Текст книги "Таверна на прокачку 7 (СИ)"

Автор книги: Олег Ковальчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Таверна на прокачку 7

Глава 1
Старый конь борозды не испортит

Вместо пролога

Стоило боли отступить, как Виктор осознал, насколько ему невмоготу от сложившейся ситуации.

Но идти Виктору оказалось некуда.

Он понял это окончательно после судилища, лёжа на лавке у окна и слушая, как живёт чужая таверна, и никому нет дела до него. Только Макс и приносил ему еду, да Николай проверял, жив ли старый воин. И это были последние люди, от которых он был готов принимать заботу.

С рассвета в таверне гремели мисками, смеялись, что-то роняли, спорили про соус. С раннего утра стучали топоры, это Сидор с Павлом ставили новый домик, и стук был весёлый и ладный. Мимо окна каждые полчаса кто-нибудь пробегал: то мальчишка с ведром, то баба с корзиной, то Генка, который вечно куда-то нёсся.

Все были при деле.

А он просто лежал, глядя в потолок, и все силы уходили на то, чтобы не выть, подобно волку.

Он и рад бы не лежать, да только куда денешься: рёбра при вдохе отзывались такой болью, что темнело в глазах, левая рука не поднималась выше пояса, а после десяти шагов приходилось стоять и пережидать, пока перестанет шуметь в ушах. Поесть-то было целым событием, а дойти до нужника, оборачивалось серьёзным походом.

И ладно бы ныло только тело. Хуже было другое: он тут был лишним и прекрасно это понимал.

Никто ему этого не говорил, наоборот, все были добры до неловкости. Знахарка приходила менять повязки, Николай справлялся, не надо ли чего, Макс носил еду и ни разу не попрекнул. Именно от этой доброты и было тошно: его кормили и лечили, как кормят и лечат приблудную скотину, а он ничего не мог дать взамен и никому не был нужен.

Уйти домой?

Виктор представил себе Дубовый Яр.

Пепелище на месте его таверны, которую ещё предстояло восстанавливать. Крышу, подпёртую жердями. Мёртвый зал, где остались четыре стола, потому что остальные превратились в угли. И Марию.

Мария, наверное, всё так же не спит. Пока он ещё был дома, она вставала по три раза за ночь и ходила по дому, трогая вещи. Разговаривала сама с собой, перестала выходить со двора, потому что ей казалось, что все на неё смотрят.

И встретит она его не радостью. Она встретит его вопросом. Одним и тем же, единственным, который у неё остался: Не видел ли он Леонида?

А ему и ответить нечего.

Он думал уехать с купцами, но не повезло, они ехали в другую сторону. Георгий на восток, толстяк на север, Володимир вообще за перевал. В Дубовый Яр не ехал никто, потому что в Дубовый Яр теперь ездить незачем: там нет ни торга, ни ярмарки, ни постоя, там теперь и таверны-то нет.

Вот он и застрял. Не может уйти, не может остаться, не может работать, не может лежать спокойно.

Всю жизнь он был человеком, который что-то делает. Не всегда правильно, часто с кулаками, но делает.

Стоило немного полегчать и в тот же день Виктор собрался домой.

Собрался, громко сказано: собирать ему было нечего. Всё его имущество состояло из чужой рубахи, которую принесла Глафира взамен изорванной, палки, на которую он опирался при ходьбе, и болячек, которых хватило бы на троих. Но он всё равно поднялся с лавки, оделся и вышел во двор.

* * *

Сыч нашёлся у поленницы. Он колол дрова и делал это с таким основательным, хозяйским видом, что Виктор поморщился.

– Ну что, – сказал он, опершись на палку. – Поедем?

– Куда? – Сыч воткнул топор в чурбак.

– Домой, куда. В Яр. Я тут который день торчу, а у меня там не пойми что творится… – Припоминать, что Сыч и настоял на том, чтобы Виктор поехал на переговоры к Максу, старый тавернщик не стал. – В общем, ехать надо. Один я не доберусь, я ещё еле хожу.

Сыч потёр шею.

Виктор эту его манеру знал прекрасно. Так Сыч делал, когда собирался сказать что-то неприятное и подбирал слова помягче.

– Слушай, – сказал Сыч, – ты прости меня, но я, похоже, здесь остаюсь.

Виктор посмотрел на него.

