Текст книги "Мрассу — Желтая река"

Автор книги: Олег Павловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц)

Олег Павловский
Мрассу – Желтая река
Повесть

Глава первая, в которой много шуму из ничего

– Опять какая-то делегация, – равнодушно произнесла Мария Николаевна, отошла от окна и спокойно уселась за свой столик с пишущей машинкой.

Меня, Матвея Сироткина, редактора заводской многотиражки «Даешь мотор!», это ее равнодушие всегда возмущало. Конечно, Мария Николаевна работник не творческий, она всего-навсего секретарь-машинистка, но все же… Что значит «Какая-то делегация!» Да для меня любая делегация – материал для газеты, лишние двадцать-тридцать строчек, оперативная информация.

Я схватил блокнот и помчался считать лестничные ступеньки. При выходе из заводоуправления столкнулся в дверях с главным инженером. «Что за делегация?» – спрашиваю. Главный инженер мрачно так на меня глянул и процедил сквозь зубы: «Циркачи! Скоморохи!» Странно!

Возле сборочного цеха – толпа. В центре ее – четверо военных, скорее всего иностранцев, потому что форма на них была явно не нашей. Светло-зеленые куртки из водонепроницаемой ткани плотно облегали мужественные фигуры. Брюки из того же материала заправлены в резиновые сапоги со щегольски подвернутыми голенищами. На куртках – погончики, всевозможные нашивки и блестящие пуговицы с якорями. Под куртками – тельняшки, на головах – мичманки с «крабами». На кожаных портупеях с левого бока болтались полевые сумки. Особо парадно выглядел один из них. Лацканы его куртки, мичманка и погончики были обшиты витой тесьмой под золото. Ни дать ни взять – представители военно-морского флота ВНСКОЙ державы. Удивительно только, что никого из руководства завода возле них не было, лишь рабочие из механического и сборочного цехов. Я пробился к ним, чтобы задать первый в таких случаях вопрос: «Откуда и с какой целью прибыли на завод?», но в этот момент кто-то над самым моим ухом громко рявкнул:

– А ну, кончайте базар! Нашли время клоунаду устраивать!

Я обернулся и увидел гневное лицо начальника механического цеха.

– От тебя-то, Суровцев, никак не ожидал, – все больше распалялся он. – Должен же понимать – конец месяца, каждая минутка на счету. Тебе хорошо паясничать – в отпуске…

– Отпуск у меня по графику, так что нечего укорять, – сказал один из «иностранцев», и я узнал в нем Суровцева, Игната Суровцева, токаря экстракласса из механического.

Господи! Да какие же это иностранцы! Это ж нее нашенские, заводские ребята! И уж кого-кого, а Кузьму-то Куркова я должен был бы признать сразу. Кузьма – художник. Его мастерская находится в подвале заводоуправления. Вся она пропитана запахами масляной краски, скипидара и разведенного на клею мела. Для моей многотиражки Кузьма ретуширует фотоснимки. От них потом тоже несет скипидаром, и Мария Николаевна, отправляя снимки в цинкографию, берет их двумя пальчиками и брезгливо морщится. В основном же Кузьма пишет лозунги, рисует диаграммы, плакаты и прочую наглядную агитацию. Подражая маститым художникам, все свои «произведения» он подписывает в правом нижнем углу плаката или лозунга коротким «Куку». С Кузьмой мы в отличных отношениях. Я люблю слушать, он – рассказывать. На мой взгляд, Кузьма прирожденный рассказчик анекдотов и всяких там шуточек. На его месте я бы давно вытеснил с большой эстрады Тарапуньку вместе со Штепселем. Но Кузьма почему-то не хочет участвовать даже в художественной самодеятельности.

Именно на Кузьме была форма с витой тесьмой под золото.

– Что за маскарад, старик? – спросил я Кузьму на ушко.

– Не маскарад, а флотская форма.

Вот оно что!

