Текст книги "Мрассу — Желтая река"

Автор книги: Олег Павловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

Глава пятнадцатая, в которой Волнушечка схлопотал себе выговор

В один из дней, не скажу точно, в какое время, но, во всяком случае, наяву, не во сне, ко мне вдруг возвратилось детство. Да-да, самое настоящее детство со всеми его атрибутами: игрой, наивностью, верой во все самое лучшее, непринужденным и чаще всего беспричинным смехом и необузданной радостью. Я бросал в речку камушки, пек «блины», кувыркался в густой траве, строил из камней и песка крепости, а затем, вообразив себя Суворовым, «брал» их с бою, крича во все горло «ура» и разрушая неприступные неприятельские укрепления.

Моментами, как бы очнувшись от наваждения, я ожидал услышать издевательский смех товарищей или увидеть так хорошо всем нам знакомое покручивание указательным пальцем у правого виска. Но никто надо мною почему-то не смеялся, не считал меня чокнутым. Наоборот, Валера предложил устроить флотские состязания по части «блинов», а Игнат дал несколько полезных и дельных сонетов по части укрепления крепостных стен. И тогда я понял, что детство вернулось не ко мне одному. Скорее всего, именно меня оно навестило в последнюю очередь.

По утрам, умываясь, мы брызгались холодной водой, в обед – громко стучали мисками по столу, требуя от дневального большей разворотливости, а перед сном – рассказывали «страшные» сказки с лешими, чертями и прочей нечистью, которая, казалось, притаилась в непроглядной тьме за тонким палаточным брезентом и только и ждет, у кого первого сомкнутся веки.

Первым, как всегда, засыпал Валера. За ним начинал тихо, с посвистом, всхрапывать Виктор Оладышкин. Игнат проваливался в ночь незаметно, и только по легкому шевелению губ можно было угадать, что он спит крепким здоровым сном. Кузьма ворочался, роптал на тесноту, – палатка-то предназначалась лишь на четверых, – ворчал на Оладышкина: «подвинься, развалился, как дома!» и, наконец, по-детски жалобно всхлипнув, тут же начинал давать храпака. Я тыкал его в бок кулаком, он опять жалобно всхлипывал, но уже не храпел, а легонько постанывал, словно у него болели зубы.

Я засыпал последним. С давних пор у меня выработалась привычка перед сном, когда никто и ничто не беспокоит, анализировать прошедший день, поступки и проступки свои, и уж потом, мысленно гипнотизируя себя вычитанным где-то заклинанием: «Все ушло, отступило, я хочу спать, только спать…», погружался в глубокий, как омут, сон.

Сегодня же, после очередной «страшной» сказки, рассказанной Виктором Оладышкиным, мне вспомнилась давняя осень, когда нас, старшеклассников, послали на две недели в колхоз копать картошку.

В деревне, раскиданной как попало по зеленым холмам, было много пустых заколоченных изб. Вот нас и разместили группами по этим избам.

В нашей группе было шесть человек, и среди них – Петька Янцен из поволжских немцев. Высокий, белобрысый, работящий, но, как потом выяснилось, очень суеверный парень. Родителей у него не было, он жил у бабушки, бабушка воспитала его, видимо, в своем духе.

Петька верил в тринадцатое число, черную кошку, в накуковавшую годы кукушку и нисколько не сомневался в том, что в глубоких речных омутах обитают водяные, а заблудившегося в лесу человека кружит всамделишный леший.

А выяснилось это просто. Кто-то перед сном завел понарошку разговор о домовых и высказал предположение, что из заколоченной до нас избы домовой либо сбежал, либо протянул ноги от холода. Так что, дескать, никаких выходок с его стороны нам опасаться нечего.

Спали мы на полу, на расстеленных вдоль стены матрацах под легкими стираными одеялами без простынь. Петька, когда речь зашла о домовых, вытянулся струной под своим одеялом, как покойник, и даже руки скрестил на груди. Мне показалось, он шепчет одними губами что-то вроде «чур меня, чур меня…» Я лежал рядом с Петькой по левую его сторону, а справа от него – Игорь Колбаскин, которого в школе звали просто Колбасой.

