Текст книги "Мрассу — Желтая река"

Автор книги: Олег Павловский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

Глава десятая, в которой Волнушечка устраивает прием на уровне великих послов

Ребята разбрелись кто куда. Я остался дневалить. Впервые на крестовине. На этот случай на дне рюкзака у меня было кое-что припасено. Я решил поразить всех своим кулинарным искусством, которое до сего дня так же тщательно скрывал, как кулечек с изюмом и баночку с томатной пастой.

Еще до отплытия мне рассказали, что первую навигацию флот решил провести на подножном корме, взяв с собой лишь хлеб, сахар и ведро старой, проросшей картошки. Уха быстро приелась, рыба в пареном и жареном виде тоже, и на этой почве произошел на флоте первый крупный разговор. Никто не хотел согласиться с Игнатом, что подножный корм стимулирует действия и поступки путешественников, а взятые с собой высококалорийные и вкусные продукты расслабляют и сковывают все побудительные мотивы.

– Мы – путешественники, – возразил Игнату Кузьма, – открыватели новых земель, и нам не к лицу превращаться в примитивных добытчиков. От добытчика до браконьера один шаг.

Короче, в следующую навигацию флотские рюкзаки были набиты тушенкой, сгущенкой, крупами и всякой другой снедью. А Виктор Оладышкин, мнящий себя знатоком-кулинаром, прихватил втайне от трех литровую банку со свежей, сделанной им перед отплытием, овощной заправкой и в день своего дневальства сварганил такой супец, что все крякнули от удовольствия.

С тех пор дневальство Оладышкнна отмечалось благодарностями в адмиральских приказах, его завтраки, обеды и ужины считались непревзойденными, за советами по кулинарной части к нему обращались все без исключения, и в конце третьей навигации Оладышкину единогласно присвоили не предусмотренное уставом звание – шеф-повар флота.

Но зато и доставалось же потом от новоявленного шеф-повара всем дневальным и особенно адмиралу.

В дни своего дневальства Кузьма почтительно величал Оладышкнна Витенькой, выбирал для него самый лучший кусок и выжидательно-преданно заглядывал ему в глаза, надеясь услышать похвалу в свой адрес. Но до сих пор товарищ адмирал такой чести ни разу не удостоился. Отведав адмиральского варева, Оладышкин недовольно хмыкал, подперчивал, подсаливал, ел неохотно, всем своим видом показывая, что до приличной кухарки Кузьме так же далеко, как до адмирала Балтийского флота.

Как-то Кузьма решил поджарить на обед хариуса. Выспросил у Оладышкина, сколько лить масла, сколько сыпать соли, как обваливать рыбу в муке, и принялся священнодействовать.

Часть масла он, естественно, разлил, муку просыпал, – это никого не удивляло, и, пока продуктов было в достатке, подобное варварское обращение с ними адмиралу прощалось. Но когда Кузьма начал обваливать хариуса в муке, Оладышкин встрепенулся:

– Ты что, горе наше, делаешь?

– А что?!

– Ты рыбу почистил?

– За кого ты меня принимаешь! – адмирал развернул перед шеф-поваром тщательно вычищенное и промытое брюхо хариуса.

– А чешую за тебя кто счищать будет?

– А надо?

Оладышкин только руками взмахнул, сплюнул и ушел от греха подальше.

Авторитет Оладышкина как наставника по вопросам кулинарии возрос настолько, что когда Игнат спросил у него, как варить макароны, и Оладышкин с видом знатока на полном серьезе сказал, что перед опусканием в кипящую воду каждую макаронину надо тщательно продуть, Игнат безропотно сел на чурбачок и с полчаса до посинения продувал макароны.

И вот я сегодня решил поколебать в глазах флота непререкаемый авторитет шеф-повара, доказать, что и мы-де не лыком шиты, что если я не мастак на рыбалку, то в кастрюльном деле кое-что смыслю.