Отдыхают люди по-разному. Кто в санаториях, кто в заграничных поездках, а вот эти четверо проводят свои отпуска в суровых таежных краях, на горных речках, с удочками и спиннингами. Возвращаются бодрыми, окрепшими, поздоровевшими, будто добрый десяток лет с себя скинули. И за работу берутся так, словно не маялись во всяческих передрягах, а изнывали от безделья.

Путешествия свои они именуют «навигациями», а себя громко называют «флотом». У них есть адмирал, мичман, боцман и, конечно же, рядовой матрос. Адмиралом, по непонятным для меня соображениям, они избрали, и, кажется, навечно, Кузьму Куркова. Игнату Суровцеву, человеку серьезному, молчаливому и, пожалуй, даже угрюмому, сам бог велел исполнять обязанности мичмана, а экспедитору отдела снабжения Виктору Оладышкину, видимо, на роду было написано заниматься хозяйственными делами, и потому он отважно принял на себя боцманскую должность. Рядовым же матросом на флоте числился Валера Ломов, слесарь-сборщик. Природа наградила его богатырской силушкой, и даже с пудовыми корпусами моторов он управляется играючи.

О них знает теперь, пожалуй, весь завод. И партком знает, и завком, и директор. Многие им откровенно завидовали, с них пробовали брать пример, но подводил… комплекс. Комплекс психологической несовместимости. Существует, оказывается, такая штуковина, которую не пощупаешь, ни на зуб не попробуешь, ни глазом не окинешь.

Из-за этого комплекса ссорятся, не уживаются жильцы коммунальной квартиры. Я читал где-то, что плохо знающие друг друга альпинисты перед сложным восхождением отправляются сначала в горы, чтобы проверить коллектив на «схоженностъ». Характер, воля, умение каждого – все должно быть подчинено лишь единой цели. Стоит кому-то выказать только себя, даже с самыми лучшими намерениями, но вразрез с задачами коллектива – и вес старания могут пойти насмарку.

Космонавтов, говорят, с точки зрения этого самого комплекса проверяют и готовят годами. Иначе нельзя. На земле поссорятся или что-нибудь не поделят – есть кому их поправить. А на орбите?

То-то вот и оно!

Как они сошлись, за каким столом сговорились, и каким образом преодолели комплекс психологической несовместимости, это мне неизвестно. Кузьма лишь сказал как-то, что четверо – идеальная компания для любого, близкого или далекого путешествия. Купе вагона, столик в столовой или ресторане, такси, лодка, палатка – все на четверых. Даже круглый рыбацкий котелок для ухи и каши.

К своим «навигациям» они готовятся загодя, чуть ли не с первых заморозков. Проводят совещания, разрабатывают варианты маршрутом, выбирают из них самый достойный, изобретают и делают нового фасона блесны и искусственные мушки-обманки, откладывают в общую кассу сбережения, хотя жены и считают, что в тайге деньги не нужны, а прокормиться можно и за счет даров природы, нужно только уметь их добывать.

Сначала они плавали в обмундировании, более подходящем для актеров из пьесы Горького «На дне», чем для путешественников. Кто в сапогах, кто в кедах. На одном – прожженная фуфайка, на другом – дырявый и излохмаченный свитер. Короче, их одежонка никак не украшала моряков, решивших покрыть себя славой первопроходцев.

И вот когда сейчас они пришли в новой, с иголочки форме попрощаться перед отплытием, то два цеха, в которых работали Игнат и Валера, отдел снабжения и все заводоуправление выбились из взятого с утра ритма.

Директорская секретарша не была такой равнодушной, как моя Мария Николаевна. Также случайно глянув в окно, она оторопела, а затем, стряхнув оцепенение и поправив выбившийся локон, вбежала и кабинет директора и сказала, что на завод прибыла военная делегации, скорее всего – иностранная. Директор тут же послал главного инженера выяснить, в чем дело.

Когда главный инженер доложил о происшествии, директор попросил секретаршу соединить его с начальником охраны. Строгим голосом он приказал никого, даже при наличии пропусков, в неподобающих нарядах на территорию завода впредь не впускать. Этих же, как он выразился, «опереточников» тотчас же выдворить за проходную.