Колбаса тоже заметил странное состояние Петьки и потряс его за плечо.

Петька вздрогнул.

– Ты чего? Ты чего? – испуганно пробормотал он.

– А домовой-то вон из-за печки выглядывает, Хочешь, я его за бороду и сюда…

– Ты не шути, не шути. С ним добром надо, а то устроит…

– Что устроит?

– А все.

– Съест с голодухи?

– Домовой не ест, – серьезно сказал Петька благолепным шепотом. – Он защекотать может.

Мы расхохотались и стали издеваться над Петькой. Он накрылся с головой одеялом и не отвечал. А когда человек воспринимает насмешки молча, то вскоре пропадает и охота над ним подтрунивать. Да и время было уже позднее – у самих слипались глаза.

На другой день мы с Колбасой решили проучить Петьку. Как только легли спать, завели разговор о чертях, которые обитают в здешнем лесу и наведываются по ночам в деревню, чтобы заполучить в свое распоряжение слабую душу. Петька сопел под своим одеялом, не выдержал и попросил, чтоб мы замолчали, и дали ему спать. Мы тотчас выполнили его просьбу. Это входило и наши планы.

Наверное, мы перестарались. Петька долго не мог икнуть, ворочался с боку на бок, вздыхал, шмыгал носом, и я, чтобы не задать храповицкого раньше его, тер глаза и приводил в порядок и уме свою коллекцию марок.

В окно светила полная луна, и хорошо было видно Петькино лицо, бледное, с плачущим выражением, но уже успокоенное первым сном. Мне стало жаль Петьку, и я решил, что если Колбаса спит, то будить его не стану, а план наш отложим до следующего раза. Но Колбаса не спал. Заметив, как я приподнимаюсь с матраца, он взглядом спросил меня, спит ли Петька, и, получив утвердительный ответ, так же взглядом сказал мне: «Приступай».

Осторожно, чтоб не задеть Петьку, я встал, придал своему одеялу вид спящего под ним человека, затем достал заранее припасенную тонкую веревочку, привязал конец Петькиного одеяла, спрятался за печку в другой комнате и потянул за веревочку. Колбаса же, будто ворочаясь во сне, лягнул Петьку ногой. Не подействовало. Петька только пробормотал что-то сквозь сон. Тогда Колбаса пощекотал его за ухом да еще ущипнул под мышкой.

Петька проснулся, натянул на себя сползшее одеяло. Но одеяло продолжало с него сползать. Ошарашенный Петька потянул к нему руки, но я посильнее дернул веревочку, одеяло, как бы подпрыгнув, легло у Петькиных ног и медленно поползло в другую комнату. Лунный свет придавал ему вид живого существа. Лицо у Петьки вытянулось, рот открылся, глаза остекленели. И в это время Колбаса, как бы в бреду, артистически запричитал: «Чур меня, домовой, бороду выщиплю… Не тронь, говорю… Задушишь же, заду…» – и захрипел, словно его на самом деле душили. Потом ловким движением ног скинул с себя одеяло и тут же скрючился, будто от страшной боли.

Петька затрясся и сначала тихо, а потом все громче и громче длинно затянул: «А-аааааа…» От его крика проснулись ребята и спросонья никак не могли понять, о чем говорит им, заикаясь, перепуганный Петька. Первым обо всем догадался Генка Емельянов, староста нашей группы, сильно смахивавший обликом на Кузьму Куркова. Он дал хорошего шлепка Колбасе, сказав при этом: «Жарко стало? Так я и охладить могу». Колбаса послушно, как ни в чем не бывало, потянулся за одеялом. Вступать с Генкой в пререкания, особенно когда он был прав, не стоило. Во-первых, староста, а во-вторых, – у него хоть и юношеский, но разряд по борьбе самбо. Затем Генка обернулся к Петьке Янцену:

– Домовой, говоришь? Одного мы уже успокоили, а второй сейчас сам объявится. Считаю до трех. Р-раз… Два… два с половиной…

Я не стал дожидаться окончания счета.