Самое главное – успеть все сделать до прихода кого бы то ни было в лагерь, только тогда мое нераскрытое пока призвание явится настоящим сюрпризом. Прежде всего, я достал посоленных хариусов вчерашнего улова, очистил их, порезал на кусочки, положил в крышечку от котелка, залил уксусом, подсолнечным маслом, посыпал тонко нарезанными пластиками лука и поставил в тенечек томиться, чтобы рыба пропиталась этим деликатесным соусом. Затем принялся за суп, основной вкус которому должна была придать томат-паста, пережаренная с луком. Когда суп был готов, и я снял пробу – суп, даже по моим, очень жестким к себе требованиям, получился на славу, – я услышал чьи-то осторожные нерешительные шаги и, проклиная себя в душе за медлительность, обернулся.

Передо мной стоял улыбчивый, чем-то неуловимо похожий на Аполлона шорец, тоже в стеганке и видавших виды кирзовых сапогах. За плечом у шорца висело ружье, в руках он держал моток толстой веревки.

– Здрастуй! – приветливо сказал шорец. – Кушать варишь? Ах, вкусно пахнет! Смотри, солнце сильный, кожа сожгешь, болеть будешь, – покачал он головой, глядя на меня, раздетого до трусов.

– Спасибо! – поблагодарил я за предупреждение.

– Э-э-эй! Зачем спасибо говоришь? Я тебе добро сделай – тогда спасибо скажи. Мишку помам, мясо принесу – тогда спасибо говори.

– Какого мишку?

– Ба-алшой мишка. Капкан ставить иду. Хочешь – вместе пойдем. Медвеший омут знаш? Там мишка много. Туда-сюда ходит, кушат много, потом вода много пьет. Капкан поставим, мишка попадет, реветь-плясать будет, а мы стрелять будем. Много мяса будет, шкура будет. Здесь мишка мно-ого. Гора видишь? – Шорец показал на обрывистую гору на той стороне Мрассу. – Прошлый год смех был, умирал мошно… Под горой овечка ходил, мишка сверху овечка глядел. Ба-алшой мишка! Глядел, глядел, шаг сделай, вниз полетел. Куст задевал, камни задевал. Летел-кричал, ой, смех был!

Шорец, вспоминая, смеялся как ребенок, вытирал рукавом глаза. Просмеялся, спросил:

– Где шивешь? Далеко?

– В Кемерове.

– Ой-ой-ой, далеко шивешь! Я Таштагол пять лет был, дальше не ходил. Ба-алшой город Таштагол. Знаш?

– Знаю, – сказал я, сдержав улыбку.

– Я там шиву, – шорец показал рукой в сторону прореженной тайги, спускавшейся с холма к самой воде Мрассу. – Гости приходи. Володя спроси, Шалтреков. Я – Володя. Мед кушать будем, мясо варить. Я гость люблю. Люди здесь редко бывают. Раньше хорошо был. Поселок был, сельсовет был, почта был. Все Таштагол ушел, Новокузнецк ушел, учиться хотел. Я помру, шена помрет – никого не будет, один мишка будет ходить. Ай, как мишка с гора летел! – снова вспомнил шорец и засмеялся. – Ой, смех был!

Я посмотрел на гору, с которой, летел медведь. Метров сто пятьдесят высотой была гора, никак не меньше. На вершине ее густо росли деревья, а видимая отсюда сторона была словно срезана, и лишь редкий кустарник да несколько тощих сосенок чудом удерживались на тонких, уходящих в узкие каменные щели корнях. Сверзиться с такой высоты – и косточек не соберешь. А медведь, по словам Шалтрекова, только отряхнулся, проревел и, забыв про овечку, которая ни жива ни мертва стояла, прижавшись к скале, поковылял по берегу, будто бы потирая помятые бока.

– Правда, смешно был?

Я кивнул, и тут мне пришла мысль сделать ребятам еще один сюрприз.

– Слушай, Володя, – сказал я, – брось капкан к черту, пусть погуляет твой мишка на воле. А ты к нам приходи в гости. Часа через два приходи. Ребятам про мишку расскажешь. А я сейчас еще должен кашу сварить. Гурьевскую, с изюмом. Ручаюсь, ты никогда такой каши не ел. Ну, как?

