Текст книги "Мрассу — Желтая река"

Автор книги: Олег Павловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 8 страниц)

Глава восьмая, с серьезным началом и совсем не смешным концом

Узкая тропинка пересекла заброшенную, поросшую крапивой деревеньку и нырнула в глухую, почти нехоженую тайгу.

Мы идем вверх по Кизасу. Интересно знать, как и чем приветит нас эта спокойно-бурливая речка. Впереди уверенно и споро, будто сто раз ходил по этой тропе, шагает Игнат. За ним, придерживаясь двухметрового интервала, чтобы не хлестанула по глазам задетая Игнатом ветка, идет Валера. Под грузными его шагами хрустят сучья, проминается земля, осыпаются камни. Стараясь не отстать от товарищей, я замыкаю шествие. Кузьма сегодня дневалит, а Виктор Оладышкин в одиночестве пошел на свой таймений плес.

В утренний этот час тайга пахла хвоей, смородиной, цветами. Но стоило припечь солнцу, и пряные ароматы сменились душной прелью, воздух густел, земля дымилась. Повылетали из своих убежищ пауты, начали жалить, приходилось останавливаться, смазывать «Дэтой» лицо, руки, шею. От жары и пота «Дэта» щипала глаза, проникала в поры.

А тропа то круто брала вверх, градусов этак под шестьдесят, то скатывалась вниз, и тогда приходилось держаться за ветки, чтобы не клюнуть, оскользнувшись, носом, то скакала по курумнику или ныряла в заросли борщевника, кустарника черемухи.

Ходок из меня хуже некуда. Ведь, по сути, весь год сиднем сидишь, никакой тренировки. Ребятам проще – у них все-таки на заводе работа физическая, весь день на ногах. Да и по тайге уже попривыкли лазить. Но я не прошу снисхождения. И хотя меня начинает мотать из стороны в сторону и ноги все чаще и чаще цепляются за мшистые корни деревьев, я иду почти след в след за Валерой и только молю, чтобы перед нами встало что-нибудь непроходимое – пропасть пли скала, которую не обойдешь. Тогда я, пожалуй, еще и сказал бы, что жаль, что я нисколечко не устал и мог бы шагать сколько угодно, если бы не это непредвиденное препятствие.

Но ни пропасти, ни скалы не было. Игнат изредка оглядывался – не отстали ли мы с Валерой, и шагал дальше. Наконец, когда тропа спустилась к самой реке, Игнат сказал:

– Дальше, пожалуй, идти не стоит.

Мы сели, покурили. Валера нашел росший тут же куст кислицы и принялся объедать его, морщась от не набравших еще спелости ягод.

От снеговой воды веяло прохладой. На дне видна каждая песчинка. У берегов, в затишке, пасутся вездесущие гольяны и хариусиные мальки. Прыгают по прибрежным камням длинноносые кулички, вьется над травой-окуневкой всяческая мухота.

Небо над головой чистое, солнечное. Бегут к нему по горам безмолвные ели, пихты, кедрачи. По-над берегом – черемушник вперемежку с ивой, смородинником. Все первозданно, все торжественно. Не хочется ни вставать, ни идти.

Игнат спрашивает, где я буду рыбачить. Мне все равно, пусть уж лучше Валера место себе выбирает.

– Ладно, – говорит Игнат, – иди вниз по речке. Там омута есть что надо. А мы с Валерой еще немного вверх пройдем. Будем спускаться – встретимся.

Вниз так вниз. Как говорится, поближе к дому. И к тому же сам себе хозяин. Хочу – ловлю, хочу – отдыхаю. Что мне, кстати, начинает нравиться на флоте, так это необязательность, отсутствие всяких норм выработки. Нравится тебе ловить рыбу – лови на здоровье сколько душе угодно, только к ужину не опаздывай. Не нравится – делай что хочешь. Можешь даже, если ты не дневальный, весь день пузом вверх пролежать, никто и слова не скажет, ну разве отпустят пару беззлобных шуточек по твоему адресу.