И вот сейчас на Мрассу, в душной палатке, при воспоминании давнишней истории мне пришла в голову мысль сотворить что-либо подобное. Вариантов была уйма. Но все они требовали помощника.

Разве смогу я перетащить, скажем, спящего Валеру в ближайший кустарник? Никаких моих силенок не хватит. Стянуть с кого-то спальный мешок тоже не просто. Да и ночь к тому же густая, непроглядная, хоть ковшиком тьму черпай, даже выражения лица разыгрываемого не увидишь. Что же придумать? А придумать что-нибудь мне страсть как захотелось, даже пятки зачесались.

И вдруг меня осенило. Есть! Почище там всяких чертей, домовых и русалок.

Я тихонько выбрался из палатки, прихватив с собой карманный фонарик, и приступил к подготовке «эксперимента». В детстве я увлекался театром марионеток, и слабые познания в этой области немало мне помогли. Шнура и лески у нас было в достатке, главное, не перепутать, когда и за какой конец дергать.

Минут через двадцать все было готово. Концы лесок и шнуров от моих сооружений я привязал к палке и положил ее на большой пень, что стоял метрах в двенадцати от нашего лагеря. Затем предусмотрительно убрал не использованный мной хворост, не сгоревшие в костре сучья и приступил к выполнению операции под кодовым названием «Му-му».

Я просунул в палатку голову и, набрав полную грудь воздуха, тревожно и испуганно длинно промычал: «Ммм-ууу… Ммм-ууу…» Одновременно я сильно дернул за адмиральский спальный мешок, потряс палатку, еще раз промычал, протопал вокруг палатки и скрылся за пнем. Почти в ту же минуту из палатки выскочил Кузьма с криком:

– А, чтоб вас, быдлы несчастные!.. Маршируй отсюда, пока из себя не вышел…

От палатки Кузьма не отходил. Он стоял возле входа и размахивал длинными руками, опасаясь шагнуть во тьму.

Я дернул за леску. Загрохотали ведра и пустые консервные банки, связанные мною воедино. Кузьма нырнул в палатку, стал тормошить ребят:

– Подъем! Тревога! Быстро! А где Волнушечка?

– Черти съели твоего Волнушечку, – пробормотал сонным голосом Игнат. – Чего разбушевался?

– К-коровы.

– Какие тебе ночью коровы? Спятил? Или приснилось? – узнал я голос Виктора Оладышкина.

Я замычал, потопал ногами и стал ломать о колени заранее приготовленные сухие ветки. Треск от них в ночной тишине стоял оглушающий.

– Слыхали? Последнее потопчут. Это шалтрековские, точно. У него их пять штук и два бычка. Я вчера сосчитал.

Я потянул за шнур, привязанный к палатке, потом резко его отпустил. Палатка задрожала.

– Меньше бы считал, лучше было, – буркнул Игнат.

Ребята вслед за адмиралом вылезли из палатки.

– Кыш, черти недосоленные! Фр-ррр…

– Где фонарик?

– Я вот вас сейчас по хребтине…

– Здесь же палки лежали.

_ Ты поосторожнее с палками. Заедешь в темноте в физиономию.

– Куда девался фонарик?

Я потянул еще за одну леску. С грохотом обрушилось сооружение из досок, палок и сучьев, водруженное мной на столе под навесом. И тут же дернул за все шнуры и лески сразу. Задребезжали ведра, заколыхалась палатка, затрещали кусты…

Кузьма взвыл, словно его боданули.

Ребята хлопали в ладоши и кричали на все голоса.

– По-ошли отсюда!

– Ого-го-ооо!..

– Кто взял фонарик?

– Э-э-геее..

– Ме-ерзавцы!

Я зашел в кусты и зашелестел ветками.

– Ага, испугались, заразы!

– Ату их, ату…

– Где же все-таки Волнушечка?

– Сжевали Волнушечку.

– Волнушечка упитаннее. Адмиральские мослы им не по вкусу.