Шалтреков подумал с минуту, покрутив в руках моток веревки, будто бы сожалея, что если примет мое предложение, то сегодня поставить капкан ему не удастся, и сказал:

– Гости хорошо. Я люблю гости. Я приду. Я мед принесу.

Шалтреков ушел, а я еще с большим вдохновением принялся за кашу. Старания мои увенчались полным успехом. Сваренный на сгущенном молоке рис был рассыпчатым, рисинка к рисинке, изюм набух, превратившись в спелые виноградины, блестки топленого масла придавали каше просто сказочный вид.

Ну, попляшет у меня сегодня Оладышкин!

Ребята, будто сговорившись, пришли все вместе. Валера, еще только подходя к лагерю, потянул носом воздух:

– Чем-то а-аппетитным па-ахнет.

Кузьма, не спрашивая разрешения, поднял дощечку, которой был прикрыт соленый хариус в соусе:

– Ну и закусь! Благость! Честное слово, благость… Молодец, Волнушечка, сообразил!

А ведь они не видели еще супа и гурьевской каши.

– Мыть руки и за стол! – сглотнув слюну, скомандовал адмирал и побежал к речке.

По берегу, со стороны Кезаса, шел Шалтреков с ведром в руках. За ним шаг в шаг ступали еще двое шорцев и две женщины. У меня помутилось в глазах. На такое количество гостей я никак не рассчитывал. К тому же стол был сделан только на пятерых, ну шестой в крайнем случае мог примоститься. У нас было пять искореженных мисок и пять самодельных, сделанных под руководством Игната, ложек. Приглашая Шалтрекова, я исключал из стола себя – повару даже приличнее есть в последнюю очередь. Но кого исключать теперь? Не гостей же…

Ребята смотрели на пришедших, как на привидения, и ловили мой взгляд.

Шалтреков, весь улыбающийся, в свежей рубашке и новых хлопчатобумажных брюках, поставил передо мной ведро с медом.

– Еще здрастуй! Мед бери, кушай, польза много будет… Вот гости пришел. Знакомь – вот шена моя, Рая звать… Вот ее брат Николай… Вот шена Николая, Мария звать… Вот брат Мария, Миша звать. Холостой, шена не имел, так шил. Слышать не мошет, говорить не мошет. Всех знакомь… – Шалтреков перевел дух и с улыбкой повернулся к ребятам, которые все еще не могли прийти в себя.

Я представил гостям ребят и пригласил гостей за стол. Адмирал сурово так на меня глянул, криво улыбнулся Шалтрекову и пошел к реке кидать камушки в воду. Валера, проходя мимо меня, шепнул: «Жрать хочу, понимаешь?» и уселся на бережку. Виктор Оладышкин, словно он только что славно пообедал, разлегся на траве. Игнат сел рядом с Валерой, закурил, но вскоре поднялся, порылся в своем рюкзаке и, не замечая побледневшего лица Валеры, выставил на стол фляжку:

– За встречу! За знакомство!

Я, как официант первоклассного ресторана, обслуживал гостей, краснея от беспрестанных похвал в свой адрес. Валера делал мне какие-то знаки, но мне некогда было обращать на них внимание. Я подливал, добавлял, накладывал…

Кулинары из таежных шорцев, не в обиду им сказано, самые примитивные: мясо отварят, толкунец из муки сделают, чаю напьются. С пряностями они не знакомы, уксус тоже для них проблема, томат и изюм – тем более. Они причмокивали, восторженно покачивали головами, хлопали себя по груди в области сердца, отдавая тем самым дань моему искусству, и с завидным аппетитом съели все, что я наготовил, вышли предовольные из-за стола, поклонились чуть ли не в пояс.

– Ай, спасибо! Такой раз в жизни кушал. Ай, спасибо!

Глухонемой Николай растягивал губы в улыбке и прикладывал руку к сердцу. Шалтреков подсел к ребятам и стал рассказывать про упавшего с горы мишку, оснащая рассказ новыми деталями и совершенно не замечая, что голодный Кузьма вот-вот упадет в обморок. У меня самого спазмы сжимали пустой желудок.

