Текст книги "Эсхит. Нерыцарский Роман (СИ)"

Автор книги: Олег Жабин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Гуго замолчал и начал, быстро хватая всё подряд со стола, насыщать свою утробу, он ел с такой жадностью и поглощал разные яства в таких порциях, что Этьен подумал: "Ест, словно его не кормили неделю. И как в него столько вмещается, ведь худой, как копьё?" Его окружение стояло, умилённо замерев в почтительно приниженных позах, никто из них не притрагивался к трапезе, все были увлечены потрясающим зрелищем королевского завтрака.

Наконец Его Величество наелся и, оглядевшись, приказал:

– Завтра же доставить мечи и наконечники копей и стрел в столицу. Мечи сразу же раздать моим солдатам, а наконечники – мастерам копейщикам. А сейчас по коням.

XXXV глава.

Этьен переждал, пока за поворотом не скрылся последний всадник из свиты короля Гуго X и, выйдя из-за камня и, спустившись по дороге немного ниже, направился вдоль Великан-Горы. Ему необходимо было обойти гору и добраться до её дальнего противоположного склона, там находился второй, потайной вход в пещеру, известный одному ему как Хранителю Тайны Меча. И уже где-то после полудня, дойдя до нужного места, он нашёл то, что искал: входом служил неестественно гладкий и ровный, словно обработанный умелой рукой ремесленника, небольшой круглый гранитный валун.

Этьен достал из Сумки Нестираемый Грифель и расчертил им сероватую поверхность камня на четыре равные доли, на каждую он положил по крупной белой жемчужине, и те тут же, как от незримого толчка, живо зашевелились, задвигались, заметались, но строго внутри своей четверти, не вылетая за очерченные границы. Потом жемчужины начали подпрыгивать и с увеличивающейся, с каждым прыжком, силой бить по граниту, звонко ударяя в одну точку. Твёрдая материя, не выдерживая мощи тех ударов, стала дробиться, крошиться и разваливаться и под конец превратилась в облако сизой пыли. А жемчужины, закончив работу, соединились вместе, срослись в одно целое и, тут же бесшумно взорвавшись мгновенной ярко-жёлтой вспышкой, исчезли навсегда.

На том месте, где торчал валун, образовалось не очень широкое продолговатое отверстие, через которое, если повернуться боком, вполне мог протиснуться взрослый человек. Этьен зажёг Негасимый Факел и без труда пролез сквозь узкий вход, сразу за которым начинались выбитые в скале ступени, ведшие круто вниз, они оказались ужасно скользкими, покрытые зелёной, как стоячая вода в зацветшем пруду, слизью, стекавшей по стенам. Этьен едва держался, чтобы не поехала нога, и как бы он не упал, опереться было не обо что, и он шёл, стараясь плавно, почти не отрывая стоп от ступеней, чтобы хоть как-то чувствовать их, идти дальше. А откуда-то из далёкой глубины доносилось глухо ухающее эхо ударов железа о железо, которые с каждым его шагом становясь всё ближе, превращались в сплошной нестерпимый для слуха грохот.

Наконец ступени закончились, и вместе с ними пропала слизь, идти стало проще, и Этьен, переполненный нетерпением, побежал, не замечая того, что у него находится под ногами, тем более что по не очень крутому спуску бежалось легко, почти как в детстве, когда он беззаботно носился по покатому двору родного замка. И когда нетерпеливый юноша обо что-то споткнулся и, упав, покатился вниз, словно игрушечный рыцарь, то не испугался, а скорее развеселился и, от распиравшей его радости, заорал диким голосом. И таким орущим и ошалевшим его выбросило из прохода во что-то огромное, жаркое, красновато-бурое, будто чрево кита. Этьен, ещё толком не придя в себя, так как всё куда-то плыло в его глазах, понял, что очутился в кузнице Бессмертного Кузнеца.

Оторопевший Далдаф, бросив стучать своим гигантским молотом и повернувшись спиной к наковальне, с таким непомерно наивным удивлением пялился на пришельца, словно тот выглядел как чудовищно привлекательный уродец из бродячего балагана или представлялся невероятным отвратительным исчадием вымышленного мира.