– Мо-олчать, зубоскалы! Во-о-олну-ушечка-а-а!

Надо было как-то выкручиваться. Концовку этого розыгрыша я второпях не продумал. Пришлось быстро соображать на месте.

– Во-о-олнушечка-а-а!

Я зажал рот ладонью, чтоб слышалось будто издалека, и крикнул:

– Иду-у-у…

Затем переждал немного и сначала тихо, потом все громче затопал на месте, задвигал ветками и вышел к ребятам, прихрамывая, постанывая, потирая якобы ушибленную руку.

– Где был? – строго спросил адмирал.

– Где! Корову гнал. До самого шалтрековского хутора.

– Чего ж нас не разбудил?

– Зачем? Подумаешь – корову отогнать.

– Пока ты гонял одну, сюда еще штук пять забрели.

– Ну?

– Вот тебе и ну! Не слышал, как мы кричали?

– Слышал.

– То-то! Чертова темень! Что они тут натворили? Фонарик у тебя?

– У меня. Только не горит. Батарейка, что ли… – я загодя подвинтил лампочку.

– Ладно, утром посмотрим. А вообще, Волнушечка, объявляю тебе благодарность.

– За что?

– Ну… не спасовал… Темноты не испугался…

– А-а…

– Не «а-а» нужно говорить, а – «готов выполнить все поручения флота!»

– Готов выполнить все поручения флота, – повторил я.

– Не чувствую радости, – сказал Кузьма. – Ладно, на первый раз прощаю. Учить вас да учить… А теперь по местам…

Я залез в спальный мешок и тотчас уснул. Я надеялся встать пораньше и спрятать, как говорится, концы в воду. Но проспал. Меня чуть не вытряхнул из мешка разъяренный адмирал.

– Встать! Строиться! Смир-рно! Равнение на флаг! Волнушечке выйти из строя! Кру-угом! Я не всем, я – Волнушечке. Руки по швам! Не выспался? Спать по ночам надо, а не заниматься дурацкими шуточками.

У ребят весело поблескивали глаза. Они явно одобряли в душе мою придумку, чего никак нельзя было сказать об адмирале.

– Объявленную ночью Волнушечке благодарность отменяю. Объявляю Волнушечке строгий выговор с предупреждением и три дневальства вне очереди.

– Два, – сказал Игнат, явно нарушая введенный на флоте порядок.

– Не возражать! – обрезал его адмирал, но одумавшись, спросил: – Почему?

Игнат молча показал на зарубки на мачте. До конца навигации оставалось только два дня.

– Не имеет значения, – сказал адмирал. – Одно дневальство останется за ним. На будущее. Понятно?

Кузьма Курков не переносил, когда его ставили в неловкое положение.

Глава шестнадцатая, последняя

Каждая навигация по традиции завершалась жарехой из пескарей. Вывалянный в муке и поджаренный до хруста в подсолнечном масле, пескарь просто великолепен. А на Мрассу он особенно хорош. Крупный, жирный, золотистый.

Пошли на пескаря скопом, предварительно разработав условия соревнования. На ловлю отводилось двадцать минут. Каждый получал по десять червей. Размер и вес пойманных пескарей не учитывался, только количество. Расстояние рыбаков друг от друга не менее трех метров.

У песчаной косы пескаря тьма. Адмирал раздал червей, занял свое место и скомандовал:

– Р-раз… Два… Бросили!

Четыре поплавка хлюпнули в воду одновременно. Не спешил лишь Виктор Оладышкин. Он забрел в воду, насколько позволили голенища сапог, покрутился, огляделся, вышел на косу, насадил кусочек червяка, забросил удочку и тут же вытащил первого пескаря. Валера побледнел.

Виктор Оладышкин вытянул второго. Валера сделал было шаг в его сторону, но Кузьма гаркнул:

– Стоять!.. Соблюдать условия!..

Снял с крючка небольшого пескаришку и я. Не удержался, глянул победоносно на Валеру, сказал протяжно: «Во-от таким, значит, макаром!».

