Текст книги "Мрассу — Желтая река"

Автор книги: Олег Павловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

Глава тринадцатая, которую автор рекомендует читателям выучить наизусть

Таймешатники – Кузьма с Оладышкнмым повесили носы. Хариус на Узасе и Кезасе кое-как все-таки ловился, а таймень словно по грибы подался. Виктор еще нет-нет и выволакивал случайного таймешонка, а Кузьма в основном оставлял на мрассинском дне блесны и грузила.

Они исхлестали спиннингами все омута и плесы в радиусе десяти километров, испробовали все имеющиеся в наличии блесны, они рыбачили перед дождем и во время дождя, на закате и на восходе солнца, в дневную жару и ночной холод – все было тщетно.

А ведь мы своими глазами видели добытых здесь тайменей. И спиннинг видели, и блесны. Такие же, как у Кузьмы и Виктора. Так в чем же «собака зарыта»?

Рыба, как таковая, нас не волновала. На уху всегда был хариус, создавать какие-то запасы нам было ни к чему, но азарт рыбака кое-что значит. К тому же, поймав первого тайменя, Кузьма горел желанием доказать флоту, что это не было чистой случайностью. Но голубая его мечта никак не желала сбываться.

Кузьма предположил, что тот кабырзинский рыбак знает какой-то секрет или пользуется шаманскими заклинаниями. Виктор смеялся над ним и утверждал, что все дело в жаре. Тайменю, дескать, сейчас даже двигаться лень, отлеживается в холодке, бережет силы для осенней охоты.

– Хотел бы я посмотреть, как ты их сбережешь не жравши.

– Медведь всю зиму не ест – и ничего, – настаивал на своей версии Виктор Оладышкин.

Шалтреков, к которому обращался за советом Кузьма, тоже не сказал ничего вразумительного, тем более что он не любил ни ловить, ни есть рыбу, предпочитая ей медвежатину и вяленую говядину. Спор, почему не берет таймень, так и остался неразрешенным. Таймешатники приуныли и, чтобы не отбивать хлеб у хариусятников, переключились на ловлю гольяна.

Они взяли стеклянную банку и пластмассовую крышку. В крышке вырезали небольшое отверстие, а в банку положили корочку хлеба. Снасть готова. Теперь остается опустить банку в речку на самую незначительную глубину крышкой вверх.

Гольян бродит по Мрассу миллионными стаями. Он за двадцать минут набивается в банку так же плотно, как люди в автобус в часы «пик». Вытряхивай, заряжай и ставь снова.

Самый крупный гольян не превышает восьми-девяти сантиметров. Но его можно жарить. Это своего рода деликатес. Только вот чистить его – мука. Не захочешь никаких деликатесов.

Кузьма с Виктором занимались не промыслом, а научными изысканиями. Ловили гольянов в одном месте, выпускали в другом и пытались проследить, найдут ли те свою стаю. Но так как гольяны удивительно друг на друга похожи, в Мрассу их великое множество, а метить их было нечем, то гениальные в этих местах по своей задумке эксперименты ни к чему не привели.

Таймешатники совсем приуныли.

– Что, старики, не берет? – участливо осведомился Игнат, оставив печь для копчения рыбы, которую он мастерил так, от нечего делать. Игнат не любил безделыничать, ну а если печь и в самом деле удастся, то слегка подсоленные и подвяленные хариусы горячего копчения – роскошь, недоступная рядовому обывателю.

– Не берет, – сокрушенно и вздохнул Кузьма.

– И не будет брать.

– П-почему?

Игнат положил лопату, которой копал дымоход, почесал волосатую грудь, снисходительно усмехнулся.

– Вы на луну смотрели?

– Нет. – Таймешатникам и в голову не приходило, что Игнат вздумает их разыгрывать.

– В том-то все и дело. Ходите, под ноги смотрите, чтоб не споткнуться, а повыше поднять голову лень, – И Игнат прочел им целую лекцию на тему: «Влияние положения луны на ловлю лососевых рыб».

Кузьма слушал с открытым ртом. Игнат, ни разу не улыбнувшись, на полном серьезе доказывал, что таймень азартно берет блесну лишь от новолуния до первой четверти. Остальное время он предпочитает лежать на дне глубоких омутов, переваривая пищу, как заглотивший кролика удав.

– А сейчас луна находится в положении первой четверти, так что можете спокойно отдыхать и не волноваться, – закончил Игнат и снова принялся за дымоход.

