше бы подыграл.

Степан заржал первым, потом Егорка свалился с забора, потом заржал Ефим – и, наконец, засмеялась сама Мариса, звонко и совершенно искренне, потому что удержаться было невозможно.

Я сидел в пыли, красный, как варёный рак, и понимал, что репутация моя в этой деревне только что поменяла направление.

– А ты, Мариса, давай с нами, – предложила Вера. – Я слышала, что с тобой тоже беда приключилась. Самое последнее дело, это печалиться и вариться в своём горе. Так и самой озлобиться недолго. Лучше уж подурачиться, да палками помахать. Так и обиды легче проходят.

Дальше как-то само собой получилось, что Мариса с гордым видом села рядом, на край бревна, как бы случайно, а потом уже забыла про свой гордый вид и начала расспрашивать Веру обо всём. Про разбойников, про то, как её несли через лес.

Вера честно говорила, что ничего не помнит, и её Михаил спасал, но её всё равно спрашивали.

Мариса сначала вела себя отстранённо, чтобы не ударить в грязь лицом перед благородной дамой. Но простота и открытость Веры подкупали. И пропасть между ними стремительно уменьшалась.

Вера всё же сохраняла достоинство, либо сама умела держаться, либо память этого тела давала о себе знать. Все будто признавали за ней право на этакое лидерство, и Вера тоже это понимала. Но принимала это легко и спокойно, никого не обижала, была ко всем внимательна и обходительна.

И, кажется, Мариса растаяла, а напускная надменность, подгоняемая деревенским гонором, сменилась искренней симпатией. А в её глазах заискрилась искренняя заинтересованность. Она даже подсела к Ефиму, и положила ему на плечо голову, напрочь позабыв про прежние реакции.

Зато Ефим приосанился. Да с такой важностью заулыбался, будто рядом с ним сидела княгиня.

Разговор плавно перетёк на Марису и мальчишек, чем они вообще занимаются в деревне. А те так увлечённо рассказывали про свой быт, будто Лесная Глушь самое лучшее место в мире. Поболтали про гусей, вожак даже позволил Вере погладить себя по макушке, чего не позволял вообще никому и никогда. Лишь Марисе разрешал чесать себя под клювом.

– И они тебя правда слушаются? – недоверчиво спрашивала Вера.

– Правда! Смотри!

Мариса свистнула, махнула рукой – и восемь белых птиц, гоготнув, дружно двинулись в сторону Степана.

Степан заорал и полез на телегу.

– Обалдеть, – сказала Вера с искренним восхищением. – Слушай, а научи меня.

– Так тут учиться нечему, – Мариса зарделась от похвалы. – Они сами. Ты им главное сразу покажи, что ты старшая, и не бойся. Гуси смелых уважают.

– Как и все, – заметила Вера.

К концу разговора они с Марисой и вовсе отсели, и Мариса тихонько изливала Вере душу, а та поглаживала её по спине и что-то очень бережно объясняла.

А потом Егорка предложил: «а давайте ещё разок», а закончилось тем, что солнце ушло за верхушки сосен, тени легли через всю площадку, от земли потянуло вечерней прохладой.

К нам как раз присоединился Генка.

Мы бегали, дурачились, устраивали какие-то нелепые поединки на палках, где половина правил придумывалась на ходу. Степан изображал броненоса. Ефим с Генкой пытались его «завалить» но дважды заваливали не его, а меня, радостно гогоча, будто гуси. Егорка судил, причём судил вопиюще несправедливо.

Вера с Марисой на пару гоняли всех подряд.

Пыль стояла столбом. Над деревней висел хохот. Гуси орали, куры разбежались, а Глафира дважды выходила посмотреть, что тут делается, и оба раза уходила, качая головой.

Хорошая была передышка.

– Всё это, конечно, хорошо, – сказал я, подбирая палку. – А ужин кто готовить будет?

– У-у-у, – протянул Генка.

– Вот тебе и «у-у-у». Народ через час придёт.

– Мы поможем, раз Генка не хочет! – тут же вскочили Ефим со Степаном.

– Как это не хочет! – тут же взвился Генка.

К слову, за последние дни, он будто вытянулся, и рыхлость его куда-то исчезла. Он уже совсем не походил на того пухленького мальчишку, хотя времени прошло всего ничего. Зато важности в нём прибавилось изрядно.

Мариса пошла к себе, но напоследок повернулась к Вере и сказала:

– А ты нормальная. Не как эти всякие бароны.

– А какой мне еще быть? – заулыбалась Вера. – Я думаю, в первую очередь нужно быть человеком.

Мариса задумчиво кивнула чему-то своему. Затем нашла глазами Ефима, мимолётно улыбнулась ему, и погнала гусей со двора.