У Валеры дрожали руки. Он не мог пережить такого позора и, чтобы хоть как-то вырваться вперед, привязал к леске второй поводок. В условиях соревнования этот пункт оговорен не был, и потому никто не сказал слова против.

Неважно шли дела и у Игната. Но он не страдал. В душе он презирал пескаря, и пескарь, видимо, отвечал ему тем же. Кузьма скормил всех своих червей, не сумев подсечь ни одной рыбки, и, смирившись с судьбой и привычным последним местом, ходил по косе в качестве главного арбитра.

Виктор тихо складывал свой улов в стоявшее рядом ведерко.

Наконец, начало клевать и у Валеры. И коса сразу наполнилась его восторженными вскриками.

– Во! Видали?! Вот так надо рыбачить, Волнушечка!.. А ну-ка, ну-ка, премудрый… Так-так… Есть!.. Видали?! Как там наш боцман себя чувствует?.. Неважно чувствует себя наш товарищ боцман. Смеется тот, кто смеется последний… Во! Сорога!.. Это вам не дурак пескарь. Интеллигентная рыбешка. Знает, на чей крючок брать…

– Сорога не в счет, – сказал адмирал.

– Как это не в счет?!

– А так… Мы на пескарей пошли, не на сорогу.

– То ты и наловил… Не тяжело тащить будет?

– С судьей не спорят.

Пока Валера препирался с адмиралом, Виктор Оладышкин вытащил еще пяток пескарей.

Кузьма посмотрел на часы.

– Остается две минуты тридцать восемь секунд.

Валера судорожно наживил крючок, успевая поглядывать на Игната и Оладышкина.

– Остается ровно одна минута!

– Предлагаю добавить еще пять минут, – не очень уверенно сказал Валера.

– Не прорежет, – отрезал адмирал.

– Ну, три минутки…

Адмирал не ответил. Он не сводил взгляда с секундной стрелки.

– Пять… Четыре… Три… Два… Стоп!

Валера успел-таки в последний момент подсечь еще одного пескарика.

– Видали – точность! А?!

Подвели итоги. Виктор Оладышкин поймал тридцать четыре штуки, Игнат – двадцать шесть, я – двадцать три, Валера… девятнадцать.

– Зато у меня самые крупные, – попытался успокоить самого себя Валера.

– У всех одинаковые, – сказал адмирал, отнимая у Валеры последнюю надежду хоть каким-либо образом вырваться вперед.

– Нет, – не отступал Валера, – давайте мерить.

– Давай, – согласился Оладышкин.

Выбрали по самому крупному. У боцмана оказался крупнее.

– Да, в общем, конечно, одинаковые, – сказал Валера и опустил боцманского пескаря в свое ведерко.

– Пескарей тоже надо уметь ловить, товарищ Ломов, – скромно заметил Виктор Оладышкин. – Думаешь, я спроста в воду полез? Я по дну пошаркал, пескари на муть и сбежались. Тут я им и червячка под нос…

Все прекрасно знали, что пескари сбегаются на замутненную воду, но лишь Виктор Оладышкин воспользовался этим простейшим способом и теперь, гордо подняв голову, вышагивал впереди растянувшейся цепочки.

Кузьма замыкал шествие и притормаживал Валеру, который все время пытался обойти меня и Игната.

Жареху Валера ел без аппетита, пересластил чай и перед сном спросил у Игната снотворного.

– Дыши глубже, – посоветовал Игнат. – И считай до тысячи. Валера промычал что-то, залез в спальный мешок и отвернулся от всех – он спал с краю палатки. Посылал ли он в адрес Оладышкина какие проклятия, не знаю, но только за ночь у нашего боцмана так разболелись зубы, что утром смотреть на него было жалко. Он стонал и охал, держась за раздутую щеку, словно она могла отвалиться. Валера из-за вчерашнего поражения так и не сомкнул глаз и теперь едва смотрел на свет божий.