Частично дело можно было поправить – томат у меня еще оставался. Но возиться с хариусом было некогда, а в бумажном кулечке не осталось ни изюминки.

Я распалил костер и стал варить суп. А после супа будет чай с шалтрековским медом. В конце концов, и это не так уж плохо. Жаль только, что Виктор Оладышкин вышел из этой битвы непобежденным.

Глава одиннадцатая, в которой выплывает на свет пистолет кота Базилио

– Позагорать, что ли… – лениво сказал Кузьма, вставая и потягиваясь после завтрака. Он утверждал, что не столько пользы дает сам загар, сколько соприкосновение голого тела с матушкой-землей. Дескать, при этом человек освобождается от избытков электричества, отрицательно действующего на нервную систему.

Я поддержал Кузьму. Что греха таить – люблю поваляться на песочке. Не с утра до вечера, конечно, а часочек-два под утренним, нежарким еще солнышком, насыщенным самым настоящим ультрафиолетом, – великолепно!

А Валера загорать не любил. Он вообще никогда не открывал солнцу даже спину. Несмотря на мощное телосложение, у него была удивительно нежная и белая кожа. Он берег ее от волдырей.

Валера решил податься на ручеек, открытый на днях таймешатниками в полутора километрах от лагеря, И стал искать попутчика. Я, вспомнив происшествие на Кылзаге, отказался наотрез. Тогда Валера стал уламывать Игната. Игнат долго колебался, испытующе взглядывал на Валеру и согласился только тогда, когда Валера дал ему «железное» слово, что не будет зря шарашиться, рассказывать о своих победах на спортивных аренах, а также стрелять во что попало и куда попало.

Они взяли с собой все вооружение, боеприпасы и подались вверх по Мрассу. Дошли до ручейка, огляделись, место было нехоженое, дикое. Неширокий ручей сбегал в Мрассу, продравшись сквозь нагромождения камней, поваленные ветром деревья и сплетенные заросли тальника и кустарников.

Идти по ручью было нелегко и жутковато. Корни вывороченных деревьев с повисшими на них лохмотьями почерневшего мха походили на сказочных страшилищ. Ручей ворчал на них и тут же убегал в сторону, то пропадая в изломах русла, то вновь посверкивая чешуйчатой от ряби спиной.

Валера на всякий случай вынул из-за пояса пистолет кота Базилио.

Пистолет этот приобрел Игнат у знакомого артиста местной оперетты. Артист, член общества охотников и рыболовов, сам сделал его из обрезка ствола старой берданы и стрелял по ходу действия на сцене холостыми зарядами. Тогда еще не так строго относились к хранению огнестрельного оружия, как сейчас. Выстрелы производили впечатление. Зрители вздрагивали, партнеры падали, и, говорят, их потом приводили в чувство только при помощи нашатырного спирта.

В конце концов, партнеры взбунтовались. Они подали коллективное заявление в местком и пожарную команду. Пистолету грозила конфискация. Тут-то и подвернулся Игнат, из всех видов театрального искусства более всего обожающий оперетту, знающий всех актеров наперечет и потому получивший возможность бывать изредка за кулисами.

– А дробью из него можно?

– Да хоть чем, – невозмутимо ответствовал опереточный герой-любовник. – Я с ним запросто на медведя ходил.

– Убил?

– Не попался, к сожалению. А то бы р-раз – и в самое сердце.

Кузьма от пистолета пришел в ребячий восторг. Правда, выстрелить из него первым не решился. Игнат сослался на то, что вообще не любит стрелять, а пистолет приобрел только из любви ко всякого рода техническим новшествам. Инициативу взял на себя Валера. Он прицелился в консервную банку, поставленную на пень в десяти метрах. Игнат и Кузьма на всякий случай попрятались за толстые деревья. Виктор Оладышкин лег на землю и зажал ладонями уши.

Валера спустил курок. Выстрел был оглушительный. Дым окутал поляну. Банка из-под сгущенного молока стояла на прежнем месте, хотя патрон заряжали мелкой дробью.