Ни я, ни флот ничего, разумеется, об этом тогда не знали. Игнат, что на него совсем непохоже, оживленно рассказывал что-то окружившим его друзьям из механического и не обращал никакого внимания па петушившегося возле начальника цеха. Валера жестикулировал так, словно объяснял приемы борьбы с медведем. Кстати, Валера – победитель всех заводских спортивных соревнований, дважды он брал первенство города по самбо и настольному теннису, чуть-чуть не дотянул до кандидата в мастера по штанге, уступив всего полтора килограмма в жиме Косте Королеву с коксохимического завода, но зато стал мастером по стрельбе из мелкокалиберной винтовки.

Виктор Оладышкин стоял в сторонке со своими снабженцами и внимательно выслушивал даваемые ему советы, изредка черкая карандашом в лежащем на планшетке блокноте. Кузьма же, подтянувшийся, гордый и неприступный, никак не похожий на расхлябанного Кузьму-художника, заложил руки за поясной ремень и скупо и односложно отвечал на задаваемые ему вопросы.

– Куда нынче поплывете?

– Пока секрет.

– Костюмчики-то где покупали? Небось Оладышкин доставал?

– На заказ. В «Аэлите». «Аэлита» – лучшее швейное ателье в нашем городе.

– А документики с вас не спросят? Кузьма даже не удостоил спрашивающего ответом, только плечами дернул.

– Устряпаетесь в первый же день, и весь ваш блеск потухнет.

Кузьма нахмурился, соображая, видимо, как бы поострее ответить на такое предостережение, но ничего сказать не успел. От проходной, весь багровый от напряжения, бежал сам начальник охраны.

– Прошу покинуть территорию!

– Петрович, в твои годы бегать и волноваться вредно.

– Прошу покинуть территорию!

– Это с какой стати?

– Директор приказал. Лично.

Приказ есть приказ. Кузьма Курков почесал подбородок. Приказы надо исполнять. «Давай, Петрович, командуй!» – и первым двинул к проходной.

– Ни пуха, ни пера!

– Ни хвоста, ни чешуйки! – неслось им вслед.

Не знаю, может, директор в чем-то и был прав, но лично меня их вид, пусть даже и несколько опереточный, привел в восторг. Пусть даже в их форме и порядках было что-то от игры, от мальчишества, но разве это плохо?!

«Ведь чего греха таить, – думал я, – мы, современники научно-технической революции, угнетены информацией, опутаны сетью телевизоров, магнитофонов, приемников, скованы журналами и газетами. Мы все хотим знать и потому еще больше запутываемся в этой сети. И не оттого ли мы слишком рано становимся серьезными и слишком рано стареем душой? Быть серьезным и знающим свое дело человеком, конечно, хорошо, но… делу – время, потехе – час. И потеха должна приносить радость».

И тогда я решил, как только ребята вернутся из своей навигации, написать о них в многотиражке «Даешь мотор!» А я, между прочим, слово свое держу.

И вот сегодня, в последний день сентября, в газете появился мой очерк под заголовком «По морям, по волнам…» Газету только что понесли по цехам и службам. Что-то скажет об очерке наш флот?!

Из окна редакционной комнатушки видна вся панорама завода. И когда я волнуюсь, когда не хочется никуда идти и ни с кем разговаривать, я давлю лбом оконное стекло и смотрю вниз, на заводской двор.

По заводскому двору бесшумно плывет электрокар. На тесной его площадочке с трудом уместились шесть новеньких электромоторов.

Значит, в сборочном цехе дела пошли на лад, и квартальный план будет выполнен. Не зря директор на позавчерашней планерке задал перцу начальнику сборочного цеха. Хотя что директор! Наша многотиражка еще две недели назад выступила со статьей о тамошних неполадках. И если уж честно, то я, Матвей Сироткин, знаю о заводе не меньше, а то и побольше директора.