У нас на заводе еще один так называемый «флот» есть. Вот с ними я бы ни за какие деньги не поехал. Те – рыбаки, промышленники. Кроме рыбы, их ничто не интересует – ни природа, ни отношения меж собой. Каждый в свой рюкзак ловит, и если общую уху решают сварить, то каждый в нее свою долю вносит. А в основном живут на сухомятке – некогда костер разжигать, ловить надо. И спят где и как попало. Каждый своих червей прячет, каждый своей солью собственную добычу засаливает. Ну, естественно, и бранятся. Приезжают с рыбалки усталые, злые, измотанные, словно не на лоне природы отдыхали, а весь отпуск разгружали вагоны на железнодорожной станции. Нет уж, избавь меня, господи, от такого «отдыха» и бесконечных споров, кто больше рыбы поймал.

Я же, например, мог сегодня вовсе и не ходить с ребятами, но мне самому интересно посмотреть здешнюю тайгу да и Кизас тоже.

Рыбачить мне не хочется, и я медленно бреду по речке, наслаждаясь прохладным ее дыханием. Вся она в излучинах, омутках, островках, отмелях. Неглубокие перекаты разговаривают со мной дипломатически вежливо, не понижая и не повышая тона, и я ступаю осторожно, стараясь не замутить воду, не нарушить этот размеренный ритм спокойного окающего говорка.

Там, где речку преграждают скопища оглаженных водой валунов, Я прыгаю с камня на камень и вижу, как напуганные моей промелькнувшей тенью шарахаются в стороны хариусы и, переведя дух, снова маленькими этакими торпедами встают на прежнее место, чуть-чуть, совсем почти незаметно шевеля хвостами и плавниками. Наблюдать за ними, по-моему, куда интереснее, чем ловить.

Крохотные, в два сантиметра, сеголетки пасутся в затишке у самого берега. Держатся они стайками по три-четыре штуки. У них нет еще силенок бороться с течением, но врожденная интуиция уже подсказывает им, что лучше всего стоять за камушком: там и течение слабее, и добычу легче схватить. Я ловлю им комаров и бросаю в воду. Со свойственной хариусу стремительностью эти крохотульки в мгновение схватывают и раздирают на части столь вкусную и нежную для них пищу. С паутом же, который для них все одно что для меня откормленный жирный баран, они борются долго и, так до конца и не расправившись, дают ему возможность вырваться на быструю струйку, где его тут же заглатывает уже подросший хариусенок.

Великий круговорот природы!

Вода в Кизасе, несмотря па жару, почти ледяная. Когда бредешь по речке, то холод ее чувствуешь даже сквозь сапоги. Создается впечатление, будто одна твоя половина жарится на экваторе, а другая мерзнет на Северном полюсе.

Когда мне хочется пить, я срезаю полый внутри стебель борщевника, опускаю конец в воду и тяну снежную прохладу с запашистым горчичным привкусом растения.

Время уже за полдень, а я так и не разматывал удочку. Пусть Валере больше достанется. Он наверняка сейчас спускается следом за мной, если не напал на очень уж рыбный омуток.

За крутой излучиной открылась дивная песчаная отмель.

Я скидываю с себя все до трусов, развешиваю портянки – в резиновых сапогах они быстро пропотевают, – ставлю сапоги так, чтобы солнечные лучи попадали внутрь, и опрокидываюсь на спину.

С опушки напротив тянет медом, душистым и свежим. Там растет белоголовник. Им можно заваривать чай. Когда ветерок меняет направление, на меня дышит хвоей и прелым валежником тайга. Если же ветерок стихает, тут не до запахов: сразу же, будто на званый пир, как в «Мухе-цокотухе», слетается насекомая живность, жужжит, поет, стрекочет, норовит полакомиться «свежатинкой». Приходится брать тельняшку и крутить ею над головой до полного изнеможения. А потом снова начинает шуршать листва, верхушки сосен едва заметно покачиваются, гнус исчезает, и освобожденное от одежды тело ощущает покойную усыпляющую прохладу.