– Ты кто? – Пробасил Кузнец.

– Твой освободитель, – ответил Этьен.

– Ты видение, призрак?

– Нет, я живой, обычный человек в плоти.

– Ты выпал из горы. Камень родил тебя?

– Нет, Кузнец, меня родила мать. Просто я вошёл сюда через другой вход. Так удобнее.

– Сколько здесь провёл, никогда не слышал про второй вход.

– А зачем тебе знать, что есть другой вход, он же выход, ты же никогда отсюда не выходил? И разве не достаточно одного входа, чтобы выйти, ты ж когда-то через что-то сюда вошёл, ведь было же начало у твоего пребывания тут? А войдя раз можно так же и выйти обратно. Сколько лет ты здесь работаешь?

– Не знаю.

– Далдаф, ты вроде как бессмертен... Ты, можно сказать, вечен. Но вечна и твоя работа. Ты не устал?

– Я не понимаю, что такое "устал". – Ответил Кузнец ровным голосом.

– Как вообще ты очутился здесь, в подземелье, в глубине пещеры, как ты попал туда, откуда не можешь или не хочешь выходить?

– Когда-то я был обычным сельским кузнецом. Страшно любил свою работу, мог с утра до вечера не вылезать из кузни и стоять часами у наковальни и горна. Я не думал о девках, как остальные парни из деревни, мог обходиться без денег, о еде я вспоминал лишь тогда, когда желудку было уже невмоготу. Я любил только одну работу и полное одиночество, чтобы никто не мешал мне работать. Я впадал в страшное отчаяние, если из-за проклятой усталости не мог продолжать делать своё дело и ненавидел часы, убитые на сон. Я досадовал и доходил до крайнего неистовства, когда долго не случалось заказов. А заказы у сельского кузнеца обычно бывают по сезону, и я порой неделями сидел без настоящей работы. Как я тогда страдал, наверное, обманутый любовник не мучился так в своей неудовлетворённой страсти. И тут в нашу деревню зашёл вроде ещё не старый, очень даже в расцвете лет странник. Не знаю, сколько ему было лет, по виду он выглядел достаточно молодым и бодрым, но говорил как умудренный долгой жизнью пожилой человек, много переживший и перетерпевший на своём веку. И оказался он не простым пилигримом, а волшебником или чародеем, не знаю, как правильно сказать. А пришёл он как раз по осени, когда я сидел без дела. Проведал он о моём горе и о моём нестерпимом желании трудиться всё время, беспрерывно, без сна, отдыха и пищи. Чтобы не отвлекаться на ненужное, чтобы день и ночь стоял я у наковальни, стуча молотом, чтобы всегда были заказы, работа, дело. И чародей, усыпив меня, перенёс в эту пещеру, приковал навечно цепью к горе, сказал, пока я на цепи, я не умру и не буду знать усталости, забуду, что такое голод и жажда. То, что я как будто бы вечен, не совсем правда – я жив, пока цепь держит меня, пока стоит Великан-Гора, и умру только когда рухнет гора, а произойдёт это не менее, чем через сто тысяч лет. Так что я "почти" бессмертен... Все годы, а может и столетия, что я провёл в пещере я ни разу не спал, ничего не ел, не пил, я, как я понял из того, что мне говорил странник, нахожусь как бы вне времени: для всех оно идёт, а для меня времени не существует. Или я не существую для времени... Всё эти годы я орудовал молотом, раздувал мехи, плавил железо, закалял сталь, словом, работал, и так обрёл покой и удовлетворение. Делал я в основном орудия труда: сохи, плуги, косы, серпы, лопаты – раньше их очень много требовалось. После, как что-то изменилось в людях, стали больше заказывать оружия, скоро я начал изготовлять лишь одно оружие: мечи, секиры, наконечники копей, рыцарские доспехи. А орудия труда вообще стали никому не нужны. Почему, не понимаю... То, что я произвожу своими руками близко к совершенству, произведения моего ремесленного искусства неповторимы, такое могу делать только я один. Я кричу от радости и захожусь в восторге, когда держу в руках своё новое творение. И я ещё не насытился работой: каждый новый выкованный меч, что первенец для молодого отца.