Не верить Игнату не было оснований, тем более что таймень действительно куда-то запропастился.

Кузьма на чем свет стоит стал клясть ни в чем не повинную луну. Виктор Оладышкин переваривал услышанное, глядя на воду. Глубокие его мысли прервал словно из реки вынырнувший Валера.

– Сидите? Чешетесь? О рыбке мечтаете? А Никита во-от таких тайменей вялит. – Валера развел, насколько возможно, руки.

– Какой Никита? – оторопел Кузьма.

– Тот самый, который с мальчонкой. Помнишь, внизу встретили. Вчера вечером приехал – и уже одиннадцать штук.

– Врешь!

– Очень надо!

– Это как же твою луну понимать? – обернулся Кузьма к Игнату.

Игнат прокапывал дымоход и будто не слышал.

– Где он? – спросил Виктор Оладышкин Валеру.

– Кто?

– Да Никита твой.

– На косе, у омута.

– Спиннингует?

– Сейчас нет. Говорит, днем бесполезно.

– Пошли, – сказал Виктор адмиралу. – Одиннадцать штук! Черт-те что!

Никита сидел у небольшого костерка и подкидывал в огонь сырой тальник. Мальчишка срезал ножом тальниковые лозы. Ветер гнал едкий дым к вешалу, на котором красовались одиннадцать распластанных тайменей. Дым отгонял от них мух. На берегу, у самой воды, лежал спиннинг.

– А, привет! Высоко забрались… – приветствовал таймешатников Никита. – Наше вам…

– Да-а… нам бы ваше… – протянул с тоской Кузьма, завороженный видом подернувшихся пленкой жира тайменей.

Никита проследил его взгляд, ухмыльнулся:

– Мелкий нынче таймень пошел, да и рыбалка никудышняя. Вот всего-то за вечер и утро поймал. А бывало – закинуть не успеешь…

Виктор Оладышкин, хотя и был поражен не меньше Кузьмы, сумел взять себя в руки. Стараясь держаться как можно независимее, он выспрашивал Никиту о блеснах, дальности заброса, о времени ловли, глубине хода блесны. Никита отвечал охотно и подробно, раскрывая, как ближайшему другу, все карты своей удачливой рыбалки.

– И все-таки тут что-то не так, – сказал Виктор на обратном пути. – Придется встать завтра пораньше да посмотреть, как он тайменей таскает.

– Придется, – неохотно согласился Кузьма. Он не любил рано вставать.

На рассвете Виктор Оладышкин поднял адмирала, и они крадучись направились к омуту.

Местами над рекой плыли клочковатые облака тумана. Только-только начинали просыпаться птицы, и робкие их голоса, не успев разнестись по округе, тонули в дремотной зелени. Противоположный скалистый берег мрачнел замшелыми выступами, грозящими рухнуть в воду.

Кузьму знобило. Он ступал след в след за Виктором, не очнувшись по-настоящему ото сна, сердито сопел и шмыгал носом.

– Тихо, – поднял руку Виктор, когда из прибрежного кустарника хорошо стала видна коса, с которой рыбачил Никита.

Спиннинг по-прежнему лежал на косе у самого берега, и по всему было видно, что к нему так никто и не прикасался. Хозяин же спиннинга, весь багровый от напряжения, скользя по песку босыми ногами, вытягивал из омута уже вторую сеть. Первая лежала возле кострища. Тут же вздрагивало в агонии несколько тайменьих туш.

С Кузьмы мигом слетела сонливость.

– Вот негодяй! – простонал он. – Я ему сейчас врежу…

– Сиди… Он тебе так врежет, что до Кабырзы побежишь и не оглянешься.

– Я? – попытался возразить Кузьма, но, глянув на тянущего сеть атланта, только пощупал небритый свой подбородок, словно проверял его целость. – А что делать?

– Беги, поднимай всех и сюда мигом.

Кузьма, – откуда только силенка взялась, почти вытряхнул нас из спальных мешков.

– Боевая тревога! Разобрать оружие! За мной!..

Сверхвозбужденный вид адмирала произвел ошеломляющее действие. Ничего еще не понимая и ни о чем не расспрашивая, мы гуськом побежали за ним.

Хрустели ветки, трещал кустарник, стенало эхо.

Ошарашенный внезапным появлением флота, Никита выпустил из рук сеть, и она медленно стала сползать в омут. Валера наступил на нее ногой.