– Ну а что мне там? – Сыч развёл руками и вдруг заторопился, будто боялся, что если остановится, то передумает. – Ты сам подумай, брат. У меня там что? Изба? Крыша прошлой осенью потекла, я её соломой заткнул, так и стоит. Хозяйства нет. Скотины нет. Огород лебедой зарос, потому как некому за ним смотреть. Нет хозяйки, которая скажет, что делать. Дом такой, что ни туда ни сюда. Почти ничего и нету. Не нажил.

– А здесь что? – сухо спросил Виктор.

– А здесь всё есть, – просто сказал Сыч.

Он оглядел двор, поленницу, крепкий глафирин забор.

– Здесь работа есть, за которую платят. Здесь мужики… – он осёкся. – Все сюда ведь перебрались, считай. И ведь Макс… – он снова осёкся. – за ним присмотреть надо…

– Ну да, – мрачно сказал Виктор, не глядя на друга. – То-то ты за неделю пояс на дырку отпустил.

– А Анатолий обещал стариков вроде меня к делу приставить, воинов молодых натаскивать. Здесь я точно пригожусь, и буду пользу приносить, а не лавку у тебя просиживать. – Сыч помолчал. – И баба у меня здесь появилась справная.

Виктор молчал.

– Глафира, она ведь… – Сыч почему-то покраснел под бородой. – Ты не смотри, что она горластая. Она хозяйственная, и дом у неё справный, и вообще… – он окончательно смутился. – Глядишь, и детей заделаем.

– Каких детей, Сыч, – устало сказал Виктор. – Тебе пятый десяток.

– Ну и что, – Сыч упрямо мотнул головой. – Я, конечно, уже не молод. Но любви, брат, все возрасты покорны. Это ещё бард пел, а бард человек учёный. Да и старый конь, борозды не испортит.

Виктор чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, глухое и очень злое. Будто всё в его жизни рушилось до основания.

Сначала таверна сгорела за одну ночь.

Потом сына увели охотники, и никто даже не знает, где его искать.

Мария осталась там, в Яру, и когда он уходил, жена смотрела мимо него, и в глазах у неё было пусто, как в вымерзшем колодце.

То, что его избили, дело житейское, раны заживут. Хоть дело смог сделать, да за девчонку заступился.

Но последний друг, что решил его оставить насовсем, будто стал последней каплей. Разное было: и ссоры, и дрались они с Сычом, но всё как-то плечом к плечу преодолевали. Он ведь всегда был рядом. И вот он рассказывает про Глафиру, что стала куда важнее и их дружбы и собственного дома.

– Ясно, – сказал Виктор.

– Вить…

– Я говорю: ясно, – он развернулся и пошёл к таверне, тяжело переставляя палку.

– Да не обижайся ты. Еще на свадьбе моей попляшем!

– Я не обижаюсь. Чего мне обижаться? Дело житейское.

– Ну вот и хорошо, что не обижаешься! Ты, слышь! Хорь скоро домой пойдёт! С ним и возвращайся!

Виктор не обернулся.

Он дошёл до угла, зашёл за него, и остановился, глядя в стену.

И кого тут винить, Сыча? Так Сыч прав, если разобраться: что ему делать в мёртвой деревне с прохудившейся крышей. Себя? А что он такого сделал.

И всё-таки внутри кипело и шипело. Жизнь больше не будет прежней. Раньше он был лидером и тем, на кого смотрят как на пример, а теперь он так, бродяга никому не нужный.

Мысли шли туго, как несмазанное колесо.

Хорошо же достижение, Виктор научился вставать с лавки. Да только толку с этого?

Ему бы занять себя чем-то, поработать? Только руки не держат. Топор он сейчас не поднимет, бревно не подкатит, лошадь не запряжёт.

А что он вообще умеет? Быть тавернщиком? Да только поглядел на таверну Николая, и опустил плечи. Даже недостроенная, она внушала трепет и уважение. А он что отстроил?

Но он ведь двадцать лет держал таверну.