Я лежу и думаю, как славно нынче у меня все получилось и что благодарить мне за это надо прежде всего жену Виктора Оладышкина, Клаву, иначе не видать бы мне ни Мрассу, ни Кылзага, ни Кизаса, не есть хариусиную уху и не пить чай, заваренный таежными травами. А Виктору от того тоже, в общем, не хуже, сразу двух зайцев поймал: и в Черном море искупался, и теперь вот здесь, с нами, благо Аэрофлот дает человеку такую возможность.

Тихо журчит вода у моих ног. Не замечая моего присутствия, крупненькие хариуски выскакивают из воды, схватывая на лету зазевавшуюся мошкару. Если нервные клетки и в самом деле не восстанавливаются, то уж здесь, в этой благости, они, по крайней мере, сохраняются в неприкосновенности.

Под ласковую таежную мелодию, успокоенный и умиротворенный, накрыв тельняшкой лицо от солнца, я заснул и, как мне показалось, тотчас проснулся от невообразимого грохота и хлестких холодных ударов по телу.

Все вокруг преобразилось. Тайга смотрела теперь на меня хмуро и обреченно. Кизас помрачнел и не журчал уже, а басовито стонал, весь покрытый воздушными лопающимися пузырьками, будто нарывчиками. Небо было черным, располосованным частыми молниями.

Под проливным дождем я кое-как натянул на себя успевшую промокнуть одежонку, сунул ноги в сапоги без портянок, нырнул под росшую неподалеку черемуху, и сразу же меня стали одолевать совсем не подходящие к моменту мысли. А что если молния вдарит прямо в черемуху, и от меня останется один пепел, который потом смоет дождем? Ведь тогда никто не узнает, что со мной приключилось и куда делось бренное мое тело. Не лучше ли выйти на чистое место? В дерево, кажется, молния ударяет в первую очередь. А если она на чистом месте примет меня за дерево и влупит прямехонько в бедную мою головушку? Вот положеньице!

Грохотало кругом так, что казалось, раскалываются и рушатся в Кизас скалы. Черемуховые листья почти не задерживали воду, она лилась на меня потоком, но теперь мне уж было все равно.

Наконец, я догадался посмотреть на часы. Ого! Вот это, оказывается, храпанул! Был шестой час. Но где же ребята? Зарыбачились и теперь пережидают грозу, как и я? Вдвоем-то куда веселее. А если, предвидя грозу, – они-то наверняка не спали, – поспешили в лагерь и прошли не речкой, а тропой, позабыв обо мне в спешке?

Вода в Кизасе мутнела и поднималась. Могучие кедры на том берегу при каждом ударе грома вздрагивали и покряхтывали, как старики, натрудившие спины. Тучи собрались сюда со всего света и стояли надо мной почти недвижно, будто черная мохнатая ладонь великана, готовая накрыть и сжать меня в любую минуту.

Надо, решаю, сматываться, пока не поздно. А если ребята в тайге? Тогда получится, как в прошлый раз с Валерой. Нехорошо получится. Как же быть? Вот задачка! И время уже позднее.

Ладно, думаю, сделаю так: дойду до Мрассу, гляну осторожненько, если лодка, на которой мы переправлялись, стоит у берега, значит, ребята в тайге, и я тотчас возвращаюсь назад; если же лодки нет… Ну, тогда я не виноват.

Спускаться по Кизасу неразумно. Он весь в вилюшках, да и омута глубокие внизу, обходить придется, до ночи прошарашишься. Надо выбираться на тропу. Она справа, идет почти по самому гребню холма. Между холмом и Кизасом широченная пойма, кочковатая, в вымоинах, валежниках и ямах. Травища густая, выше меня ростом. Продираюсь, как сквозь джунгли, оскальзываюсь, падаю, кляну все на свете. В сапогах хлюпает вода, вода льет на меня сверху, пропитанные ею растения хлещут по лицу, спине. Но гроза, кажется, начинает утихать. Реже сверкают молнии, и вроде бы становится посветлее.