– Вот оно – запрещенное орудие лова, – показывая на сеть, мрачно произнес адмирал. Тон его не предвещал для Никиты ничего хорошего.

– А, привет! – немного пришел в себя Никита. – Наше вам…

– Теперь уж ваше не нам и не вам, – Кузьма поднял только что выпутанного из сети тайменя и бросил его в воду. Таймень несколько секунд постоял затонувшим обпилком, потом шевельнул хвостом, плавниками и торпедой пошел в глубину.

Я нагнулся за второй рыбиной.

– А ну, брось… – побагровел Никита и двинулся на меня.

– Стоять! Ни с места! – Валера вытащил из-за пояса пистолет кота Базилио.

Никита понял, что шутить с ним не собираются.

– Да вы что, ребята?! Не выспались? Я всей душой, а вы…

– Замолкни, браконьер несчастный! – разъяренным петушком налетел на него Виктор Оладышкин. – Нет у тебя души. Только урвать для себя, на остальное тебе наплевать. На всех наплевать. Подумай, как сына воспитываешь. Кого из него вырастить хочешь? Такого же негодяя, как сам? Да мы за такое браконьерство судить тебя будем. Судить, слышишь?!

– Прав на то не имеете.

– Имеем, не беспокойся, – Игнат зашарил по карманам, но вместо «прав» вытащил пачку сигарет, закурил.

– Хватит трепаться, давайте рыбу спасать, – сказал Кузьма и первым взялся за сеть.

Вытянули сеть, выпутали тайменей и бережно, по одному, отпустили их на волю.

Никита, чувствовалось, будь в его воле, живьем бы с нас шкуру содрал. Но со всем флотом справиться он, конечно, не мог. Да еще под дулом пистолета, сверкавшего вороненой сталью.

– Да, подходящее местечко для браконьерства выбрал, – сказал Виктор Оладышкин. – Выше по реке тайменю делать нечего, он в этом омуте и пасется. А такие вот типы варварски его уничтожают. Скоро о тайменях в Мрассу одни лишь воспоминания останутся… Судить мы его, к сожалению, и верно – прав не имеем, а вот акт о браконьерстве составим по всем правилам, и пусть его настоящим судом судят.

– И будет он опять в тайге, только не рыбу ловить, а лес рубить годика этак полтора, – мечтательно произнес адмирал.

– Штраф заплатит и все, – Валера пренебрежительно помахал пистолетом.

– Нет, за такое штрафом не отделается, – сказал Виктор Оладышкин. – Это уж мы возьмем на себя, всю общественность на ноги поставим, в печати вопрос поднимем Верно, товарищ ответственный секретарь нашей газеты?

– Само собой.

– То-то. Давай бумагу, – Оладышкин протянул руку, совсем позабыв, что он не у себя в отделе и ни клочка чистой бумаги у нас нет. У меня был блокнот, но он остался в лагере.

Никита не знал этого и взмолился:

– Да что вы, товарищи… У меня ж дети, семья, их кормить надо.

– Работать надо для этого, а не нарушать законы и уничтожать природу. – Оладышкин был непреклонен. – Давайте бумагу!

– Эх, так бы и нажал на курок!

Спавший в лодке мальчонка проснулся и, не понимая, что происходит, удивленно таращился на Валеру.

Никита осунулся, одутловатые щеки его обвисли, глаза обесцветились.

– А, делайте, что хотите… Для вас, вижу, таймень дороже человека.

– Смотря какой человек, – сказал Игнат.

Адмирал морщил лоб. Думал. Затем провозгласил:

– Суд удаляется на совещание, – и поманил всех в сторонку.

Дебаты были не долгими. Бумаги для акта не нашлось, да и что бы наш акт значил, пустая бумажонка без истинных представителей власти. И мы тогда решили…

– Ну вот что… – подошел к Никите адмирал. – Живи, черт с тобой. Но если еще сюда сунешься – пиши пропало. И дружкам своим закажи… И уматывай отсюда сейчас же… Постой, не все… Тайменей можешь забрать, нам чужой улов не нужен. На уху и жареху сами добудем. Удочкой, спиннингом… А сеточки мы того… конфискуем. А чтоб не подумали о нас плохо, мы их предадим огню… Расшуруй-ка костерок, Волнушечка…

– Погодите, други, – чуть ли не на колени пал Никита. – Ну, зачем же добро губить… Новенькие ведь почти сети. Один я знаю, как их достать тяжело. По большому блату устроили. Вы лучше рыбу заберите, тут одного балыка с пудик будет.