Он знал, что бочку с пивом ставят не в подпол, а в северный угол, потому что в подполе оно ведёт, и знал, под каким наклоном её класть, чтоб не гнала муть. Знал, что дрова для очага надо заготавливать на два года вперёд, потому что свежие дымят, а гости дым чуют. Знал, сколько соломы уходит на тюфяк, чтоб человек не жаловался, и как часто её менять, чтоб не завелась дрянь. Знал, что выручку надо считать не вечером, когда голова гудит, а утром, и записывать двумя строчками: приход и расход, иначе к весне не поймёшь, куда всё делось. Знал, как усадить двух купцов, которые враждуют, чтобы они не сцепились и оба остались. Пускай и будут друг на друга коситься, но не передерутся, а ещё и еды побольше закажут. Знал, в какой день идёт народа больше, а когда лучше подготовиться получше.

Знал, куда прорубать окна, чтоб не выстудить зал. Может Николаю с Максом его советы и не нужны, но есть и те, кто от совета не откажется.

Виктор поёрзал на лавке.

«А ведь и помочь могу», – подумал он. – Старый конь, борозды не испортит.

Мысль была маленькая, ерундовая. И от неё в груди вдруг стало чуть просторнее.

«Я всё равно сижу, – подумал он. – Хоть как-то помогу. С меня не убудет».

* * *

Дарья выносила из таверны хлам.

Она сама не ожидала, что его столько накопилось. Казалось бы – жили, всё на виду, всё нужное. А как начала разбирать, так за голову взялась: рассохшиеся бочонки, которые Пётр берёг «на потом», три сломанных стула, которые он собирался починить восемь лет, слежавшиеся тряпки в углу кладовой, дырявые вёдра, чей-то сапог без пары.

Куча во дворе росла и уже доходила ей до пояса.

Дарья таскала, мела, скребла и оттирала. Спину ломило, руки были в занозах, но останавливаться она и не собиралась.

Виктор пришёл к полудню.

Постоял у калитки, посмотрел, как она волочит через порог рассохшийся сундук, и молча подошёл. Взялся за другой край.

– Куда потащил? – удивлённо распахнула глаза Дарья.

– Помочь пришёл. Куда тащить?

– Туда, – Дарья кивнула на кучу. – Тяжело тебе будет, ты же израненый весь.

– Мне лежать тяжелее, – буркнул Виктор.

Они вытащили сундук. Потом вынесли стол с треснувшей столешницей. Потом Виктор, отдуваясь, сел на порог и минут пять просто дышал, а Дарья сделала вид, что не заметила.

Так и пошло: она указывала, он таскал.

Разговаривали мало. Виктор вообще не любил разговаривать, а Дарья за двадцать лет привыкла молчать в присутствии мужчин.

– Слышала, ты домой собрался, – сказала она наконец, оттирая копоть с печного бока.

– Собрался. С Хорем поеду, когда он тронется.

– А там что?

Виктор пожал плечами.

– Дом стоит. Жена там.

Дарья ничего не сказала. Про Марию тут все знали, слухи из Дубового Яра уже успели добраться.

Они выволокли на двор ещё две охапки хлама. Потом Дарья остановилась, вытерла лоб и сказала:

– Все его хвалят, этого Макса. Он и правда так хорош?

– Кого? – Виктор напрягся. – Кто хорош?

– Макс, повар. Который у Николая нынче. – Она отжала тряпку. – Я вот подумываю с ним начать работать. Ну, не так чтобы… Пойти к нему на поклон. Спросить, что мне тут делать, как всё устроить. Он же в этом понимает.

Виктора передёрнуло.

– Ты чего? – он даже палку выронил. – К сопляку пойдёшь⁈ Ты в своём уме, женщина? Он же мальчишка! Даже подмышки мхом не обросли.

– И что?

– Да то, что он там даже не хозяин! Хозяин там Николай! Вот к Николаю иди, он мужик серьёзный, он таверну своими руками ставил!

Дарья повернулась и посмотрела на него с иронией.

– Николай эту таверну года два строил, – сказала она спокойно. – И как построил, так она и стояла. Пустая. Я мимо ходила: сидит человек за рабочим столом, а в зале лишь муха летает, и то одна.

Она отжала тряпку и продолжила, не повышая голоса:

– А как Макс появился, так сразу дела начались. За неделю и люди пошли, и деньги, и стройка, и купцы, и советник этот. Ко мне вчера баба из Заозёрья приходила спрашивать, правда ли, что тут кормят так, что за десять вёрст едут. Уже и до туда слухи дошли. Слышала, и у вас в Дубовом Яру так было, пока Макс не ушёл.

Виктор молчал.

– Так что не в том дело, кто хозяин, – закончила Дарья. – А в том, у кого голова работает.