Карабкаться по холму не легче, чем брести через пойму. Все мокро, склизко, даже ветви, за которые приходится все время хвататься, чтобы не сверзиться вниз. Все живое куда-то попряталось, но за каждым пнем в этой шуршащей от дождя дребедени мне чудится подстерегающий меня хищник. И чтобы оградить себя от страха и опасности, я начинаю петь:

 
Седина в проводах от инея…
ЛЭП-500 не простая линия,
И ведем мы ее с ребятами
По таежным дебрям глухим…
 

Идти вроде бы становится легче, и сил будто бы прибавилось, И страх одиночества исчез. Словно еще кто-то рядом идет со мной и насвистывает знакомый бодрый мотивчик.

Лодки у берега нет. Я вижу ее причаленной у нашего лагеря. Мне становится не по себе. Уж лучше бы ребята были в чаще, лучше пришлось бы вернуться за ними. И никто не пошел меня искать, хотя через полчаса-час стемнеет совсем, и тогда поиски бесполезны. А если бы я подвернул ногу? Там, в травище, не то что человека, слона не разглядишь. И вообще…

Срывающимся голосом кричу:

– Э-э-эй!

Из Аполлоновой избы кто-то вышел, поглядел в мою сторону, скрылся и вышел снова. Уже когда лодка была на середине реки, я узнал Виктора Оладышкина.

– А Валера где? Игнат? – спросил я, прыгая в лодку.

– Спят.

– Как – спят?

– Обыкновенно. Умотались за день. Насквозь промокли, до косточек. А ты где был? Мы уж с адмиралом на розыски собирались.

«Собирались да не собрались. – Все кипело во мне от горечи. – А те бугаи о чем думали? Сейчас им радужные сны снятся, а я вот майся… Голодный, продрогший…»

Я ничего не ответил Виктору, и он, поняв мое состояние, не стал ни о чем больше спрашивать.

Злой, весь как готовая лопнуть струна, не глядя по сторонам, я вошел вслед за Виктором в избу. Аполлона не было, он с утра ускакал зачем-то в родной аил и, наверное, решил там заночевать – дорога не близкая.

Жарко топилась железная печурка-буржуйка. Возле нее задавали храпака Игнат с Валерой. Тут же, на растянутой проволоке, сушилась их одежда. После таежного воздуха, запашок в избе был, мягко говоря, не очень.

Дневаливший сегодня адмирал с подозрительным подобострастием засуетился подле меня.

– Раздевайся, Волнушечка… Дай помогу… Ого, намок! Ничего, бывает и хуже. Садись, Волнушечка, грейся, – Кузьма пододвинул поближе к печурке березовый чурбачок. – Сейчас я тебе кашки… А то, может, за стол?.. Ну, как хочешь… Уху сегодня, сам понимаешь, не варили.

– Все ровно хлебать было бы нечем, – сказал Виктор Оладышкин и вышел из избы.

Я не придал значения вскользь брошенной Виктором фразе. Но когда адмирал с виноватой улыбочкой подал мне кашу в какой-то измятой миске и грубо выструганную из дерева лопаточку, я взвинтился:

– Что ты мне суешь?

– Спокойно, Волнушечка… Китайцы едят кашу даже круглыми палочками.

– Пусть едят хоть носом, а мне давай ложку. И миску мог бы поприличнее выбрать. Медведь ее, что ли, жевал?

Я был недалек от истины.

Как только все ушли на рыбалку, Кузьма надумал сделать свое дневальство образцовым. Кто, как не адмирал, должен показывать пример, тем более что следующим должен был дневалить новичок на флоте, то бишь я.

Он тщательно, с песочком, вычистил посуду, ведра, выскоблил столешницу, разложил, как хорошая хозяйка для званых гостей, алюминиевые миски, деревянные расписные ложки, посредине стола положил головку чеснока, лук, перец и открыл новую пачку соли Экстра».

Затем Кузьма вымел сор из палатки, развесил спальные мешки для просушки, приготовил дрова, даже тропинку подмел, полюбовался на дело рук своих и пошел на бережок.