Директор всегда занят. Он решает вопросы в главках, в министерстве, в обкоме партии… Его беспрестанно вытаскивают из кабинета на всякого рода деловые и не деловые совещания, пленумы, активы, сессии. Ему дыхнуть некогда, не то, что по цехам пройтись, побеседовать с рабочим людом, спросить, предположим, тетю Маню – обмотчицу, как ее сыну Пашке служится в армии, что пишет, думает ли после демобилизации вернуться на завод или решил податься на БАМ.

Мне живется куда проще и легче, чем директору. Сделать два номера многотиражки в неделю несложно. К тому же у меня есть свой авторский актив, рабкоровские посты в цехах. Рабочий сейчас пошел грамотный, так напишет-распишет, что иной раз и сам позавидуешь – засылай в набор без всякой правки. Одна беда: заголовков хороших не умеют придумывать, и что касается критики товарищей, то тут их тоже не очень-то расшевелишь.

Не хотят, так сказать, дружеские отношении портить. А по-моему, должно быть наоборот. Если ты человеку настоящий друг, то и говори ему все как есть. И если он тебе настоящий друг, то не обидится. Попереживает, конечно, поначалу, а затем сам же и спасибо скажет за полезную критику. Но не понимают этого ребята. Не понимают – и все! Вот и приходится с критическими материалами выступать в основном самому. На меня, естественно, и все шишки… Но сейчас я жду отклика на очерк, в котором нет ни грана критики, только одни положительные факты.

Слышу, как за спиной распахивается дверь, и знакомый голос с порога бухает:

– Думу думаешь?

Оборачиваюсь. Точно – Кузьма!

– Думаю, – говорю, заранее улыбаясь.

– Ясно. Дурак думкой богатеет, – Кузьма явно не в себе.

– Ну-ну, потише. И дверь прикрой за собой.

– А мне плевать. Мне стесняться некого. Это ты стесняйся своей писанины. Писатель, видишь ли, объявился! Да за такую писанину тебя за ноги и в омут. Что ты понаписал, что понаписал?! – газета плясала в его руке.

Мария Николаевна, поняв, что при дальнейшем разговоре она будет совершенно лишней, с сожалением, вероятно, на самом интересном месте, закрыла книгу, заложив недочитанную страницу листком чистой бумаги, вышла, строго глянув на Кузьму, и плотно притворила дверь, Я был очень ей за это благодарен.

Между прочим, Мария Николаевна мне ровесница, даже младше меня на полгода, но у меня почему-то никак язык не поворачивается назвать ее просто Машей и обратиться на «ты». Она отвечает мне тем же, И потому обстановка в редакции всегда слишком деловая: я пишу, Мария Николаевна печатает. Никаких лишних разговоров.

Я не могу написать столько, чтобы загрузить работой ее на полный день. Да это и невозможно, поскольку у нас многотиражка, листочек в четверть обычной газетной полосы. И Мария Николаевна, если ей нечего печатать, читает романы.

– А поспокойнее ты можешь? – сказал я Кузьме, когда Мария Николаевна вышла из комнаты.

– Спокойнее?! Да я… Да мы… – тощий, с выщербленным передним зубом, в распахнутом халате, заляпанном всевозможными красками, Кузьма был несколько смешон в своем гневе, но мне, признаться, было тогда не до смеха. – Ты же ерунду намолол. Над нами весь завод изгаляться станет. Мне сейчас из мастерской выйти стыдно, людям стыдно на глаза показаться.

– Ты суть говори, суть…

– А я тебе что говорю? Я суть и говорю. Это же не очерк, это же фельетон, – размахивал он многотиражкой перед самым моим носом. – Ты сам-то хоть раз в жизни по горным речкам плавал? Нет? Так какого черта берешься писать о том, чего не знаешь? Уключину в лодку вставил! Весла дал в руки! Мы что – по тихому озерцу с девочками катались?! Да на первом же приличном перекате ты вместе с веслами и уключинами отправишься рыб кормить. А это вот… Читай, сам читай, вслух…