И вот тут Виктору стало по-настоящему худо.

Потому что возразить было нечего. Он вмиг пожалел о том, что пришёл помогать этой вздорной дурёхе.

Ему было проще Дарью обозвать, чем признать, что у него самого было точно так же. Мальчишка стоял у его печи, и еда из его рук выходила такая, что мужики за столами добавку просили. К нему в таверну шли не выпить, а поесть. У него была ровно та же самая курица с золотыми яйцами, а он взял её и выгнал.

И вот теперь Виктор стоит в чужой таверне, опирается на палку, битый, без сына, без жены, без друга, а тот сопляк кормит уважаемых купцов, благородных господ и панибратски разговаривает с Тайной канцелярией.

– Ну и иди, – сказал Виктор хрипло. – Кланяйся. Мне-то что.

Он повернулся и заковылял к двери.

– А ты куда это? Ты ж помогать пришёл, – удивилась Дарья, не оборачиваясь. – Так помогай. Или от обиды расхотелось?

Виктор остановился.

Он постоял в дверях, глядя во двор, где солнце жарило кучу хлама и по ней уже деловито лазили две курицы.

Потом сплюнул, буркнул себе под нос что-то про баб, которые все одинаковые, и вернулся.

– Куда стол двигать? – спросил он.

– К окну, – сказала Дарья. – И вон те две лавки к нему. Я хочу, чтоб у меня свет был там, где едят.

Виктор взялся за стол.

Работали до вечера. Он двигал мебель, выносил хлам, снимал с петель разбухшую дверь кладовки, а Дарья мыла, скребла и командовала. Сначала неуверенно, поглядывая на него, а потом всё увереннее, потому что он не спорил, а всё больше пребывал в своих мыслях.

К закату зал было не узнать. Он стал просторнее только оттого, что из него вынесли всё лишнее.

Виктор сидел на пороге, вытянув ноги, и смотрел, как заходит солнце.

Спина ныла. Рёбра ныли. Руки были в занозах.

Но ему было лучше.

Дело было не в том, что он что-то полезное сделал, и не в благодарности. Дело было в том, что он весь день был занят, а не валялся у стены.

Это был первый день, когда он не думал про свои проблемы.

«А ведь мне лучше», – подумал Виктор и тут же разозлился. И на себя, и на Дарью с её правотой, и на весь белый свет, который устроен так по-дурацки: у тебя всё отняли, а тебе хорошо оттого, что ты двигал чужую мебель.

– Завтра-то придёшь? – спросила Дарья из глубины зала.

– Если не уеду, то приду, – буркнул он. – Дверь тебе перевешу. Она у тебя не в ту сторону открывается.

Глава 2
Новая стезя

Придорожная таверна в двух днях пути к югу была из тех, куда порядочные люди не заходят.

Низкий закопчённый потолок, окошки в ладонь, тяжёлый запах прогорклого жира. За столами сидели хмурые мужики, которые не улыбались, не смотрели друг на друга, и не спрашивали имён.

Пётр сидел в углу и пытался унять всепоглощающее чувство несправедливости.

Собеседники менялись. Сперва он изливался обознику, потом мужику с обмороженной рукой, потом просто кружке. Все они выслушивали примерно одно и то же, но с каждым повтором история становилась стройнее и обиднее.

– Меня всего лишили, – говорил он. – Понимаешь? Всего. Дома у меня больше нет, а я его двадцать лет строил. А это ведь не просто дом, это таверна! Я туда каждую доску сам ложил! И кто прогнал? Жена! Просто взяла и прогнала, слышишь? Двадцать лет с ней душа в душу, а как только выпал случай, так сразу и прогнала. И сына забрали-и-и. Мальчонку моего, оторвали от сердца, кровинушку, отдали чужому деду в лес, трудиться и мёд качать. А я честным мужиком был. Я никого не обижал, не грабил. Я работал.

Собеседник вяло кивал.

– А меня оболгали, – Пётр наклонялся ближе. – Приехал этот, из канцелярии. Искал к чему бы придраться. Надо ведь выслужиться. Ходил, вынюхивал, наслушался баб у колодца – и на тебе, нашёл козла отпущения. А дальше приговор и люди отвернулись. Из деревни вон, а всё имущество жене. Где такое видано, а? Где, я тебя спрашиваю⁈

К четвёртому вечеру собеседники у него кончились.