Сел там на камушек, загляделся в воду и, как и я на своем мыске, задремал.

Разбудила адмирала не гроза. Гроза еще только-только начинала надвигаться, заявив о себе настороженным безмолвием. Разбудил Кузьму непонятный и неестественный в этом безмолвии шум в лагере, топот и мычание. Адмирал протер глаза, поднялся по сделанным вчера Игнатом ступенькам и обмер.

В лагере хозяйничало стадо шорских коров и быков. Выросшие в тайге, они, как козы, могут скакать по горам, ходить по краю пропасти и переплывать Мрассу в самом бурном месте.

С их повадками мы познакомились еще в Усть-Кабырзе, когда я, глянув на гору с редким кустарником и скалистыми выступами, обрадованный, – дескать, первым увидел, – воскликнул:

– Ребятки, лось!

По склону горы, непонятно как удерживаясь на такой крутизне, неспешно спускалась к воде какая-то животина.

– У лосей не бывает на боках пятен, – сказал Валера.

– Не лось, так марал, – говорю я. – Больше никто по такому склону не пройдет.

Между тем на горе откуда-то появилось целое стадо пестрых животных.

– Это ж коровы! Эх вы, лопухи… – усмехнулся Игнат. Действительно, это были самые настоящие коровы с повадками горных козлов.

– Как же они не свалятся?

– Натренировались. Все живое приспосабливается к местным условиям, – сказал Игнат и, отвернувшись, добавил: – Мне рассказывали – одна из таких коров забодала медведя.

– А молоко они дают?

– Чего не знаю, того не знаю, – сказал Игнат.

И вот сегодня кизасские сородичи необыкновенных этих животных, принадлежащих Феофану и кержаку-лесничему, набрели на наш лагерь и, почуяв соль, устремились к лакомству, видимо, очень для них редкостному.

Кузьму чуть не хватил удар. Образцовое дневальство пошло прахом. Стол был перевернут, миски сплющены копытами, новенькие расписные ложки раздроблены. Одна из коров упорно старалась избавиться от висящего на ее рогах, кстати, адмиральского, спального мешка. В палатке, не находя выхода, жалобно мычал молодой бычок. Остальное стадо сгрудилось на месте, где стоял стол, вылизывало подсоленную землю.

Вне себя от ярости, Кузьма схватил первую попавшуюся под руки палку и пошел в открытый бой. Повидавшие на своем веку и медведей и рысей коровы с удивлением взирали на шаманью пляску взбешенного адмирала. Он кричал, прыгал, бил коров по задам, они увертывались от его ударов, но не собирались покидать поле боя. Вкус рассыпанной соли затуманил их рогатые головы.

Стадо ушло само, когда вылизывать стало нечего. На адмиральском спальном мешке зияли две дыры. Лежавшее на краю стола полотенце было изжевано. Бычок то ли со страху; то ли от избытка чувств «обновил» палатку.

А вскоре грянула гроза и не дала Кузьме возможности хоть мало-мальски исправить свою оплошность.

Впоследствии, только заслышан мычанье коров, Кузьма вздрагивал и начинал искать глазами, что бы такое ухватить покрепче да потяжелее. Зато благодаря этому происшествию мы научились есть щепочками, пить уху из кружек, – они, к счастью, под копыта не попали, – и выбирать рыбу из котла руками.

Глава девятая, в которой адмирал произносит торжественную речь

Наутро флот покинул Кизас. Во-первых, не было смысла восстанавливать разворошенный коровьим нашествием лагерь, а, во-вторых, всем хотелось поскорее забраться за крестовину и уж там отдохнуть в свое удовольствие.

Я дулся на ребят за вчерашнее, а Игнат с Валерой, в свою очередь, дулись на меня. Только заметив приближение грозы, они смотали удочки и пошли в лагерь. Сначала спускались по речке в надежде встретить меня, но вскоре эту надежду потеряли и вышли на тропу. По их вполне точным расчетам, если бы я рыбачил, то никак не мог так далеко уйти, и они, в общем-то правильно рассудив, что я, испугавшись грозы, подался в лагерь, прибавили шагу.