– Кузнец, – сказал Этьен, – твои оружейные шедевры, твои чудесные клинки несут смерть и страдание. Король Гуго X, для которого ты куёшь мечи, готов залить кровью весь мир. Он пока разорил и разгромил только одно небольшое королевство. Он не просто покорил его, а именно уничтожил – уничтожил всех его жителей: воинов, землепашцев, ремесленников, мужчин, женщин, детей, правителя и его подданных. Гуго не достаточно разбить вражеское войско, ему сладостно вырезать всех, кто стоял против него. Кто не с ним, тот, по его понятию, должен быть убит. Он не воин, он – палач. Далдаф, ты творец смерти, бессмысленной и напрасной смерти. С твоих пальцев стекает кровь младенцев, твоя наковальня стоит на человеческих костях, в твоих глазах отражение адского огня, твою душу обволокли трупные черви, твоё блаженство – боль и несчастие невинных и беззащитных.

– Замолчи! – Закричал Кузнец, – я делал оружие не для войны, а для удовольствия. Меня убедили, что оно используется на рыцарских турнирах, и больше нигде.

– Сколько мечей ты изготовил?

– Тридцать пять тысяч лежат готовые, завтра должны их все забрать.

– И неужели ты думаешь, что такое количество нужно только для использования на рыцарских турнирах. Не бывает турниров, где одновременно участвуют тридцать пять тысяч рыцарей. Столько оружия, причём сразу, необходимо, чтобы вооружить целую армию.

– Я не обязан об этом думать. Моё дело – делать то, что должен делать. Страсть к работе меня не покидает. И я не тупо произвожу одно и то же, но я творю. Я, если хочешь, не просто ремесленник, я – художник. Моё последнее творение меч...

– Перерубающий камень с бычью голову, – с раздражением перебил его Этьен, – Кузнец, ты обязан бросить всё и уйти отсюда навсегда.

– Незнакомец, ты же знаешь, я навеки прикован. Цепь не перерубить никаким мечом, даже моим самым лучшим. Правда, помниться, старик говорил про какой-то легендарный Меч Победы. Но где тот Меч?

Этьен, молча, достал из Сумки Кристалл горного хрусталя и положил его на наковальню и произнёс:

– Бери свой молот, Кузнец и бей сюда, бей по Кристаллу. И станешь свободным.

– Свободным, – упавшим голосом повторил Далдаф, – нужна ли она свобода. И где она свобода? Может здесь, прикованный и погребённый я свободнее, чем, если бы жил там, на земле среди людей? Несвобода она же не снаружи, она внутри человека, и сейчас я ощущаю столько свободы во всём своём существе, сколько нет, наверное, и в тысячи вольных бродяг.

– Нет, ремесленник, после того, что я тебе сейчас сказал, ты никогда уже не будешь истинно свободным. Делая очередной меч или наконечник копья, ты будешь помнить, что их жертвой могут стать дети, женщины, старики. Нет больше для тебя свободы – ни внешне, ни изнутри.

– Но смысл моей жизни в работе, я без неё погибну...

– Работы тебе хватит и среди людей: вещи, пригодные к труду нужны вечно.

– Господин рыцарь,? ты сейчас сделал меня самым несчастным человеком на свете. Я вынужден выбирать между двух зол: я не могу тут оставаться и до смерти не хочу выходить отсюда.

– Забудь, кузнец, о себе: твоя личная воля отныне поглощена всеобщей волей. Теперь твоё ничтожное Я принадлежит всем: будущее мира в твоих сильных руках. Бей, и довольно разговоров.

Кузнец повиновался, он ухватился обеим руками за свой гигантский молот и, размахнувшись так, словно делал это в последний раз, опустил его на Кристалл. Раздался сухой треск, и над наковальней вспыхнуло переливающееся облако разноцветной пыли. Едва оно опало, как на чёрной поверхности огромной, как поле для игры в шары, наковальни остался лежать весь усыпанный радужными частицами Великий Меч Победы величиной с женскую ладонь.

– Это что? – Спросил Кузнец.