Я взял газету и прочел крупно отчеркнутое синим карандашом место: «Хлынул дождь. Его ждали давно. Жара иссушила поля, и урожай нынешнего года был под угрозой. Кузьма Курков стоял на берегу в своей адмиральской форме, не обращая никакого внимания на стекавшие с фуражки за воротник капли, и лицо его озаряла радость. Он вспомнил свою родную деревушку, вспомнил, как, будучи голопузыми ребятишками, они бегали под дождем и кричали: «Дождик, дождик, дождик, лей на меня и на людей…» Подошел Игнат Суровцев, как всегда молчаливый, серьезный и тихо произнес: «Хороший дождь, уродистый…»

– Ну и что тут такого? – сказал я, отложив газету.

Выражение лица заводского художника и адмирала самозваного флота ничего доброго для меня не предвещало.

– У-у-уро-одистый! – протянул он, вытянув губы дудочкой. – Сам ты у-уродистый. Ты же из меня посмещище сделал. Когда в тайге дождь, тут о маме родной позабудешь – вещи, продукты укрывать надо, чтоб не подмокли. А ты – «и лицо озаряла радость». Нарочно, что ли?

– Нет, Кузьма, честное слово, не нарочно. Это же художественный образ. Ты ведь сам человек искусства, понимать должен. Это же, так сказать, символически…

– Съездить бы тебе разок по физиономии за такую символику. Тьфу! Если в следующем номере не будет опровержения, то я… то мы… – Кузьма сгреб со стола газету в горсть и выскочил из комнаты, зло хлопнув дверью.

Я знал – Кузьма до самозабвения любил всех критиковать, хотя сам не терпел никакой, даже малейшей критики в свой адрес, но сейчас меня это мало успокаивало. Пусть не во всем, но в чем-то он, пожалуй, был прав. А я-то ожидал похвал и благодарностей…

Глава вторая, с которой все, собственно, и начинается

Никакого опровержения на свой очерк я, разумеется, не дал. Ну кому охота походить на чеховскую вдову, которая сама себя высекла.

Прошла зима, весна, наступило лето. С Кузьмой и ребятами мы объяснились, помирились, и история со злополучным очерком канула, пи моему мнению, в вечность. По крайней мере, никто из флотилии не напоминал мне о моем промахе. Но оказывается, ничто не забывается.

Летним днем, уже под конец рабочего дня, в редакцию вошел Кузьма Курков. Вошел, как всегда, без стука, по-свойски шепнул что-то на ушко Марии Николаевне, от чего та зарделась и ударила пальчиком не по той клавише, по которой следовало (она тут же полезла в стол за резинкой), подошел ко мне, протянул руку с навечно въевшимися в кожу пятнами масляной краски:

– Пишем?

– Что делать? Я – пишу, ты – рисуешь, ребята вон вкалывают, – я кивнул головой на окно.

– От каждого по способностям, – серьезно сказал Кузьма, не приняв шутки, и положил передо мной вчетверо сложенный листок: – Читай.

Я развернул лист и прочитал: «Устав.

Наш флот – есть союз людей, близких по духу и отношению к труду.

Во флот может быть зачислен тот, кто:

– честен и морально устойчив;

– пристрастен к рыбалке и скитаниям;

– терпим к странностям товарищей;

– любит и защищает природу.

Из флота отчисляются за:

– измену товариществу;

– трусость в любом виде;

– неспособность к таежной жизни;

– загребание жара чужими руками.

Поскольку флот есть союз людей, близких по духу и отношению к труду, то помощь друг другу в любой форме – святая обязанность каждого, кто зачислен в его состав».

– Не пойдет, – сказал я, предположив, что Кузьма дал мне этот «Устав» для публикации в многотиражке. – У нас все-таки не стенгазета, старик.

– На тебя что – жара влиять начинает? Это же наш, флотский устав. У-устав! Понимаешь?

– П-понимаю, – произнес я, хотя, честно говоря, никак не мог сообразить, что хочет от меня Кузьма.

– С положением устава согласен?

– Правильные положения.