– Это не оружие, – возмутился Валера. – Это пистолет кота Базилио.

Кузьма вышел из-за укрытия и весело рассмеялся.

Валера решил, однако, добиться своего. Ведь недаром он когда-то чуть-чуть не стал кандидатом в мастера по стрельбе лежа из мелкокалиберной винтовки. Он расстрелял десятка полтора патронов и выяснил, что если взять на метр ниже и на полметра влево или вправо, то одна из дробинок наверняка попадет в цель.

Так пистолет кота Базилио был принят на вооружение флота.

– Кажется, есть шанс убить медведя, – сказал Валера, тревожно вглядываясь в мрачную глухомань.

Игнат молчал. Он шел впереди, осторожно ставя ноги, потому что никакой тропы здесь не было, а в густой траве запросто можно споткнуться о камень, валежину или угодить в яму.

Чем дальше, тем мрачнее становилось вокруг. Парная духота затрудняла дыхание. Сжатая, как в компрессоре, тишина давила на плечи, останавливала кровь. И тем оглушительнее показался звук неожиданного выстрела. Он будто расколол небо, выпустив на свободу все громы и молнии.

Игнат вздрогнул, обернулся.

Из ствола пистолета кота Базилио шел сизый дымок.

– Нервишки сдали?

– Я… я нечаянно… – виновато пробормотал Валера.

– Может, обратно повернем, – Игнат, ухмыляясь, глянул на Валеру. – А то вот – посмотри…

Справа была вытоптана небольшая полянка. На ней темнела коричневая лепеха.

– Ну и что?

– А то… Хозяин шастал, как видишь. Можешь использовать свои шансы.

– Какие шансы?

– Те самые, о которых вначале говорил.

Валера смутился, перезарядил пистолет, застыл в нерешительности. Он только сейчас приметил, что трава и кустарники вокруг выглядят необычно, они словно смяты, переплетены чьей-то великаньей рукой. Нижние ветки деревьев обломлены, а на земле отчетливо видны огромные следы-вмятины с просочившейся в них водой.

– Ну и как? – спросил Игнат.

– Давай до скалы, – Валера взял пистолет на изготовку.

– Убери, в спину пальнешь.

– Что я – маленький!

До угрюмой, в крупных и глубоких расщелинах, скалы было метров семьдесят. Ручей остался где-то в стороне. Впереди – завал, который не обойдешь. Видно, прошел здесь когда-то полосой ураган, подмял под себя высокие, но слабые в корне деревья.

С полчаса ушло на преодоление этого неожиданного препятствия. Игнат взмок, проклиная в душе ту минуту, когда дал согласие на это безрассудное путешествие. Валера пыхтел, старался улыбаться, пробовал даже шутить, но шутки получались неуместные и совсем не веселые.

После завала первооткрывателям пришлось проскрестись по курумнику, перепрыгнуть через вымоину, прошлепать по мшистому хлюпающему болотцу, и тут все их старания были достойно вознаграждены.

Под скалой осколком неба голубел омут, метров двадцати в диаметре. Вода в нем была чистоты кристальной, но дно не просматривалось. Из омута вытекал ручей. В омут же никакой, даже маломальской струйки не впадало. Со всех сторон к нему сбегались узкие звериные тропы, усеянные крупными и мелкими, круглыми и продолговатыми катышками, свежими и высохшими «лепешками». Высоченные пихты, любуясь собой, гляделись в воду.

– Да-а, штукенция! – выдохнул Игнат.

Он порылся в карманах, достал моток лески, привязал к ее концу камушек, бросил в омут. Кругами пошла вода, до конца размоталась и натянулась струной леска. Дна камушек не достал, хотя лески было метров пятнадцать, не меньше.

– Вообще, если нырнуть, дно достать можно, – заявил Валера.

– Попробуй.

– Вода холодная. Был бы гусиный жир, намазаться – запросто!

Солнце зашло за вершину скалы, омут потемнел, и была в нем теперь, казалось, не вода, а солярка. Только ручей на выходе по-прежнему серебрился, высвечивая каменистое, веками промытое дно.