Адмиралу грозила участь впередсмотрящего. Мне это место даже не предложили по вполне понятным и оправданным причинам, ибо впередсмотрящий при спуске – это все: капитан, лоцман, штурман и даже рулевой. Реакция его на все коварства Мрассу должна быть мгновенной. Если кто думает, что спускаться по горным речкам проще и безопаснее, чем подниматься, тот глубоко ошибается. Лодку несет со стремительностью течения плюс скорость мотора. Не успеешь оттолкнуться от одного валуна – на тебя с ужасающей быстротой надвигается следующий. Относительный отдых ждет впередсмотрящего лишь на плесах.

Шест с железным наконечником был торжественно преподнесен адмиралу. Кузьма взял его трепетными руками, словно это был сам указующий перст его судьбы, шагнул в носовую часть корабля, набрал полную грудь насыщенного кислородом воздуха и сказал:

– Вперед, друзья, вперед…

– Назад, старичок, – поправил его Игнат, любивший точность во всем.

Нам помахал вслед рукой Володя Шалтреков. Лицо его было грустным. Ему так и не удалось угостить нас свежей медвежатиной. Не полез в капкан хозяин здешней тайги.

Оладышкин продолжал стонать. Валера клевал носом. Игнат сидел на моторе и внимательно следил за жестами, которые подавал ему Кузьма. Я старательно вычерпывал просочившуюся воду консервной банкой.

Первый перекат прошли удачно. Кузьма приободрился. Но не надолго. Лодку втягивало в бучило. Хорошо был виден падающий излом реки. Адмирал нацеливался шестом в кипящее варево бурунов.

– Только не закрывай глаза, – простонал сквозь зубную боль Оладышкин.

Кузьма с силой воткнул шест в воду.

Лодку качнуло, левый борт захлестнуло волной, адмирал на мгновение повис в воздухе и шлепнулся рядом с Валерой, который дремал и теперь не мог понять, что случилось.

Бучило осталось позади. Шест тоже остался торчать посреди камней. Адмирал потирал поясницу. Я спешно отчерпывал воду.

Игнат заглушил мотор.

– От судьбы не уйдешь, – сказал Кузьма. – С меня достаточно. Пусть будет, что будет, – и, усевшись поудобнее, адмирал спрятал голову в колени.

– Что случилось? – спросил Валера.

– Кузьма решил податься в цирк, – забыл о зубах Виктор Оладышкин. – Великолепный номер с шестом среди ревущей и пенящейся бездны. Первая проба удалась. Следующее сальто-мортале…

Но Кузьма не дал боцману завершить фразу. Он, как известно, не терпел насмешек.

– Молчи, симулянт! – вскочил адмирал. – Я вам покажу цирк, я вам такое сальто-мортале покажу… Чего расселись? Почему заглохли моторы? Полный вперед! Давай сюда запасной шест…

– Учти, скоро Валеркин прижим, – предупредил его Игнат. – Если и там выпустишь шест из рук – всем нам будет крышка.

– Не учи, сам знаю, – Кузьма сжал шест, подаренный нам на прощание Шалтрековым.

Валеркин прижим надвигался неукротимо, как пасть крокодила, готового заглотить флот со всеми его потрохами. Течение несло лодку прямо на скалу. Кузьма напружинился. Он готов был, по-моему, подставить под удар собственный лоб, лишь бы мы благополучно миновали прижим и не обвиняли потом адмирала во всех смертных грехах.

Еще секунда – и лодка врежется в отполированный водой базальт. Валера перестал дремать и широко открыл рот, будто в последний раз решил глотнуть свежего воздуха. Оладышкин простонал и плотно закрыл глаза. У меня остановилось сердце, и ноги почему-то свело судорогой. Но Кузьма вовремя упирает шест в скалу, нос корабля отворачивается от нее, адмирал в восторге взмахивает шестом и кричит: «Ура!».

И все прошло бы на высшем уровне, если б Кузьма не позабыл, что кроме носовой части у каждого, даже самого маленького суденышка, существует еще и часть кормовая. И когда он, вместо того чтобы продолжать работать шестом, закричал «ура!», корму занесло, ударило о скалу, Игната швырануло в сторону, он выпустил руль, и мотор тут же приказал долго жить, расколовшись на две неравные части.