– Тот самый легендарный Меч Победы.

Далдаф ухмыльнулся и неодобрительно зыркнул на Этьена. Рыцарь же взял Меч двумя пальцами, стряхнул с него блёстки пыли и коснулся его тончайшим остриём цепи, державшей Бессмертного Кузнеца, и цепь, будто бы ожив, зашевелилась, как-то неловко звякнула и слетела с ноги пленника горы, оставшись валяться ненужной мёртвой змеёй на грязном полу. Кузнец с откровенно детским ужасом в расширенных зрачках глядел на происходящее, когда он окончательно понял, что теперь не прикован и свободен, то с каким-то животным стоном, идущим с самых низов утробы, повалился на колени и зарыдал так искренне, словно рядом стояла его родная мать, и только она одна могла прочувствовать всю глубину его горя.

– Перестань, будь мужчиной, – сказал Этьен и, достав Талисман в виде змеи, вставил Меч между изгибами её тела, – где тот меч, что ты закончил последним? Мой сломался и мне нужен новый.

– Вот он, – пробормотал Кузнец, – бери его, рыцарь, он по праву теперь твой. Моё самое лучшее творение. Где бы взять камень, чтобы показать, как он может рубить. Да я их все уже поколол. Наковальня! Руби её, она всё равно уже бесполезна.

Этьен, не колеблясь, размахнулся и с плеча ударил по холодному железу, и закалённое лезвие прошло сквозь него до самого основания, словно наковальня была сделана из бумаги, и две тяжёлые половинки упали в разные стороны, гулко стукнувшись об пол.

– Вот и всё, – тихо вздохнул Далдаф.

– Нет, Кузнец, ещё не всё, –сказал Этьен, – ты забыл про тридцать пять тысяч мечей, их надо уничтожить.

– Это не сложно. Вон там, у той дальней боковой стены есть проход, куда никто не заходит, ведь он заканчивается обрывом, и где-то далеко внизу, неизвестно на какой глубине слышен шум воды – подземная горная река. Вот туда и можно всё сбросить. Тут у меня не только мечи, но ещё и наконечники, топоры, щиты – всё пойдёт в бездну. Весь мой труд. Трудился и жил я, выходит, напрасно.

– Нет, Далдаф, не напрасно. Кто, кроме тебя освободил бы Меч Победы. Впрочем, довольно медлить: действуй. Где всё сложено?

– А всё здесь, – сказал Кузнец и сорвал высокий полог из оленьих шкур.

Открылся уходящий вглубь пещеры длинный тоннель – он, был весь заставлен деревянными подставками с торчащими из них рукоятками готовых мечей, которые словно бы ждали, когда воины придут и заберут их, чтобы сразу броситься в битву. Далдаф начал грубо, словно сорняки в поле, по одному выдёргивать мечи из подставок и, набрав их с десяток в большие, как лапы дракона, руки, уносить в дальний проход, ему приходилось каждый раз пересекать кузницу от края до края, но он с лёгкостью бегал туда и обратно, таская свой груз. Его лицо в тот момент казалось беспредельно печальным, такое бывает у того, кто навсегда покидает родной дом, но пройдя треть тоннеля, Кузнец как-то разом остервенел и разозлился, теперь, казалось, попади кто-нибудь под руку, убьёт, не размышляя, а под конец он вдруг успокоился, и выражение лица стало отрешённым и отсутствующим...

– Странно, я устал, – удивлённо сказал Далдаф, – я никогда не уставал. Всё понятно: сейчас я смертный, а значит, как любой смертный должен уставать, а так же спать, мёрзнуть, страдать от жары, болеть, испытывать голод, стареть и, может быть, даже любить. Всё правильно...

– Идём отсюда, ремесленник, – бодро сказал Этьен, – дел здесь больше нет.

Кузнец повернулся к выходу, но рыцарь предостерёг его:

– Нет не туда, там стража, там не выйти просто так. Идём через второй выход.

Он взял Факел и, запалив его, пошёл, не оглядываясь, к проходу, сквозь который попал внутрь пещеры, а заскучавший Далдаф поднял свой молот – единственное, что он пожелал забрать с собой – положил его на плечо и покорно побрёл следом.