Позади что-то хрустнуло. Валера резко обернулся и пальнул не глядя. Со старой пихты посыпалась хвоя. И тотчас по тайге разнесся крик:

– Эй! Что делаш? Не надо стреляй. Это я, Шалтреков!

Игнат чертыхнулся и, не разбирая дороги, двинулся на крик.

Валера стоял с опущенным пистолетом и помертвевшим лицом. Ноги его приросли к земле.

Шалтреков вышел откуда-то со стороны, живой и невредимый. Он не был напуган, нет. Он неодобрительно покачал головой и, размахивая руками, старался втемяшить и Валерину голову прописные таежные истины:

– Зачем стреляй надо? Тайга нельзя зря стреляй. Зверь ходит, охотник ходит. Оба неслышно ходит. Ранишь мошно. Охотник ранишь – беда маленький, медведь ранишь – ба-алшой беда. Охотник рана заживал, медведь догонять будет, грызть-ломать будет, домой не придешь – жена, дети плакать будет. Нельзя тайге зря стреляй. Боишься – воздух стреляй, тайга не стреляй…

– Говорил я ему, олуху, – проворчал Игнат.

Шалтреков, высказавшись, отошел и приветливо, словно ничего не произошло, заулыбался.

– Это медвеший омут есть. Здесь мишка много. Туда-сюда ходит, кушат много, потом вода много пьет. Я капкан ставил. Я вчера капкан ставил шел. Матвей остановил, гости звал. Хороший обед был, правда скаши… Очень вкусный обед был. Мишка помам – еще вкусный обед сделай. Ко мне гости тогда ходи.

– Спасибо, – сказал Игнат.

Шалтреков рассмеялся:

– Все спасибо зря говори. Матвей вчера тоше спасибо зря говори. Гости придешь, мишка есть – тогда спасибо скажи.

Назад они возвращались уже не через бурелом, а по довольно ходкой тропе, на которую их вывел Шалтреков. Оконфуженный Валера за всю дорогу не произнес ни слова, а придя в лагерь, сразу же отдал пистолет кота Базилио адмиралу, сказав при этом:

– Спрячь. В тайге эта штука ни к чему.

Глава двенадцатая, в которой автор пытается рассуждать о высоких материях

И все-таки нет ничего прекраснее, чудеснее, волшебнее вечернего костра. Мы делаем его сразу после ужина, лишь только на темнеющем небосклоне зажжется первая звездочка. На горячие угли кладем два толстых сухих бревна боками друг к другу. Сверху – третье. Такой костер называется нодья. Горит он спокойно, светло и долго. Когда бревна посередке перегорят, их стоит лишь сдвинуть обгоревшими концами.

Огонь рождает причудливое радужное пламя. По холодным концам бревен ползают муравьи. Они добираются почти до самого пламени, становятся в удивлении на задние лапки, шевелят усиками и, постояв так секунду-две, в страхе поворачивают обратно, спеша рассказать в своем муравейнике о невиданном доселе ярком и горячем чудище.

Из маленького дупла-отверстия, к которому уже подбирался огонь, выглянула и тотчас скрылась небольшая ящерица. Лишь сверкнула на мгновение розово-чеканная чешуя, полыхнули страхом выпуклые глаза, острый клинок языка как бы попробовал на вкус воздух. И подумалось: возможно, коварный и злой Змей-Горыныч пришел в русскую сказку от такого же костра в ночном, под тихое ржание коней на пастьбе и от такой же ящерки, никак не думавшей, не гадавшей оказаться в пекле.

– Сжарится ведь, чертовка, – Виктор Оладышкин потянул бревно на себя, и потревоженный огонь взыграл искрами к самому небу.

Мы нашли это бревно метрах в двухстах от лагеря, тащили, бросали, а ящерка сидела в своем неприступном, как ей казалось, убежище и ни сном ни духом не ведала, что ее ожидает. И странно – камней, скал вокруг сколько угодно, а она выбрала почему-то старое дерево. А может, охотилась за каким-нибудь жучком-червячком да, напуганная нашим появлением, просто схоронилась в уютном гнездышке.