– Давись этим балыком сам. Нас с него вытошнит, – сказал Кузьма и бросил первую сеть в костер.

У Никиты был жалкий вид. Он, казалось, вот-вот заплачет либо кинется за сетью в огонь.

– А теперь разводи пары и шуруй, пока я из себя не вышел, – приказал адмирал Никите, когда сети сгорели дотла.

Никита с мальчонкой побросали в лодку тайменей, подобрали обуглившиеся поплавки, закопченые грузила и завели мотор.

Валера поднял руку с пистолетом кота Базилио, хотел салютнуть, но салюта не получилось – пистолет не был заряжен, и все патроны к нему остались в лагере.

Глава четырнадцатая, в которой боцман Оладышкин играет большой сбор

Рыбачить никому не хотелось – слишком уж неприятный осадок остался после этого происшествия.

Игнат прямо-таки места себе не находил – ни к чему не лежали руки. А это для него было равносильно медленному угасанию. Игнат считал, что человек без дела не человек, а так – нечто. И потому мне всегда казалось, что он меня недолюбливал: я все-такн любил побездельничать.

– Брось, старичок, не страдай, – попытался успокоить Игната Кузьма. – Мало ли подлецов на свете.

Замечание Кузьмы еще больше растравило Игната.

– Ни одного не должно быть. Понимаешь – ни одного!

Я впервые видел Игната таким. Он, казалось, ненавидел сейчас всех и себя в том числе. Лицо его, обычно строгое, но доброе и приветливое, как-то неестественно, словно от невыносимой боли, перекосилось, веки сузились, и сами глаза смотрели из этих щелок колюче и зло.

– Это не подлец даже, это… изверг… это фашист… – цедил Игнат сквозь зубы, а мне казалось, что он кричал полным криком. – Сегодня он браконьерничает, завтра лес подожжет, послезавтра – на человека с ножом кинется… Ему же все до лампочки. Он ни жену, ни детей не пожалеет. Он не любит никого. Понимаете – не лю-юбит!.. Ни людей, ни зверей, ни неба над головой…

Выговорившись, Игнат взял лопату, пошел к своему дымоходу, но по дороге раздумал копать, остервенело воткнул лопату в землю и лег возле нее.

В чем-то Игнат, безусловно, был прав, но согласиться с ним полностью я не мог. Мы поступили столь же незаконно, как и сам Никита. Мы не имели права творить самосуд. Мы воспользовались преимуществом силы. И я сказал об этом ребятам.

– Не пускай слезу, Волнушечка, – покривился от моих слов адмирал. – Мы действовали в соответствии со статьей первой, пунктом четвертым нашего устава.

– Устав принят вами, а не Верховным Советом.

– Но вытекает из всех советских законов.

– И все равно мы не имели права жечь чужие сети, – не сдавался я.

– Почему же ты молчал, когда расшуровывал костер?

Адмирал попал в точку. Действительно – почему? Почему я тогда даже не подумал, что мы поступаем незаконно? И тогда мне нисколько не было жаль Никиту. И плачущее его лицо ничего, кроме презрения, во мне не вызывало. Оно было даже противным. Особенно при виде агонизирующих тайменей.

Ага, вот в чем дело!

Таймени!

Тогда я видел жертву совершенного преступления! И мне вспомнилось, как года три назад судили у нас директора пивного завода за то, что он распорядился вылить в речку барду – отходы пивного производства. Погибла ценная рыба. Причем, погибли мальки, сеголетки. На годы река стала безрыбной. Директора приговорили к солидному штрафу из личного, не государственного кармана. И все, кто читал об этом в газете, говорили: «Правильно! Так и надо поступать с губителями природных богатств». А вот те, кто живет на берегах этой реки, кто своими глазами видел плывущую кверху брюхом отравленную рыбу, рассуждали иначе: «Легко отделался браконьер! Да за такое не штраф надо брать, а принародно к стенке ставить!»

Да, видимо, многое меняется в психологии человека, когда видишь жертву, пусть это будет всего лишь навсего рыба с холодной, как говорят, кровью.

Я ничего не ответил Кузьме, потому что не знал, что ответить, а говорить о том, что подумалось, тоже не хотел – слишком на меня самого подействовало это открытие. Я даже подумал, что если бы перед судьями представали не только преступники, но и их жертвы, меры наказания были бы куда выше.