Подниматься вверх оказалось проще: зелёная слизь высохла, и ступеньки покрылись плотной коркой, ноги больше не скользили. Этьен шёл быстро и слышал, как за его спиной сильно, будто молотом по наковальне, стучит толстыми подошвами железных башмаков Кузнец, стараясь не отстать, и он громко и сипло дышал, словно перегруженный конь-тяжеловоз.

Как только они выбрались из пещеры, поднялась любопытная луна, и воцарилась полночь.

– Надо как-то запереть эту дыру, чтобы туда никто больше не влез, – сказал Этьен, – найди камень помассивней и заложи её.

Далдаф повиновался, он отыскал среди камней, кругом лежавших россыпью, огромный отколовшийся осколок скалы, волоком перетащил его к дыре и, при помощи молота, плотно, словно пробку в дубовую бочку, забил им выход.

– Прощай, рыцарь, – сказал Кузнец, закончив дело, – пойду в те края, где родился. Не знаю, правда, для чего, кто там ждёт меня... Я же даже не знаю, сколько лет прошло, как я исчез оттуда – может всего три года, а может и все триста лет. Но всё равно пойду, больше некуда...

– Прощай, Мастер, – сдержанно сказал Этьен, – удачи тебе.

– Спасибо, – ответил Кузнец и зашагал вниз прямо по камням. И скоро его чёрный силуэт растворился в прозрачной темноте ночи.

XXXVI глава.

...Этьен не поехал обратно той же дорогой: ему говорили, что существует более короткий путь – через владения короля Бальбо II, прославившийся тем, что всякий проезжающий по его землям воин обязан был сразиться с тремя самыми лучшими рыцарями королевства. Незадачливого побеждённого, как правило, не убивали, а держали в качестве заложника, в ожидании, пока родственники не заплатят богатый выкуп. Король и его вассалы весьма наживались на этом, так как всегда находилось достаточно охотников испытать своё рыцарское умение и поиграть в чёт-нечет с судьбой. И за 12 лет, что действовало такое правило, лишь троим выдающимся воином удалось одолеть всех трёх королевских бойцов – первым победителем был Фламм Рыцарь Башни, вторым – Трофинт Рыцарь Белого Вепря, третьим – Кулквид Рыцарь Насмешки.

Этьен, не колеблясь, въехал во владения Бальбо II – если бы он обогнул королевство стороной, то потерял бы девять дней. О поединках он не думал – он думал совсем о другом.

Дорога, прежде шедшая по уклон, стала ровной, и рыцарский конь скакал по ней резво и без заминок. Скоро дорога побежала мимо березняка, где деревья казались выстроившейся на королевский парад армией кнехтов в белых плащах, и выросший прямо посреди пути всадник в розовом плаще показался тут вполне к месту – он стал поперёк, выставив копьё и мешая проехать Этьену. На гербе всадника краснела когтистая тигриная лапа, держащая серебряный топор.

– Уважаемый, – закричал неизвестный, – я Донги Рыцарь Тигра! Будьте любезны, назовите ваше имя и примите бой!

Отвергнутый Рыцарь ничего не ответил: он молча опустил своё копьё – у него просто не оставалось времени на бессмысленные церемонии – и ринулся на дерзкого противника, и едва тот успел разогнаться, как получил страшнейший удар в центр щита. Толстый щит выдержал, не раскололся, но не выдержал всадник: одним махом, будто выброшенный из метательной машины, он вылетел из седла и, с раздражением отшвырнув копьё, словно оно было во всём виновато, повалился навзничь на землю, широко раскинув руки, будто ждал в объятия того, кто сейчас упадёт к нему с неба. Рыцарь Тигра так и остался лежать, когда равнодушный Этьен проскакал мимо, не удосуживаясь полюбопытствовать о состоянии поверженного, а услышав за спиной далёкое: "Незнакомец, назови хотя бы своё имя...", то был уверен, что обращаются не к нему.