– Еще бы – неправильные! Два года разрабатывали, – не без гордости сказал Кузьма, оглянулся на Марию Николаевну, а потом показал взглядом на дверь: выйдем, дескать, лишние уши нам ни чему.

В коридоре Кузьма оценивающе, словно в первый раз видел, оглядел меня с ног до головы, на лбу его сошлись морщинки, и он сугубо официальным тоном сказал:

– М-м… Значит, будем считать, с уставом флота познакомился и положения его принимаешь. Так?

– Так, – подтвердил я, все еще не догадываясь, куда клонит Кузьма.

– Теперь слушай дальше… Мы, значит, подумали и решили взять тебя в нынешнюю навигацию. Чтоб, значит, понюхал пороху и не ерундил больше в своих сочинениях. Поплывем по Мрассу, Желтой реке.

– Почему – желтой?

– Шорский язык знать надо, писатель! Мрассу в переводе с Шорского – Желтая река. Ясно?

– Ясно.

– Отплываем двадцатого. Сегодня у меня в мастерской после работы предпоследнее заседание флота. Последнее будет перед отплытием. Устав подпишешь и принесешь. Пока!

Кузьма, деловой и сосредоточенный, каким никогда прежде я его не видел, споро зашагал к лестничной клетке, оставив меня стоять с разинутым ртом. И не знаю, сколько бы я так простоял, переваривая необычное и неожиданное предложение, если бы Мария Николаевна не позвала меня к телефону.

Звонил секретарь парткома.

– Ну как – решил с отпуском?

Нынче так получилось, что наши с женой отпуска не совпали – она в феврале перешла работать в другое учреждение. А одному куда? К теще в гости?.. Вот я и раздумывал, тянул. И еще тянул, если бы не это предложение Кузьмы.

– Решил. Двадцатого отплываю.

– Куда?

– В Горную Шорию. На Мрассу – Желтую реку…

Я говорил так своему шефу, сам еще твердо не веря в возможность этого путешествия. Зачем флоту пятый человек? Ведь вчетвером куда как способнее…

Это потом я узнал, что Виктор Оладышкин не может принять участия в навигации по семейным причинам: жена поставила перед ним ультиматум – или проведем отпуск вместе, или между нами все будет кончено. Боцман Оладышкин не выдержал упорного натиска и сдался на милость любимой спутницы жизни.

Я положил телефонную трубку, написал заявление об отпуске и стал учить наизусть пункты лежащего передо мной устава.

Вечером я честно признался ребятам, что особо скитаться и рыбачить мне не приходилось, но природу я люблю и люблю собирать грибы.

– Грибники – те же скитальцы, – заметил Игнат, и тогда только я по-настоящему поверил, что вопрос о моей участи решен окончательно и бесповоротно.

– Удочку я тебе дам свою, – сказал Кузьма. – Рюкзак, тельняшку и мичманку возьмешь у боцмана. Сапоги, брезентовку и прочее придется купить. Если туго с деньжатами, можем занять. Не маши руками. Богач выискался! Я же сказал – если… Дальше. Пока будешь ходить без звания. Распоряжения старших по званию выполнять беспрекословно. Дисциплина и порядок на флоте прежде всего. Неправильные действия старших по званию могут быть обжалованы в устном порядке после ужина. Дальше… – Кузьма сморщинил лоб, напрягая память, дабы не упустить еще каких-то очень важных для меня наставлений и обязательств, но ничего более не вспомнив, спросил: – Вопросы будут?

Вопросов у меня на языке вертелась уйма, но я сказал:

– Нет. Все ясно.

Мой ответ произвел на Кузьму благоприятное впечатление. Ведь вопросы подчас ставят в тупик и адмиралов.

Игнат же Суровцев этого, видимо, не знал или, наоборот, знал то, чего не знал я, и прямо-таки засыпал Кузьму вопросами. Он допытывался, не подведет ли нас знакомый Кузьмы, от которого мы должны получить лодку, мотор и бензин, все ли блесны забрал Кузьма у Виктора Оладышкина, когда из Спасска идут вертолеты на Усть-Кабырзу, просто ли взять билеты или надо послать телеграмму…

Отвечая Игнату, адмирал явно нервничал, сказал, что «все будет тип-топ», и закрыл заседание.