По дороге на кухню я прикидывал расклад.

Тушёную картошку смели подчистую, до последней ложки, я потом видел, как дед Митрофан вычищал казан хлебной коркой, и вычистил так, что мыть было почти нечего.

А запасы картошки ещё избыточны.

Значит, на ужин нужно что-то другое и тоже из картошки.

А главное, что меня порадовало, я уже изучил местных жителей и научился рассчитывать сколько готовить, чтобы не оставалось, и все были сытыми.

Вечером приходит человек сорок. Из них десяток закажет шаурму, потому что они её едят каждый день и, похоже, будут есть до конца жизни. Ещё пятеро возьмут котлетень. Десяток спросит вареники. А остальные, кому надоело, и те, кто приходит именно за новым, возьмут то, что я сегодня придумаю.

Значит, основного блюда надо порций на двадцать. Плюс пять– шесть про запас, потому что кто-нибудь обязательно попросит добавки.

Раньше я на этом обжигался: то готовил на всех и половина оставалась, то, наоборот, не рассчитывал и выгребал дно, хотя голодных было ещё полно. Теперь попадаю почти в точку.

Один момент. Я за всё время так умаялся, что даже мысли в голове было лень ворочать. И надо было придумать что-то простое в готовке, и вкусное.

Вспомнив студенческие времена, решил приготовить одно блюдо, которое почему-то называли мясо по-французски.

Названия этого, конечно, здесь не понял бы никто. Да и во Франции, надо сказать, его бы тоже не поняли, я до сих пор не знаю, при чём тут французы. Блюдо из моей студенческой жизни. Простое, наглое и безотказное.

– Ты мне поможешь? – спросил я Веру.

– Конечно! Объясняй, что делаем.

– Сейчас покажу, тут всё просто.

– Мясо по Французски. Бургеры, шаурма… Ты бы им ещё доширак приготовил.

– Тише!

– Да ладно тебе. Кто тут поймёт?

– Все поймут, что слово незнакомое, – прошипел я. – А потом Глафира три дня будет рассказывать, что повар ругался колдовским наречием.

Вера прыснула.

– Ты помогать будешь, или спорить?

Мясо я нарезал поперёк волокон, пластами в палец, и отбил. Отбивать, кстати, тут нечем: молотка для мяса в этом мире не существует, – так что я приспособил обух топорика, обмотанный чистой холстиной. Работает.

Отбитые пласты посолил, поперчил и оставил полежать.

Дальше пошёл тонко нарезанный кольцами лук. Половину сырого, половину слегка притомлённого на сковороде. Так с одного ингредиента вкус получается разный в двух слоях.

Картошку я также нарезал тонко, кружками, как и лук, и промыл от лишнего крахмала, чтоб не слиплась.

А потом взял два железных поддона и начал выкладывать слои.

Первым слоем плотно выложил мясо, край к краю, чтобы дно было укрыто целиком. Вторым лук томлёный. Третьим, картошка, внахлёст, кружок на кружок, как черепица на крыше и снова лук.

Каждый слой солил отдельно и добавлял остролиста. Если солить только сверху, нижний слой останется пресным, и никто не поймёт, в чём беда, но так вкусно уже не будет.

Сверху – белый соус на основе глафириной сметаны. С душницей и щепоткой редкоцвета, чтобы не будоражить людей, а подготовить их к отдыху, чтобы натруженные мышцы расслабились, а сон был крепкий и восстанавливающий.

Сыр в этих краях делают хороший – плотный и острый. Борис привёз три головы. Сыра насыпал побольше, большим бугром.

– Теперь в печь, – улыбнулся я.

– Мне бабушка такое готовила, – грустно улыбнулась Вера. – Аж ностальгией повеяло.

Я лишь улыбнулся в ответ. Мы, не сговариваясь поняли друг друга.

Через сорок минут кухня перестала быть кухней. Она стала магнитом, который притягивает всех чарующим запахом.

Сыр расплавился, вздулся, зарумянился и взялся корочкой, а по краям, где он натёк на горячий металл, поджарился до тёмного хруста, и вот этот сыр, между прочим, моё самое любимое, что есть в этом блюде.

Сок от мяса и лука ушёл вниз и там томился. Картошка сверху подсохла и подрумянилась, а снизу пропиталась жиром.

Я вытащил оба поддона из печи, и в зале кто-то громко сглотнул.

Резать это надо лопаткой аккуратными квадратами, а подавать так, чтобы кусок не развалился и было видно все слои.

Создано новое блюдо: Мясо по Лесоглушски, запечённое со сметаной и сыром.

Изысканность: высокая.

Прогресс Кулинария: очки не начислены (навык в пределе).

Первую порцию я поставил перед дедом Митрофаном.