...К полудню он достиг короткого по протяжённости, но весьма широко раздвинутого в стороны каменного моста, возведённого над быстротекущей, буйной рекой, вода в ней клокотала и бурлила, как в большом закопчённом разбойничьем котле, подвешенным над сильным огнём. С той стороны моста, в самом его начале, напоминая гриб подберёзовик из-за странного удлинённо-шишковатого шлема, как-то вполне естественно возник всадник, застывший, словно восковая фигура, он крепко сидел на невысоком, но мощном коне, и, казалось, никакая сила не вышибет такого из седла. На его чёрном, как кожа тропического дикаря, щите пестрело изображение павлина с раскрытым хвостом.

– Эй, – заорал всадник, перекрикивая громовым голосом шум воды, – я Горди Оик Рыцарь Павлина. Ещё никто не проезжал по этому мосту, не сразившись со мной. 200 человек за 15 лет сокрушил я своим копьём, правда были ещё те трое, что оказались сильнее и удачливей... Но они проезжали здесь так давно, что я о них почти не помню, даже подозреваю, не выдумал ли я их со скуки. А скуки здесь хватает: тот первый, что на дороге, мало кого оставляет мне. Но сегодня великий день: появился, наконец, соперник – единственный за последние три года. Так что, незнакомый паладин, назовитесь и в бой. Вам уготована честь стать двести первым. Счастливое число, между прочим!

Отвергнутый Рыцарь, выкрикнув своё прозвище, дёрнул повод и пустил коня на врага, и через 2 секунды они сошлись прямо посреди моста. Раскатистый грохот от ударов стальных наконечников копий об обитых железом щиты перекрыл голос разъярённой реки, а каменный мост страшно затрясся, точно слабые деревянные мостки, когда Рыцарь Павлина повалился на него, будто кусок скалы, оторвавшийся от горы, поверженный вместе с лошадью: налетевший Этьен, своим непреодолимым натиском, словно бы сковырнул его как застарелый нарост на коре тысячелетнего дуба.

– Ты победил, счастливчик, – прорычал Рыцарь Павлина, который сразу же, легко отпружинив от холодных камней, вскочил на ноги, он не выглядел каким-то обескураженным и раздосадованным, – но зато ты развлёк меня и отогнал на время мою лучшую подругу госпожу скуку. Что ж, тебя ждёт третий, если он, конечно, уже не подох там от тоски в своём тоннеле.

...Когда блёклое солнце нижним краем чуток коснулось ободка горизонта, дорога, изредка прихотливо изгибаясь, вывела Этьена к невысокой горе с пробитым сквозь неё тоннелем. Он заехал внутрь, и ему стало несколько жутковато: всё – неровный пол, шероховатые стены, сводчатый потолок отливали тёмно-багряным отсветом, и невозможно было понять, то ли это естественный цвет, то ли всё это получилось благодаря свету многочисленных факелов, торчавших исполинскими иглами по всей продолжительности тоннеля. Их дрожащее, неуверенное горение давало мерцающий свет, контуры предметов едва улавливались, всё виделось неясным, призрачным, и возникший впереди силуэт высокого худого всадника на длинноногом коне, выглядел непрорисованным, нечётким, почти бесплотным. А стоило ему выступить из тени, как можно было рассмотреть долгое, опустошённое лицо с глубоко провалившимися глазами, обрамлёнными тёмными кругами. "Такого строгого и осмысленного выражения во взгляде не бывает у живого человека, – подумал Этьен, – как на старинной картине. Ощущение, что этот человек знает то, чего нельзя знать, и никто, кроме его одного этого не знает." Этьен придержал коня: впервые за все месяцы странствий у него не возникло решительного намерения тут же пойти в атаку на неприятеля, этот странный рыцарь не мог восприниматься как воин, он скорее походил на забытого всем миром отшельника или на обычного, может быть ещё не старого, но до последнего предела усталого от однозначного восприятия хода времени человека. С ним хотелось не биться в кровавом бою, а просто поговорить.