Мы рассчитывали прийти в Усть-Кабырзу сегодня же, но теперь стало ясно, что вряд ли доберемся туда и к завтрашнему вечеру.

Чем ближе к поселку, там длиннее и спокойнее плесы, по которым безмоторная и безвесельная лодка плывет со скоростью уставшего пешехода.

Кузьма тяжко переживал происшедшее и только на следующее утро начал приходить в норму. Я же, благодаря адмиралу, не остался у флота в долгу и отдневалил третий день подряд.

К Усть-Кабырзе подплывали и предвечерних сумерках. Закатное солнце подсвечивало красным светом застывшие над горой облака. Мрассу тихо струилась, огибая поселок. Над поселком плавали дымки. Это кабырзинские женщины растопили печи, готовя ужин.

Пахло сеном и парным молоком. На пароме громко переговаривались девчата. Они спешили в клуб. В кино или на танцы. Клуб был на другом берегу.

Валера с Оладышкиным не сводили с парома глаз.

Адмирал еще днем, на привале, облачился в парадную форму, надраил песком пуговицы и золотое шитье своего мундира и сейчас, стоя посреди лодки под собственным адмиральским флагом, сиял, как ограненный алмаз.

Около невысоких кустиков у берега стояло недвижно толстое бревно. Игнат, работая самодельным кормовым веслом подчалил к нему, как по заказу.

– Молодец! – похвалил Игната адмирал и легко прыгнул на бревнышко.

Это могло случиться с любым из нас. Все были уверены, что толстый обпилыш когда-то могучей пихты прочно лежит на пологом дне, а не пристроился к кустикам, свисавшим над глубокой мой.

Бревнышко угрем выскользнуло из-под ног адмирала, и он с громким всплеском рухнул в воду.

Девчата на пароме прыснули так, что их смех отдался в горах.

– Адмирал остается адмиралом, – покачал головой Валера.

– Пусть остается, – сказал Игнат, глядя па потерявшего весь свой недавний блеск Кузьму. – Мужик он неплохой. Вот только разве солидности не хватает…

Мы разыскали хозяина лодки, поторговались, определяя истинную стоимость поломанного мотора, расплатились и часа через два сели в рейсовый автобус.

Автобус натужно ревел, преодолевая перевал. Когда он достиг вершины, мы все, не сговариваясь, оглянулись. Холодный вечерний свет играл бликами на потемневшей реке. Отсюда Мрассу виделась спокойной терпеливой речушкой. Но мы-то знали, что скрывается под напускным этим спокойствием.

– Ну как, усек? – толкнул меня в бок сидевший рядом Кузьма.

– Что?

– Дождик, урожай, уключины… – хитро подмигнул Кузьма, впервые за всю навигацию напомнив мне о том злополучном очерке.

– А-а… Усек.

– То-то! Знать надо, о чем пишешь. Искусство, оно, брат, кроме таланта, требует опыта, – без нравоучений наш адмирал не смог обойтись даже в это, очень торжественное и печальное для меня мгновение. – Мы, художники, должны понимать, что жизнь…

Кузьма говорил, но я не слушал его больше. Я мысленно посылал прощальный привет Мрассу: «Ну, что ж… Прощай, Мрассу – Желтая река! Ты навсегда останешься в моей памяти – вольная, норовистая, сильная. Ты помогла мне во многом разобраться и многое понять. Я, наверное, больше не встречусь с тобой. И не потому, что ты не пришлась по душе. Отнюдь. Просто жизнь наша в сравнении с твоей слишком коротка, а повидать хочется так много… Если ребята возьмут меня в следующую навигацию, то мы поплывем уже по другой реке. Такой же шумной и неуживчивой. Их порядочно, таких рек, в нашем краю. И мы справимся с любыми порогами, перекатами, прижимами. «Усердие все превозмогает», – как часто любит повторять наш адмирал и художник Кузьма Курков».