Лодка, однако, была на месте, и они повернули назад. Под проливным дождем, крича и аукая, они прошарашились около часа, насквозь промокли, решили, что я с перепугу пережидаю грозу в какой-нибудь глубокой яме или старой берлоге, вернулись в лагерь, поели щепками подгоревшей адмиральской каши и завалились спать, наказав разбудить их, если я не вернусь до сумерек.

В общем, никаких причин обвинять ребят у меня не было, и я первым предложил мировую. О том же, что я задавал на мыске храпака и даже не разматывал удочку, я предусмотрительно умолчал.

В пути Кузьма хватился шерстяных носков. Перерыли все – носков не было. Никто не сомневался, что их сжевали коровы.

Из-за незнания фарватера и пожелтевшей после грозы воды, скрывающей дно, мы постоянно напарываемся на мелкие непроходимые протоки и тогда возвращаемся, теряя драгоценное время и бензин, каждая капля которого, на строгом счету. Да, сейчас Мрассу была действительно желтой рекой.

Чем выше по течению, тем скалистее и дремучее становится окружающая тайга. Нередко зримо видится склон падения Мрассу, словно ее переломили на перекате как палку. За длинным и мелким плесом, по которому волокли лодку почти на себе с полкилометра, – прижим. Он страшнее того, что был перед Кизасом. Его не обойдешь и груз на себе не перетащишь. Берега сдвинуты почти вплотную. К скале подступают нахмуренные, в пене, валуны. И сколько их скрыто под бурлящей беснующейся водой!

Впередсмотрящий Валера пытается выглядеть бодро. Впрочем, все мы только пытаемся выглядеть бодро, и лишь Кузьма, не заботясь о собственном адмиральском достоинстве, на этот раз упрятал голову в колени, притворившись, что дремлет. Он удивительно похож сейчас на ощипанного страуса. Ведь страусы в минуту опасности тоже прячут головы, опрометчиво считая, что если они никого не видят, то и их не замечает никто.

Игнат, лицо которого покрыла мертвенная бледность, осторожно подводит лодку к бучилу, прибавляет газ. Мотор захлебывается, лодка стоит почти на месте. Мы с Виктором держим наготове шесты.

Адмирал приподнимает голову. Видимо, по его расчетам мы давно должны были миновать это богом проклятое место. Но лодка – в самом центре бучила. Воды не видно. Только камни и белая, в радужных отливах пена. Кузьма содрогается и вновь прячет голову в колени.

Игнат по знаку Валеры берет чуть левее, и сразу же лодку начинает трясти, словно ее поставили на вибрационно-испытательный стенд. Еще немного такой тряски, и она развалится на кусочки. По всему видно, повторилось то же, что и на том прижиме.

Валера бросает бесполезный сейчас шест и прыгает в пучину, чтобы удержать нос корабля. Вода скрывает его по плечи. Валера багровеет от напряжения. Мы с Виктором бестолково тычем в пену шестами. Игнат раскачивает лодку, не сбавляя мощности мотора, который вот-вот скажет: «Баста! У меня есть предел. Нерасчетливые конструкторы не запрограммировали во мне второго дыхания».

Маневр удался. Лодка сходит с камня. Валера влезает в нее в состоянии полнейшей депрессии. Но не зря он все-таки всю зиму тренировал бицепсы.

Игнат выводит корабль на плесо и пристает к берегу. Всем нужен хотя бы кратковременный отдых.

Кузьма, пошатываясь, словно не Валера, а он попал в такой переплет, вылезает из лодки и старается не глядеть в сторону прижима. Валера же, наоборот, смотрит на вскипающую воду как завороженный.

– Ну, что скажешь, Волнушечка?! – Кузьма потянулся я радостно, расплывшись в улыбке, потер ладони. Где у нас сердчишко-то бьется?