– Так почему же ты все-таки молчал? – Настаивал на ответе Кузьма.

– Не знаю.

Адмиралу это явно не понравилось.

– А я знаю. Задним умом мы все бываем богаты. Привычку выработали. Как на профсоюзном собрании. Тихо все, мирно… Доклады, выступления… «Кто – за? Все – за! Принято единогласно!» А закончилось собрание, разошлись группками и пошли честить. И докладчика, и выступавших, и резолюцию. А у Волнушечки в многотиражке не отчет, а прямо-таки загляденье. Как волшебное зеркальце – смотрись, ни одной морщиночки не увидишь. Что, не так?

– Что же мне – кулуарный треп в отчет вписывать?

– Тебе к людям надо прислушиваться, а не к трибуне.

– А за трибуной не люди?

Валера чистил пистолет кота Базилио и в спор не вмешивался. Виктор Оладышкин, почувствовав, видимо, наш с адмиралом разговор уходит явно не в ту сторону, хлопнул в ладоши и весело сказал:

– Братцы, тихо!.. Если Валера подшибет пяток рябчиков, я вам такую царскую уху заделаю – пальчики оближете!

– Может, суп? – спросил я, надеясь подковырнуть признанного флотом кулинара.

– Уху, говорю. Царскую. Неужели не пробовали?

Никто царской ухи не пробовал. Никто не знал, зачем для ухи нужны рябчики.

– Темнишь, товарищ боцман, – сказал Кузьма.

– Ха-ха! – шеф-повар уже был доволен, хотя и не знал, добудет ему Валера рябчиков или нет. – Сами вы темнота! Делается это, братцы, так… Рябчиков сначала разделывают и варят почти до готовности. Затем кладется картошечка, – немного, для вкуса, – и хариусиные потрошки. Как только картошка начнет развариваться, в котел опускают рыбу. И лишь у рыбы побелеют глаза, кидают лавровый лист, мелко нарезанный лук, перец горошком, плотно закрывают и тут же снимают с костра. Пять-десять минут для настоя – и за такую уху императрица Екатерина Вторая одарила бы поместьем на сей благосклонной земле и дала дворянское звание.

Оладышкин выпалил это заученно, единым духом, наверняка вычитав рецепт в какой-нибудь старинной поварской книжке и вызубрив его наизусть.

Или он все это сейчас придумал?!

– А царь-то такую уху ел? – спросил Валера.

– Она ему и во сне не снилась. Для такой ухи надо поработать.

– Есть – поработать! – весело откликнулся Валера и посмотрел через сверкающий ствол пистолета кота Базилио на солнце. Ему очень хотелось отведать царской ухи, а кроме того никому еще не удалось подстрелить рябчика даже из настоящего дробовика.

– Никакой царской ухи не будет, – сказал вдруг Игнат, поднимаясь с земли и по-стариковски, с кряхтением, разгибая сипну.

– Почему? – удивился Оладышкин.

– Потому что не будет рябчиков.

– Будут рябчики! – твердо заявил Валера. – Не веришь? Да я… расшибусь, а добуду…

– Не будет рябчиков, – так же твердо заявил Игнат. – Дай-ка сюда… – и протянул руку за пистолетом.

Валера, ничего плохого не подозревая, отдал пистолет Игнату.

Игнат взвесил его на ладони, свел брови, будто решал про себя сложную задачу, затаенно ухмыльнулся, обвел нас быстрым скользящим взглядом, спросил:

– Видите?

У Валеры сам собой приоткрылся рот, и вытянулось лицо, как у мальчонки в цирке, когда он наблюдает за действиями иллюзиониста.

– Больше не увидите, – и Игнат, размахнувшись, зашвырнул пистолет кота Базилио чуть ли не под самую гору, с которой, по словам Шалтрекова, сорвался медведь.

Пистолет летел долго и походил в полете на раненную в крыло птицу. И в воду он упал плашмя, подняв, как неопытный ныряльщик, столб брызг и при этом будто бы всхлипнул, словно в последний раз выстрелил из своего тщательно вычищенного Валерой ствола.

Мы онемели. «Фокус» Игната явно никому не пришелся по вкусу.

– Ты что, старичок, не в себе? – первым очнулся адмирал. – Шутки шутками, а это, знаешь ли, ни на что не похоже.

Валера безотрывно смотрел в то место, куда упал пистолет, будто ждал, что тот сейчас вынырнет из воды.

Игнат тряхнул руками и, довольный, пошел к своей лопате.