Это уже стало традицией. А все деревенские с интересом смотрели на нас, ожидая вердикта уважаемого гурмана деревни.

Старик посмотрел на блюдо. Потом на меня, будто пытался понять, где тут может быть подвох. Потом снова осмотрел тарелку и очень осторожно, будто картошка могла его укусить, отделил ложкой край с той самой тёмной корочкой.

– Мать честная, – сказал он через полминуты.

И больше ничего не сказал до конца ужина, потому что рот был занят. Зато загалдели окружающие, требуя того же и побольше.

– Ну как? – спросила Вера, увидев меня с пустым подносом.

– Народ доволен, улыбнулся я.

– Да, народ, похоже, в трансе.

Она отломила себе кусочек, попробовала и заулыбалась:

– Как в детстве. Дай я Михаилу отнесу порцию.

Она понесла Михаилу тарелку, а тот замахал на неё руками:

– Госпожа, как можно? Да я же сам! Вот еще, будете вы мне прислуживать!

– Молчи и ешь. Вот выздоровеешь и будешь со мной спорить. А сейчас набирайся сил. Или мне с ложки тебя кормить.

Пристыженный Михаил взялся за ложку, закинул в рот и тут же застонал от наслаждения. Вера довольно улыбнулась и направилась ко мне.

Вера была немного растрёпанная, со ссадиной на локте, которую заработала в беготне вокруг поленницы, в изысканном платье, но с закатанными рукавами и была довольна. И выглядела она ровно на те семнадцать, которые ей причитались по телу.

Кажется, она окончательно расслабилась и забыла о проблемах.

Михаил, с завидной скоростью уплетавший угощение, то и дело охал и вздыхал.

Вслух он ворчал: что госпоже не пристало, что руки будут грубыми, и что батюшка, если узнает, будет крайне недоволен. А сам, когда думал, что никто не смотрит, улыбался в усы. Потому что видел, что девчонка ожила.

* * *

Елена пришла в самый разгар ужина.

Она вошла тихо и с непроницаемым лицом направилась ко мне.

Похоже, Елена принесла плохие новости.

Выглядела она усталой, под глазами залегли синие круги, лицо осунулось, платок повязан криво. Елена всегда ходила аккуратно, а тут явно накинула, что было. По рукам было видно, что она провела весь день над книгами и склянками.

– Макс, – сказала она. – Выйди на пару слов.

Мы вышли на крыльцо.

– Прости, я не могу ничего сделать, – сказала Елена. – Я перебрала всё, что знаю сама и что есть в моих записях. Потом полезла в книги Антония, которые ты мне дал. Я ничего не могу найти и ничего не могу придумать. Я не знаю, что с этим делать.

– Спасибо тебе, что ищешь решение. Тебе бы своими делами заниматься.

– Да какие уж тут дела.

– Ты знаешь, раньше я сам всегда проблемы решал. Чувство, что я не один тоже многого стоит. И я уверен, что найду решение.

Елена улыбнулась.

– Есть один вариант, – сказала она. – Но нужно дождаться, когда вернутся Анатолий, Павел, Николай и остальные. Хочу сделать круг силы, и попробовать протащить тебя окольным путём.

– Это как?

– Мы встанем вокруг и будем вливать в тебя силы, как делает твоя Ника, – Елена подобрала с крыльца щепку и начертила на земле круг. – Тут самый главный секрет в разных стихиях. Чем они разнообразнее, тем лучше. У Николая камень, у Павла дерево и воздух, у меня жизнь, у Анатолия своё. На стыке разных стихий иногда происходит слом. Сама не знаю, как это работает. Или из-за конфликта стихий, или из-за того, что нужно подобрать правильный ключик.

– Звучит любопытно. Однозначно попробуем, – подбодрил я её, а про себя подумал: «Лишь бы хуже не стало».

Видимо, она заметила что-то в моих глазах и поспешила объяснить.

– Идея не в том, чтобы его пробить. Пробить мы уже пробовали и кончилось все не хорошо. Идея в том, чтобы протолкнуть тебя. Не через стену, а… – она поискала слово. – А по шву. Там, где одна стихия стыкуется с другой, всегда есть шов.

– Ты так уже делала?

– Я о таком только слышала, – честно сказала Елена. – Один раз, от старого лекаря, и он сам это видел в молодости, при переходе бессмертного на пятый ранг. У него тоже были проблемы. И у тебя ведь совсем не стандартный случай, Макс. У тебя вообще всё не как у людей. И других выходов как будто бы и нет. Сколько я ни копалась в своих знаниях и в книгах, ничего путного не нашла.

– Мне кажется, или ты сомневаешься в этом способе?

– Учитель говорил, что тогда два слабых практика погибли и один лишился силы. Стал нулевым.