И тогда за его стол сел новый человек.

Пётр не заметил, откуда он взялся. Только что напротив было пусто, а теперь сидел мужчина лет сорока, неприметный, в добротной, но неброской одежде. Спокойный и внимательный. Он поставил перед Петром полную кружку и не притронулся к своей.

– Я слушал тебя вчера, – сказал он. – И позавчера.

– И чего? – набычился Пётр.

– Ничего. – Незнакомец пожал плечами. – Слушай, а мы тут команду собираем. Чисто для своих, для товарищей. Нас тоже жизнь потрепала. Ну а мы в ответ хотим потрепать всех. Знаешь, восстановить справедливость в этих краях. А то, почему это мы должны страдать?

– Хорошее дело, – осторожно ответил Пётр.

– А давай к нам?

Пётр моргнул.

– Да я… – он отставил кружку. – Ты чего? Я в деревню путь держу. Мне тут неподалёку присоветовали, на Гнилом ручье, там таверна пустая стоит, хозяин помер. Я хочу новую жизнь начать.

Незнакомец кивнул. Медленно, понимающе. И сказал:

– Новую жизнь. Ага.

Он побарабанил пальцами по столу.

– Только ты собираешься идти туда же, тем же самым путём.

– Каким тем же?

– Тем самым, – незнакомец смотрел ему прямо в глаза, и взгляд у него был спокойный, почти сочувственный. – Ты придёшь на Гнилой ручей. Отстроишь таверну. Своими руками, каждую доску, как ты любишь рассказывать. Года три положишь. Найдёшь себе бабу. Там всегда найдётся какая-нибудь вдова, они везде есть. Она будет тихая, покладистая, будет тебе полы мыть и говорить «да, Петруша».

Он помолчал.

– А потом однажды выпадет случай. Приедет какой-нибудь человек с бумагой, или сход соберётся, или ещё что. И она тебя из этой таверны выгонит. Также, как та.

Пётр открыл рот.

– А сына родишь, – продолжал незнакомец. – Будешь его учить ремнём, как отцы учат. А он вырастет и признавать тебя не станет. Скажет: не знаю такого. Как тот, которого у тебя увели.

– Ты!.. – Пётр привстал. – Ты что говоришь такое? Да я…

– Сядь, – бросил незнакомец, не повышая голоса.

Пётр сел, спинным мозгом ощутив скрытую угрозу.

А еще он вдруг осознал, что этот человек, которого он видел первый раз в жизни, только что рассказал ему всю его будущую жизнь. И ведь рассказал верно до последней детали, ведь она уже была прожита однажды, и другой жизни Пётр себе не представлял.

– Вижу, что уже понял. Ведь я прав, не так ли? Так давай попробуем по-другому, – мягко сказал незнакомец.

– Как?

– Есть у меня к тебе одно предложение.

И он начал рассказывать.

Он говорил негромко, неспешно, и говорил очень хорошие и правильные вещи.

Что Пётр, мужик работящий, это видно, и что таких людей ценить надо, а не выгонять по бабьему навету. Беда его не в том, что он плохой, а в том, что он всю жизнь играл по чужим правилам, которые для него никто не писал. Что законы придумывают те, у кого земля и печати, и придумывают так, чтобы у людей вроде Петра всегда можно было отобрать, если он станет не угоден.

Что в деревне он всегда будет мелким. И сколько ни строй, придёт человек и одной бумажкой всё перепишет.

А есть другой путь.

– Мы не бандиты, – сказал незнакомец. – Мы люди, которые устали ждать милости. Нам нужна своя власть. Не барончиков, что почему-то сидят в своих дворцах, а простых и понимающих людей. Что не только о своём животе думают, но и о простом люде. И нам нужны те, кто знает округу, кто умеет говорить с людьми, у кого голова есть на плечах. Ты трактирщик, стало быть, знаешь, кто по каким дорогам ездит и с каким товаром. Ты знаешь, у кого в деревнях что припрятано. Это, брат, дорогое знание, а тебе за него никто ни медяка не даст. А мы дадим.

Пётр слушал.

Он слушал и понимал, что впервые за долгие годы – да что там годы, впервые за всю жизнь с ним разговаривают как с человеком, у которого есть цена. Не «эй, хозяин». Не «Петруша, поди сюда». Не «радуйся, что цел остался».