– У тебя – в пятках, – парирую я.

– А я вот что скажу, – говорит Виктор. – Слишком уж мы, так сказать, осторожничаем. Тише едешь, дальше будешь – не подходит к современным скоростям. Чем выше скорость, тем меньше опасности сесть на риф. При максимальной скорости днище не сядет на камень, оно проскользнет по нему. Кто не согласен?

– Оформим как рацпредложение? – сказал Игнат.

– Можно, – кивнул адмирал.

Флот отважно ринулся вперед. На полной скорости мы преодолевали перекаты, таранили днищем камни, проскакивали прижимы, пока Мрассу внезапно не обмелела так, что дальше никакого ходу не было.

– Тут что-то не то, – огляделся по сторонам Виктор Оладышкин. – Так сразу река обмелеть не может.

– Почему? – спросил я.

– Потому что река питается притоками.

– Так слева была какая-то речка.

– Не слева, а справа, – сказал Кузьма.

– Слева.

– Справа, – настаивал адмирал.

– Слева, – не сдавался я, потому что на самом деле видел промелькнувшее устье какой-то речушки.

– Да я что – косой? – возмутился Кузьма.

– Выходит, я косой, да?

– Погодите, – остановил нас Виктор. – Значит, ты видел речку слева?

– Да.

– Далеко отсюда?

– Метров двести. Как омут прошли, где коса врезается, – на ней еще старое кострище было, – так за поворотом…

– Ясно, – сказал Виктор. – А ты видел речку справа?

– Ну, – буркнул Кузьма.

– Где?

– Пониже омута. Ту косу, о которой Волнушечка говорит, речка и образует. Там кустищи такие, что не сразу заметишь. Только натренированный глаз…

– Братцы! – воскликнул Оладышкин, не дослушав адмирала. – Так это ж крестовина была!

– А что! Вполне… – дернул плечами Валера. Он был недоволен собой. Проглядеть целых две речки!

– Проверим предположение! – сказал Игнат и повернул лодку по течению.

И точно, слева, если считать против течения, бурно впадал в Мрассу Узас. Все только диву дались, как ухитрились его не заметить. Справа же, за омутом, как и сказал адмирал, тихо незаметно выныривал из густого тальника Кезас.

– Верно – крестовина!

– Ур-р-ра!

– Ур-р-ра! – подхватило четкое эхо гор.

Под лагерь выбрали продуваемую ветерком полянку посреди двух речек. Поставили палатку, сняли с корабля и установили мачту с адмиральским флагом. Затем сообща сготовили обед и ужин – все вместе. Уже смеркалось. Адмирал послал Оладышкина зачерпнуть воды в Кезасе, меня – в Узасе, а сам с котелком побежал к Мрассу.

За столом адмирал смешал воды трех речек, разлил по кружкам, подошел к мачте с развевающимся флагом, поднял свою кружку и произнес проникновенную речь.

– Товарищи матросы, боцманы, мичманы и вольноопределяющийся Волнушечка! – начал он. – Все вы, как один, доблестно и самоотверженно боролись со стихией, сумев успешно преодолеть поставленные на нашем пути преграды. Вот она крестовина! Не так страшен на самом деле черт, каким его малюют. С вами, товарищи матросы, боцманы, мичманы и вольноопределяющийся Волнушечка, я готов плыть хоть на «Кон-тики» или «Ра». Впрочем, еще неизвестно, как справился бы с Мрассу Тур Хейердал и его товарищи. В океане нет скал, прижимов и перекатов. Айсберги же всегда можно преспокойненько обойти. К тому же вода в океане соленая – сама вытолкнет тонущего на поверхность. Погодите, товарищ матрос, я еще не закончил… Ведь подумать только, на какой посудине мы сюда добрались! И кто знает, добрались ли бы, если бы не великие познания в технике нашего славного мичмана. Пусть изыдут алкоголики и пьяницы на всем белом свете! А мы выпьем живительной, как утренняя роса, освежающей душу водички из трех окружающих пас рек! И будет так!..