Виктор постучал легонько обухом топора по бревну. Ящерка затаилась. Жар, грохот, незнакомые голоса… Ей наверняка чудилось, что мир рушится, и вряд ли она могла подумать, что этот грозный для нее и бушующий мир борется за ее же жизнь. В конце концов, решив, видимо, – будь что будет, ящерка высунула сначала головку, тревожно на нас посмотрела и, не видя опасности, вынесла все длинное серебристое туловище и побежала на коротких ножках по бревну прямо к огню. Неужели он мог заворожить и это древнее пресмыкающееся? Виктор ловко подхватил ящерку под брюшко и отнес подальше в кусты.

– Могли бы ведь нечаянно грех на душу взять.

– А если она вредная? – сказал Кузьма.

– В природе ничего вредного нет, – сказал Игнат.

– А комары?

Кузьму они здорово сегодня покусали.

– Без комаров не было бы ни птиц, ни рыбы. Это их главная пища.

– А волки?

– Без волков вырождаются зайцы и лисы, – со знанием дела сказал Виктор Оладышкин. – Немцы уничтожили всех волков, и теперь заяц у них такая же редкость, как в Мрассу крокодил.

– А, кстати, крокодил? – тут же спросил Кузьма.

– Зазря они тоже не существовали бы. К тому же портфель из крокодиловой кожи – шик-модерн!

Кузьма сморщил лоб, перебирая в уме всех известных ему зверей и насекомых. Вспомнил, обрадовался:

– Ну, а… клоп?!

Тут и Игнат призадумался.

– Клоп… пожалуй… Хотя вполне возможно – он призван отсасывать дурную кровь.

– И прочищать таким образом мозги, – добавил Оладышкин.

– И не давать спать засоням, – сказал я.

– Я же серьезно… – надулся Кузьма.

– А почему клоп плоский? – спросил Валера.

– Старо, – отмахнулся Оладышкин. – Потому что на нем спят. Это из серии «армянского» радио.

– Вы скажите лучше, почему люди не хотят здесь жить, – сказал Игнат явно под впечатлением сегодняшнего осмотра заброшенного поселка. – Ведь все, кажется, здесь для них создано: лес, воздух, земля, травы, зверье, рыба, а вот бросают же, уходят в дым, копоть, угар…

Поселок стоял на берегу Узаса, метров триста повыше устья. Каких-то пятнадцать лет назад дымились трубы, вялилась рыба, бродили куры. У живущих здесь шорцев был свой вековечный уклад жизни, свои традиции, свои песни. И все это исчезло. Остались одни мертвые, потемневшие от времени безуходные избы. А ведь ставились они мастерски, на века, из прочнейшего листвяного дерева и кедра. Они и сейчас стояли крепко, присадисто, как борцы на зеленом ковре. Только печные трубы пообрушились, да погнили ограды из длинных осиновых жердей. И еще железо не выдержало. Входные двери едва держались на проржавевших петлях.

Я обошел первое подворье, заросшее толстой жирной крапивой, – она быстрее всех растении завоевывает пространства, оставленные человеком, – поднялся по крутым ступенькам крыльца, постучал кулаком по стене, словно спрашивал позволения войти внутрь, попробовал оторвать половицу в сенях, – куда там! В три пальца толщиной, из старого выдержанного кедра, она не подалась и на миллиметр.

– Зря стараешься, – сказал вошедший следом Игнат. – В шпунт заделаны. Шпунт – это вещь, это не гвоздями прибить. Мастера избу ставили, настоящие мастера! Ни труда, ни времени не жалели. Красивая работа. Прямо скажу – красивая.

Игнат профессионально, будто не токарем работал, а столяром-краснодеревщиком, ощупывал подоконники, трогал рамы, двери и восхищенно при этом поцокивал.