С ним разговаривали, как с нужным.

– И что я должен буду делать? – спросил он хрипло.

– Пока ничего, – незнакомец улыбнулся. – Пока просто поедешь со мной, посмотришь на людей, поешь горячего. Понравится, останешься. Не понравится, уйдёшь на свой Гнилой ручей, никто держать не станет.

– Прямо так и уйду?

– Прямо так, – заверил незнакомец. – Мы ж не бароны, мы с людьми по-людски.

Пётр допил кружку.

Ему было хорошо. Тепло от вина и от разговора, а впереди наконец забрезжило что-то, кроме пустой таверны на Гнилом ручье.

Он не понимал до конца, куда его вербуют, но был рад, что его за эти дни наконец поняли.

– А как звать-то тебя? – спросил он.

– Успеется, – сказал незнакомец и поднялся. – Пойдём. Кони во дворе.

* * *

Оставив за спиной плотников, мы с Еленой направились к старой иве у ручья. Я думал мы пойдём к тому дубу, но она лишь сказала: не сегодня.

Когда мы добрались до пышного дерева, плети которого касались самой воды, Елена усадила меня прямо на траву.

– Так, – сказала она, устраиваясь напротив. – Прежде чем ты за что-нибудь возьмёшься, ты выучишь одно правило. Оно очень важное. Если ты его забудешь, новая наука убьёт тебя быстрее, чем любой броненос.

Елена поглядела на меня, убеждаясь, серьёзно ли я отнёсся к её словам.

– Слушаю, – подобрался я.

– Каждый раз, когда ты используешь энергию жизни, тебе всегда нужен сторонний источник.

Она сорвала травинку и положила между нами.

– В качестве источника может выступать многое. Ядро, самое простое и самое чистое, потому что там сила уже собрана и её можно брать сколько унесёшь. Одна проблема, найти это самое ядро. Но энергия жизни повсюду. Значит и использовать можно всё, где жизнь есть. Это может быть простое дерево, поляна, трава, мох, всё живое вокруг. Из природы тянуть энергию труднее, зато её много и природа восполняется сама.

– А если окажусь в скалах? – спросил я, прикидывая разные ситуации.

– Жизнь есть везде. В крайнем случае, используй животное. Но за это ты заплатишь его жизнью, но тут уж думай сам, готов ли расплачиваться такой ценой.

Я нахмурился. На ум тут же пришёл тот самый олень.

– А если вообще ничего живого нет?

Елена посмотрела на меня очень серьёзно.

– Если ты ничего не подготовил, то берёшь из себя. Само собой, ты этого даже не заметишь. Силе все равно, откуда брать жизнь. Для неё нет разницы между источниками. И ей всё равно, если источник умрёт, ведь на замену обязательно родится кто-то вновь. Для природы, ценность твоей жизни иная, нежели для тебя.

Она помолчала, давая мне понять услышанное.

– И что случится со мной? – спросил я, вспомнив, как вливал энергию жизни из ядра в пирожок.

– Твоей жизненной энергии станет меньше. Один раз может ничего и не случится. Отоспишься и всё. Но если злоупотребять, ничем хорошим это не закончится. Второй, третий, десятый разы, ты начнёшь уставать, будешь дольше болеть, твои раны будут заживать хуже. Да и способности будут работать слабее. А если брать негде вовсе, а ты всё равно лечишь, ты просто начнёшь слабеть и стареть, причём очень быстро. Я такое видела своими глазами не раз: женщина за одну зиму из молодой стала старухой, потому что выхаживала мужа в пустой избе, где, кроме них двоих, ничего живого не было.

Я поёжился.

– То есть я не лечу, а…

– А делишься жизнью. Своей или чужой – кивнула Елена. – И запомни, это не иносказание. Это ровно то, что происходит.

Дальше пошло дело.

Первый час она просто гоняла меня по ощущениям.

– Найди источник. – то и дело повторяла Елена.

Я щупал вокруг и находил: иву, траву под ладонями, куст бузины, целую поляну лопуха и, отдельно, что-то очень плотное и яркое слева, что оказалось Никой, спавшей в тени.

– Не бери у панды, – сказала Елена, и Ника обиженно фыркнула во сне.