По дороге домой я зашел к Виктору Оладышкину за рюкзаком, мичманкой и тельняшкой. Настроение у него было похоронное, двигался он по своей двухкомнатной малометражной квартире вяло, словно оттягивал время, ожидая какого-то важного известия, которое все может изменить в его судьбе.

Виктор усадил меня на диван, принес сигареты, справился о самочувствии. Мы плоховато знали друг друга, и настоящий разговор не клеился. К тому же я почему-то чувствовал себя виноватым по отношению к нему.

Виктор открыл шкаф, достал и положил передо мной выстиранную, отглаженную тельняшку, глянул мельком на стенные часы, висевшие между оленьей шкурой и чучелом белки-телеутки, предложил чаю, и тогда я понял, что он действительно тянет время, и потому согласился выпить «стакашечку». Виктор, как мне показалось, приободрился, включил газ, принес вазочку с печеньем и конфетами, хотел открыть банку с вареньем, но я воспротивился, соврав, что варенья не люблю.

– Это не чай, это так… жидкость, – Виктор разлил по стаканам заварку. – Настоящий чай готовится на костре, чтоб с дымком, с упавшей в него хвоинкой… И заваривать его надо смородинным листом. А то душицей или белоголовником… Голова от запаха кружится. Не пробовал?

– Со смородиной пробовал. И еще зеленый чай пил. В Ашхабаде. Ничего. Жажду здорово утоляет.

– Зеленый вообще ерунда. А вот с душицей… Я, знаешь, пытался дома душицей заварить – не то! Ну, совсем не тот вкус. Вроде как суп без соли. А почему, думаешь?.. Дымка, дымка от костра не хватает.

Сказано это было с болью, человеком, для которого дымок, костерок и чай с душицей во сто крат дороже всех курортных благ.

Мне стало искренне жаль Виктора, и я чуть было не ляпнул: «Если хочешь, если тебе так уж невмоготу, то поезжай с ребятами, а я поеду с твоей женой».

И в это время вошла, нет не вошла – вбежала с радостно-возбужденным лицом жена Виктора, Клава. Она работала на нашем заводе в отделе технического контроля. Мастера и начальники цехов считали ее самым привередливым контролером. «Надо же, – возмущались они, когда Клава, не обращая внимания ни на просьбы, ни на мольбы, отправляла мотор в брак, – такой нос иметь. Ведь на двоих рос, а одной достался. Все вынюхает. Буратина несчастная».

Нос у Клавы был не то чтобы очень уж длинный, вполне обыкновенный нос, тонкий, с легкой горбинкой. Но когда она сердилась, а сердилась она всегда, обнаружив хоть малейший брак, то глаза ее суживались, щеки впадали, губы поджимались и нос на ее продолговатом лице, действительно, будто бы увеличивался в размерах.

Сейчас же глаза Клавы были распахнуты, рот полуоткрыт, щеки от быстрой ходьбы порозовели, и нос ее виделся просто премиленьким. Она небрежно кивнула мне, раскрыла сумочку и протянула Виктору два авиабилета.

– Вот… На послезавтра. Последние вырвала. Знал бы, чего это мне стоило! В агентство войти нельзя – битком…

Виктор явно ждал другого исхода. И вместо того чтобы возрадоваться, он совсем сник, как бывает с человеком, у которого отняли последнюю надежду на лучшее, отставил недопитый стакан с чаем, открыл дверцу кладовой, достал оттуда рюкзак, мичманку и подал мне.

– Держи, Матвей… Каждому свое, как говорится. Привет ребятам! Да, вот еще блесны возьми, самые ловчие. Для адмирала… Ну, будь здоров! Ни чешуйки вам, ни хвоста…

– К черту! – сказал я по студенческой привычке, хотя по-флотски, наверное, надо было сказать что-то другое.