Но долговязый рыцарь в полном молчании надел на голову шлем, едва не чиркнув навершием шишака потолка, собрал как бы распадавшееся на отдельные части в одно целое лицо, из-за чего сразу же посуровел и ожесточился и произнёс не громким, но крайне уверенным голосом:

– Ожидание как вид существования личности изменяет её либо до полного низведения в ничто, либо наоборот, возвышает до высоких откровений и глубоких прозрений. Если ожидающий беспрерывно от начала до возможного конца проживает своё ожидание, он опускается до полного ничтожения. Но когда он беспрерывно осмысливает ожидание, он прорывается к высотам познания и духа. Я сейчас в месте, где должен быть только я, и я готов к тому, чтобы исполнилось и свершилось то, что предопределено мне одному. А значит, я не ничтожество, я разумный и умелый рыцарь, вышедший на поединок. Я – Ллойд Ютингер Рыцарь Тени, прежде я считался самым искусным воином королевства. Если, настоящее равнозначно прошлому, то я и теперь первый в рыцарском искусстве. Но за последние шесть лет здесь никто не появлялся, и доказывать, что я лучший мне не приходилось. Но ожидание не пропитало меня своей горькой водой, я старался держаться отстранённо от него, и пробовать его воду изредка и маленькими глотками. Поэтому, я всегда пребываю в полном рыцарском облачении и при оружии. Благородный рыцарь, как ваше имя? И давайте не будем медлить и приступим к действу.

Отвергнутый Рыцарь как-то немного неуверенно выкрикнул своё имя и пошёл на противника. То ли он не разогнался достаточно быстро, то ли копьё Рыцаря Тени из его длинных рук врезалось в щит Этьена на мгновение раньше, но его удар по щиту Ллойда получился не достаточно мощным, чтобы выбить того из седла – оба всадника в момент соприкосновения мгновенно остановились и застыли, словно заворожённые друг другом, и только когда нетерпеливые кони, фыркая, попятились назад, рыцари опомнились.

Разворачиваться на несколько напуганных, и от этого плохо управляемых конях в узком тоннеле оказалось совершенно неудобно, и всадники сошли на землю, отставив длинные копья и вынув из ножен мечи. И грянула сталь об сталь, со звоном россыпью полетели обжигающе-ледяные искры – соперники попались одинаково умелые и сильные. Но Этьену было совсем не с руки биться с таким удивительно высоким, как корабельная сосна, противником, который, наносил удары не прямо, а (иначе он просто не мог) сверху, и те удары были настолько непреодолимо мощны, что если бы не неповторимый меч Далдафа, то Этьен давно бы лишился оружия, а может быть и жизни. Он быстро понял, что если только обороняться и всё время отбиваться, то ему никогда не одолеть Рыцаря Тени, и пока тот в очередной раз замахивался и опускал меч вниз, Отвергнутый Рыцарь, слегка присев, нырнул вперёд в неширокий промежуток между стеной и левым бедром Ллойда, отчего тот, разрезав плотное марево пустоты, ударил клинком по земле. А Этьен, поймав момент, стремительно выпрямился и, как-то неловко и коряво, из-за нелепой позы и стеснённого положения, рубанул по шлему неприятеля, но лезвие меча, пойдя не по его середине, а по боковой поверхности, соскользнуло вниз и распороло щёку и, чиркнув по серебристому наплечнику, повисло в воздухе – на самом его острие осталась алеть, отражая пляшущий свет факелов, свежая кровь. Удар, может быть, получился не сильным, но оказался неожиданным для Ллойда, он отступил на два шага назад и, не удержав равновесия, завалился на спину, но не упал, а лишь сел, прислонившись к стене – на левой половине его лица, словно метка, зиял багровый рубец, с бьющим из него кровавым потоком, заливавшим чёрные доспехи.

Этьен, быстро спрятав меч, подбежал к упавшему противнику, снял с него шлем, достал флягу с водой и обмыл изувеченное лицо – кровь уже не текла, будто вино из опрокинутой бутылки, а тихонько сочилась, как сок из под повреждённой коры дерева. Потом Этьен особой густой мазью для ран, сделанной из корноубского воска, тщательно замазал порез, закрыв его для кровотечения.

Раненый грустно улыбнулся и сказал бесцветным голосом:

– Чудной рыцарь, зачем ты возишься со мной, точно с самым близким родственником, если бы я победил, я не делал бы ничего похожего, я без тени сомнения взял бы тебя в плен.