– Нет, ты подожди… Ты объясни флоту…

– А сами мы ничего не поняли?.. Тогда сзывай большой сбор…

Адмирал сморщинил лоб, тернул пальцем под носом. – Хорошо… – и скомандовал: – Боцман! Большой сбор!

– Есть – большой сбор! – и Виктор Оладышкин, сложив рупором ладони у рта, довольно-таки умело и похоже на фанфарный звук «протрубил»: «Та-тра-та-тата! Та-тра-та-тата».

Для меня «большой сбор» на флоте был внове. Насколько мне было известно, «большой сбор» игрался, когда шла речь об исключении из членов флота. Неужели будет поставлен вопрос об исключении Игната? Это, пожалуй, слишком.

А вообще-то, если честно признаться, все эти штучки-дрючки, вроде флота, навигаций, обмундирования, подъема флага, пистолета кота Базилио и торжественной речи адмирала, напоминали мне опереточное действие, и я не очень-то серьезно ко всему этому относился. Ну, захотелось детство вспомнить, в хорошую игру поиграть – вот и придумали флот и все прочее. Но к чему все эти команды, сборы, «тра-та-та?».

Однако, когда Оладышкин протрубил «большой сбор», я увидел нечто более серьезное, чем просто игра.

Прежде всего, несмотря на жару, все кинулись надевать форменную одежду, и Виктор Оладышкин, смущаясь, попросил у меня – «только на сбор, старичок» – тельняшку и мичманку. Построившись под флагом, ребята выглядели бравыми морячками, и только я в своей разнокалиберной, не первого срока носки, одежонке наверняка походил со стороны на случайного пассажира. Но мне это прощалось, так как официально в состав флота я зачислен не был и носил звание вольноопределяющегося. Игнат, правда, предложил как-то адмиралу присвоить мне «гальюн-юнгу», но Кузьма всерьез этого предложения не принял.

– Товарищ адмирал! – боцман Оладышкин взял под козырек. – Флот для большого сбора построен. Весь наличный состав флота на месте.

– Вольно! – скомандовал адмирал и пригласил всех к столу, предварительно выскобленному и вымытому матросом Ломовым.

– Итак, – после некоторого раздумья начал адмирал, – на повестке дня сегодняшнего «большого сбора» обсуждение весьма странного поступка мичмана Суровцева. Поступок, противоречащий всем нашим… нашим устремлениям. Флот ждет объяснений, мичман. Прошу…

Игнат встал, оперся руками о край стола.

– «Большой сбор» созван по моей просьбе. И вот почему… – Игнат набрал полную грудь воздуха. – Волнушечка в своей газетке, если я не ошибаюсь, писал как-то, что общение человека с природой оказывает огромное влияние на производительность труда, что у природы есть способность снимать с человека нервные перегрузки.

Ура! Меня цитируют! Я не смог удержаться от улыбки.

– В медицине это называется, кажется, психотерапией, – продолжал Игнат. – А у нас выходит психотерапия наоборот. В общем, раз и навсегда нужно решить: кто мы? Защитники природы или ее разрушители? – Игнат замолчал и обвел каждого из нас своим строгим вопрошающим взглядом. И хотя я лично никакой вины за собой не чувствовал, мне почему-то захотелось встать и сказать: «Я больше не буду, честное слово».

– Странно ставишь вопрос, – сказал адмирал, – Разумеется, защитники.

– Да? – у Игната округлились глаза. – А царская уха?

– При чем тут царская уха? – удивился Оладышкин.

– А при том вот… Для твоей ухи потребовались, видишь ли, рябчики. А матросу только скажи – он всю тайгу прочешет, лишь бы свое доказать. А кто из вас подумал: можно сейчас стрелять рябчиков или нет? Они же сейчас птенцов выкармливают, на крыло ставят. А из-за вашей царской ухи не та совсем психотерапия получается. Да что я вам объяснять буду, самим соображать надо. Еще объяснения требуются?

Все молчали, опустив глаза долу. Всем было не по себе. Ведь верно – никто, кроме Игната, не подумал о птенцах. Рябчик же – птица оседлая, его вывести запросто можно, как впрочем, уже и повывели во многих местах. Да разве только рябчика!

И все-таки пистолета кота Базилио было жаль. Не стоило его так вот, с бухты-барахты, предавать утоплению. Мог бы еще пригодиться если не областной оперетте, то хотя бы нашей заводской художественной самодеятельности.