В большой комнате стояла широкая, как у Аполлона, будто одним мастером сработанная, а так оно и могло быть, – деревянная кровать. На ней лежал толстый слой пыли, в кухне от прежних хозяев остались стол, поломанная табуретка, длинная лавка вдоль стены. От треснувшей закопченной плиты еще пахло дымом. В углу за дверьми кучей лежала всякая хозяйственная утварь – берестяные туески, плошки, стеклянные банки, старая метла, ржаная керосиновая лампа…

В другие дома мы заходить не стали. Слишком уж неприятный осадок остался на душе. Так бывает всегда, когда видишь покинутые человеком жилища.

– А кому теперь хочется в глухой тайге жить? – сказал Игнату Оладышкин. – Ни дорог, ни путей… Лето – ладно. А зимой? С тоски подохнешь.

– Шалтрёков же живет, не подыхает. И пользу приносит немалую – почти тонну меду продает государству. Один – тонну! Шуточки?! И Аполлон живет…

– Аполлон не живет – наезжает.

– Но пасека-то существует…

– Годиков через пять перестанет существовать. Аполлону тоже надоест мотаться на лошади туда-сюда.

– Ну и хорошо это?

– Конечно, ничего хорошего. Тут по Мрассу тысячи пасек можно поставить, сбор ягод организовать, грибов, орехов… Но что делать?!

– Условия людям создавать надо, – глубокомысленно произнес Кузьма. – А таким, как Шалтреков и Аполлон – памятники ставить, медалями награждать. За их самоотверженность и любовь к родному краю. Так, Волнушечка?

Я утвердительно кивнул. Действительно, во всем мире люди стремятся в город. Они хотят жить в благоустроенных квартирах, ходить по асфальту, покупать красивые вещи. Вполне естественное желание. Человек ищет, где лучше. Но всегда ли получается лучше?

Валера встал, буркнул что-то вроде «спать пора» и полез укладываться в палатку. Он, – я успел это заметить, – не любил разговоров на «общие» темы и всегда первым уходил от костра. За ним вскоре начинал клевать носом Кузьма, потом лез в палатку Виктор Оладышкин. Мы с Игнатом сидели до последнего.

Горы вокруг становятся непроглядно черными. Силуэты деревьев на их вершинах кажутся вырезанными из плотной черной бумаги. Небо вызвездилось до предела. Яркой точечкой плывет среди звезд чей-то искусственный спутник земли. В иные, такие вот звездные вечера, мы насчитываем их до десятка.

Рядом с Игнатом хорошо думать. Он сосредоточенно смотрит на затухающее пламя костра, погруженный в свои, по-моему, не очень веселые мысли. Странно, но мне кажется, что я знаю его давно-давно, С самого дня рождения. И хотя он ни о чем не говорит, я будто бы слышу его голос, и то, о чем он сейчас думает, близко и мне. И я начинаю, кажется, понимать, зачем людям нужна тишина, почему влюбленные стремятся уйти в лес, в парк, на берег реки.

В покойной, обволакивающей тишине люди по-настоящему становятся самими собой, распахивают души, и каждое слово неправды звучит здесь резко, раздражающе, как фальшивая нота, взятая одним лишь музыкантом в большом оркестре. Она может зазвучать даже тогда, когда собеседники молчат. Природа как бы берет на себя ответственность за твои слова, поступки и мысли и стучит дирижерской палочкой по пюпитру, лишь только ты ударил смычком не по той струне.

– Тайна, – сказал я вслух.

– Что? – Игнат, кажется, недоволен, что нечаянно вырвавшимся словом я нарушил ход его раздумий.

– Я говорю: во всем видимом нами заключена великая тайна. В звездах, в этом вот огне, в непроглядности ночи. И все мы по сути тоже тайна. Я не знаю, о чем думает Кузьма, что снится Виктору Оладышкину, станет ли Валера мастером спорта. И это хорошо, что не знаю. Тайны будут существовать, пока существует человек.

– Странно, – Игнат посмотрел на меня так, будто я во время разговора, как фокусник или жулик, успел снять с его руки часы.

– Что – странно?

– Я думал о том же… – Игнат поднялся и, ни слова не сказав больше, пошел к палатке.

Действительно, пора спать.