– А может, Рыцарь Тени, я как раз беру тебя в плен.

– И что, надеешься получить выкуп за меня у нашего короля?

– Конечно. Только не у короля, а у тебя самого, Ллойд Ютингер.

– У меня?! Но всё моё богатство есть моя жизнь. Ничего больше я не смогу тебе отдать.

– Твоя жизнь пусть принадлежит тебе. Но хочу, чтобы дал слово – слово рыцаря. Хочу, чтобы ты исполнил мою волю.

– Изволь. Если это в моих силах, и даже не в моих силах, предприму всё, чтобы твоя воля превратилась в мою волю.

–Господин Ллойд, я требую по праву победителя в равном рыцарском поединке, чтобы вы тот час отправились в маркизат Ротанги и, посетив там хозяйку одноимённого замка маркизу Изабель Ротанги, заявили бы ей, что она самая прекрасная дама на свете и Отвергнутый Рыцарь служит ей и всячески прославляет её имя. Возможно, очень скоро, он вернётся назад.

– Отвергнутый Рыцарь, я как послушный слуга с величайшим прилежанием и наивысшим удовольствием исполню ваше требование. Тем более что сие обстоятельство освобождает меня от обязательства дальше пребывать здесь в качестве вечного стража. Так что по коням и вперёд.

Они вместе, один за другим, словно воины одного отряда, выехали из тесного тоннеля: первым Этьен, и следом – Ллойд Ютингер. Когда надо было разъезжаться каждому в свою сторону, они задержались на минуту.

– Исполню долг побеждённого, – сказал Рыцарь Тени, – и пойду странствовать. Настоящий рыцарь либо воин, либо странник, или то и другое одновременно. Хотя у меня нет желания с кем-то ссориться неизвестно из-за чего, а потом проливать напрасно кровь, если с кем воевать, так с каким-нибудь ужасным чудовищем, безжалостным драконом или, на худой случай, с буйным зверем. Я слышал, что где-то очень далеко на юге, где властвует нечеловеческая жара, живёт гигантский и свирепый змей, убивающий всё живое своим огненным дыханием. Вот бы его, ужасного, победить, тогда и дело доброе сделаю, и славу себе снискаю.

– Ну, в таком случае, удачи тебе, – сказал весело Этьен.

XXXVII глава.

Дней через десять он уже въезжал в графство Челфей, прежде бывшего сюзеренетом баронов Эсхитов, но сейчас законный господин подвергся изгнанию своим же вассалом, а графские владения были незаконно присоединены к землям барона. Всего за треть дня, двигаясь вдогонку заходящему солнцу, Этьен пересёк графство и где-то ближе к полуночи он уже стоял у запертых ворот передней караульной заставы замка Эсхит. С той стороны не доносилось ни шороха, ни возгласа, ни даже обычного для таких мест смеха, и вообще не доносилось никаких звуков: ни изнутри, ни снаружи, висела невозможная тишина, казалось, что, если забыться и замереть хотя бы на две минуты, то можно услышать едва уловимое шуршание падающих с неба звёзд.

Он постучал в ворота, приоткрылась небольшая калитка, и из неё, как новорождённое насекомое из кокона, выпростал своё громоздкое туловище полусонный начальник ночной стражи. Этьен просто показал ему баронский знак, и вялый в движениях, с обвисшим мужицким лицом кнехт мгновенно, проснулся, взбодрился, подобрал мятые брыла и растянул толстые губы в добродушную улыбку.

– Добро пожаловать, – пропел он, открывая одну из створок ворот, – таких гостей мы ждём всегда.

Он побежал вперёд к подъёмному мосту и, остановившись у края рва, заорал, едва не порвав глотку:

– Эй, вы там, у подъёмника, опускайте мост, тут важный человек прибыл!

– Все кто надо, давно в замке, – ответили с той стороны, – и никого больше здесь не ждут...

Провожатый Этьена побелел от злобного негодования и, топнув слоновьей ногой, заорал ещё неистовей:

– Тут красный баронский знак у человека, опускай живей свою гнилую рухлядь!