Потом она давала мне пучки трав, и я должен был на ощупь, с закрытыми глазами, сказать, какой из них живой, какой сорван час назад, а какой вчера. Первые десять раз я ошибался. Потом поймал ощущение: живое отзывалось теплом, сорванное ранее, было еле тёплым. Вчерашнее было холодным, и глухим, как остывшая печь.

– Быстро разобрался, – сухо отметила Елена, затем снова попросила присесть рядом.

– Слушай второе правило, – сказала она. – Ты не сосуд, а скорее труба. Энергия должна идти через тебя насквозь и не задерживаться. Задержишь – она начнёт мешаться с твоей и влиять на тебя. Причём влиять по-разному. Какая-то может тебя захватить, прогнать твою родную энергию, а то и начать разрушать.

– Николай говорил, что стихия влияет на практика, – вспомнил я. – Значит, это плохо?

– Ты ведь человек, а не продолжение своей стихии. Поэтому взял, провёл и отпустил. Не задерживая, понял?

– А как понять, что задержал?

– Почувствуешь. Сначала станет приятно.

– В смысле, приятно?

– В самом прямом, – Елена усмехнулась без веселья. – Чужая жизнь, которая остаётся в тебе, – это очень приятное ощущение, Макс. Тёплое. Оно как хорошее вино после тяжёлого дня. И вот когда ты это почувствуешь, то сразу отпускай. Именно с этого приятного и начинается одержимость.

Я сглотнул и решил ничего не уточнять.

Тренироваться начали на порезе. Она достала нож, полоснула себя по тыльной стороне ладони – коротко, без всякой торжественности, как чистят рыбу, – и протянула мне руку.

– Ты чего⁈

– А на ком мне тебя учить? – удивилась Елена. – На больных нельзя, ты им навредишь. На себе тоже нельзя, у тебя своей энергии кот наплакал, да и сломать собственную энергосистему можно. А я и тебя проконтролирую, и навредить себе не дам. Не бойся, это ведь царапина.

Дальше был час мучений.

Я нащупывал иву. Тянул из неё, и она поддавалась легко, охотно, я уже знал это ощущение по дубу. Дальше надо было провести жизнь через себя и направить в Еленину ладонь, чтобы ускорить заживление. Пускать нужно было точно в разрез.

Первый раз я промахнулся, и у Елены под рукой зазеленела трава.

Второй раз задержал и мне правда стало приятно. Тепло разлилось где-то под грудиной, мягко и уютно, и я на секунду поймал себя на мысли, что вот сейчас бы ещё чуть-чуть, ещё немножко…

– Отпускай, – резко приказала Елена. Я отпустил и моментально вспотел.

К десятому разу что-то стало получаться. Порез не зарос, она сказала, что это и не должно быть быстро, но края сошлись и покраснение спало.

– Хватит на сегодня, – Елена вытерла ладонь. – Ты, кстати, быстро обучаемый.

– Спасибо! – улыбнулся я.

– Это не похвала, это диагноз, – сухо сказала она, затем собрала свою сумку. – Обучаемых чаще убивает, потому что они начинают считать, что уже умеют. На сегодня урок закончен, мне надо подготовиться к завтрашнему дню. Завтра снова пойдём в лес.

– К дубу?

– К дубу. Без меня энергию слушай, но через себя не пропускай. Это важно, иначе перестану учить. Понял?

– Понял, – закивал я.

* * *

Обратно я шёл в раздумьях.

Вектор менялся, и я это чувствовал.

До сих пор моей стихией был воздух. Просто потому, что он подвернулся первым: я прочитал ту книжицу, мастер Гром подбодрил, да и у меня получилось. Ну а дальше я развивал то, что уже раз сработало. Воздушный клинок, воздушная кромка, попытка резать врагов и овощи ветром.

В сравнении с энергией жизни, воздух мне давался тяжело. Каждый раз это была натуга, каждый раз я тянул чужое через силу, и каждый раз оно поддавалось ровно настолько, насколько я надавил.

А жизнь шла сама по себе, стоило позвать.

Бросать воздух я естественно не собирался. Жалко потраченных усилий, тем более у меня стало получаться. Да и стихия воздуха не раз спасала мне жизнь. Даже не сомневаюсь, воздух мне ещё пригодится и помимо драк. Можно ведь раздувать угли под коптильней, например. А еще взбить яичные белки, чтобы не мучиться без венчика. А что если попробовать насыщать воздухом тесто? А еще… Представил, каково это, сушить травы направленным потоком, а не раскладывать их по чердаку.

Кулинарная магия воздуха… А что, звучит! Если так подумать, это половина современной кухни.

Но это я просто готовился к мысли, что основное внимание теперь пойдёт туда, где мир идёт мне навстречу.

* * *

В таверне меня ждала засада.

Я понял это ещё в дверях: за большим столом сидели Николай, Анатолий, Сидор и Павел, перед ними лежала доска, вся исчерченная углём, и все четверо разом подняли на меня глаза.

– Явился! – обрадовался Сидор. – Ну садись давай. Мы тут без тебя нагородили, теперь ты разбирай.

– Что нагородили?

– Всё, – с гордостью сказал Николай.

Оказалось, за эти полдня они успели немало.

Сидор, оправившись от прощального обеда, впал в строительный раж и первым делом взял в оборот Павла.

– Я год не могу к стройке приступить! – рассказывал он, размахивая руками. – Год! Всё думал, прикидывал, лес присматривал!

– Так ты сам и не приступал, – заметил Николай.

– Так и я о том же! А теперь хочу. Срочно. Прямо сейчас. Отстроим тут такие хоромы, чтоб всем на зависть. Чтоб этот… – Сидор оглянулся и понизил голос, – чтоб Джозеф локти кусал, когда увидит, а Владислав дар речи потерял.

– А Владислав тут при чём, – удивился Анатолий.

– Он мне перед отъездом задачку задал, – заговорщически подмигнул Сидор Анатолию.

– Какую?

Сидор прокашлялся и очень натурально изобразил толстяка:

– «Давайте-ка стройте мне хоромы здесь. На берегу. Чтоб я вышел, пару шагов сделал – и у меня уже вкусная еда. Поел, ещё пару шагов – и сижу, отдыхаю, пищу перевариваю. Вот так хочу. Чтоб всё хорошо было».

Я захохотал, а отсмеявшись, подумал, что это, вообще-то, лучшая формулировка технического задания, которую я слышал за всю карьеру.

– Ну, давайте разбирать, – я подсел к столу и взял уголёк.

* * *

Сидор чертил по-своему: дома у него выходили квадратиками, деревья – кустиками, а озеро – волнистой линией с рыбой посередине, для наглядности.

– Значит так, – вёл он. – Вот здесь зал доделаем, стену выведем и второй проход прорубим, а то у вас в обед не пройти. Здесь кухню огородим…

– Огородим, но не глухо, – вставил я. – Нужно окно раздачи и чтоб повару было видно зал. Он должен видеть, сколько людей, кто чего ждёт, где заминка. И при этом, чтоб ему готовить ничего не мешало, и никто под руку не лез.

– Записал, – Сидор ткнул углём. – А здесь у нас…

– А здесь мы сделаем лекарскую комнату, – сказал Павел.

Все повернулись к нему.

– А то у нас постоянно раненые валяются по всему залу, – продолжил он с невинным лицом. – Виктор вон у окна, до этого бортник на лавке, ещё раньше Ратибор. Гости заходят, а тут лежит кто-нибудь перевязанный и стонет. Некрасиво. Им покой нужен, а нам вид. Так что вот здесь у них и будет отдельная комнатка.

Анатолий, слушавший его с улыбкой, добавил:

– И чтобы Елена к нам чаще ходила.

– Ну да, – тут же покраснел Павел. – Мы для неё отдельный блок сделаем. С полками для трав, со столом и очагом. Я сам всё отстрою и сам всё оплачу.

Наступила тишина, которая тут же переросла в дружеский гогот.

Николай хлопнул себя по колену.

– Вот молодец! – объявил он. – Прекрасная идея! Просто прекрасная! Я как раз думал, что нам в таверне не хватает… – он сделал паузу, – лекарской комнаты.

– И все под присмотром будут, – с достоинством сказал Павел. – И я буду спокоен за всех страждущих этой деревни.

– За всех, – согласился Анатолий.

– Особенно за одну зеленоглазую особу, – не выдержал Сидор.

– Я не понял намёка, – сказал Павел.

Никто, разумеется, ничего не произнёс вслух. Но по лицам было видно, что понял намёк каждый, и что Анатолий теперь будет припоминать это Павлу, как минимум до зимы. Ну, пока не отыграют свадьбу с возлюбленной Павла.

Я, кстати, идею поддержал всерьёз.