Текст книги "Эсхит. Нерыцарский Роман (СИ)"

Автор книги: Олег Жабин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Отвергнутый Рыцарь, переполненный мнительной досадой и гневливым нетерпением, поскакал вдоль берега вверх по течению, в надежде кого-нибудь встретить и спросить о переправе. И когда миновал ленивый полдень, путник наконец набрёл на привязанную к прибрежному валуну довольно вместительную лодку с мощными вёслами, поднятыми над водой и короткой мачтой, с опущенным, как знамя в походе, парусом. В ней свободно уместились бы он, спешившись, и его конь – дно в посудине было достаточно широким и ровным. Возле лодки, на жёлтом круглом камне спиной к Этьену сидело какое-то скукожившееся, съёжившееся существо, похожее то ли на кучу старой ношенной одежды, то ли на ребёнка, обмотанного кое-как разным тряпьём, то ли на соломенное чучело, попавшее по ошибке не в огород, а на берег реки. Существо, заслышав топот копыт, повернулось к всаднику, и тот увидел, что это была древняя, сгорбленная старуха, с таким невероятно сморщенным лицом, казалось, будто бы взяли побуревшую кожу, долго и сильно нарочно её растягивали, а потом всё собрали в один комок и бросили как попало, поэтому кожи стало так бесконечно много, что она, чтобы не обвиснуть, сложились на небольшом, старушечьем лице тысячами мелких складок, наползавших одна на другую. Но глаза у сильно пожилой женщины в узких щёлочках блестели неожиданно ярким светом, и она, не мигая и не отрываясь, смотрела ими на путника и молчала.

– Послушай, старая, где хозяин лодки? – Спросил Этьен, не скрывая нетерпения.

– Я хозяйка, – ответила та звонким и чистым голосом, – а что, нужно переправиться, юный красавчик?

После последних слов старухи, лицо Этьен запылало алым цветом, и он закричал, стараясь придать больше мужественности и жёсткости голосу:

– Если ты, старая выдра, назовёшь меня так ещё раз, клянусь, проткну тебя копьём.

– С каких это пор благородные рыцари стали воевать с простыми старушками? Не обижайся, пылкий юноша, ведь молодость не порок...

– Довольно никчёмных разговоров, – перебил её Этьен, – где человек, который умеет управляться с лодкой, кто перевезёт меня через реку?

– Я повезу, – бодро сказала старуха, – я не хуже иного мужика разберусь с парусом и рулём. И никто, кроме меня по всему берегу, не переправит тебя, я тут единственная, кто возит через эту реку. Поверь, нет никого, кто смог бы войти в лодку и повести её, ведь здесь не умение необходимо, а нечто другое, что знаю только я. Но при одном маленьком условии, господин рыцарь, надо заплатить...

– Я готов, – вскричал Этьен, – дам столько, сколько попросишь. Отдам все деньги, всё золото, что у меня есть

– Ты не дослушал, – сказала хозяйка лодки каким-то масленым голоском, – золота, денег, вообще ничего подобного не нужно. Зачем все эти богатства, если ты стара и безобразна, если все к тебе относятся с неприкрытым отвращением или с брезгливой жалостью, если уже никогда не будет ни любви, ни страсти, ни настоящей жизни. А хочется хоть на мгновение почувствовать себя снова юной, беззаботной, счастливой.

– Так чего же ты ждёшь от меня, – раздражённо спросил Этьен, – чтобы я вернул тебе молодость?

– Нет, добрый юноша, разве это возможно? Я прошу лишь о незначительной малости, о крошечном пустяке, тебе ничего не стоит его подарить мне. Просто поцелуй меня, так... слегка, не всерьёз, в щёчку, чуть-чуть прикоснувшись. Какой тебе убыток? А мне приятно, а ты сразу забудешь об этом навсегда.

– Отвратительная, старая поганка, – заорал добрый юноша, – хочешь, чтобы я сделал то, о чём потом жалел бы всю жизнь? Да будь ты даже молодой и красивой, я и то никогда бы не подумал тебя целовать! Я верен одной единственной любимой, остальных женщин для меня нет. А ты вообще дряхлая, безобразная, мерзкая, а требуешь того, о чём не имеешь права ни просить, ни даже мечтать! Легче броситься в реку и утонуть, нежели коснуться тебя. Только одним мечом можно притронуться к твоему провонявшему тлением телу...

Этьен достал меч и опустил его на голову затрясшейся, словно её облили ледяной водой на морозе, старухе. Сверкнувший клинок, без помех, словно там зияла пустота, прошёл сквозь всё тело и со звоном ударился о камень. То, что казалось старухой, подпрыгнуло и, взмыв вверх, превратилось в пёструю, несуразную птицу, с вороней головой, с разноцветным фазаньим туловищем, с белыми когтистыми лапами полярной совы. Птица загоготала, заухала, завопила и закаркала, взлетев над лодкой выше мачты, плюнула в неё каким-то ярко-красным сгустком – лодка вспыхнула белым жарким пламенем и через минуту сгорела вся, не оставив даже пепла. А диковинная, птица, сделав круг над рекой, перевернулась в воздухе и ринулась головой вниз, где, невидимой стрелой нырнув с коротким всплеском в воду, она вмиг исчезла.

XXXI глава.

– Эй, вояка! – Услышал Этьен насмешливый голос за спиной. – Справился со старухой? Теперь попробуй одолеть рыцаря.

Этьен повернулся: всадник в зелёном плаще и с изумрудным султаном на шлеме, сидевший на лошади, покрытой попоной цвета весенней листвы, весело глазел на него.

– Ты кто? – Спросил Этьен. – Хочешь узнать горький вкус поражения? Я к твоим услугам.

– Я – Корминг Фрой Рыцарь Золотого Дракона, и ещё меня называют Зелёным Рыцарем – ответил его противник и указал на свой щит, где на зелёном, как майский луг, поле красовалось изображение золотого дракона, изрыгавшего малиновое пламя – клянусь: сейчас ты будешь убит. И не надейся на пощаду.

Этьен быстро сел на коня и, назвав своё рыцарское прозвище, отъехал на сто положенных шагов от места боя. Развернувшись, он наставил копьё и, словно поток камней, падающих с крутой горы, ринулся на вперёд на врага, двигавшегося навстречу с не меньшей решимостью. Когда они съехались, раздался грохот, подобный тому, как если бы одновременно рухнули сразу 12 крепостных башен: соперники в одно мгновение, притянутые непреодолимой силой взаимной ненависти, грянули о щиты друг друга, и щит Отвергнутого Рыцаря, расколовшись, точно хрупкая скорлупка перепелиного яйца, разлетелся на куски, но жизнь воину он спас. Видя это, Корминг Фрой кинул на речной песок свой Зелёный Щит и, с весёлым блеском в глазах, дал понять неприятелю, что готов биться так, без защиты, надеясь только на толстые латы и на свою силу.

Разъехавшись вторично, противники с удесятерённой яростью бросились в схватку по-новому – теперь вся мощь нечеловеческих ударов пришлась на незащищённые щитами доспехи: всадники, откинувшись далеко назад в сёдлах, смогли усидеть и не упасть на землю. Копьё Рыцаря Золотого Дракона с сочным треском сломалось, разлетевшись щепками, будто брызгами. Этьен, сжав до боли зубы, тут же отбросил своё Чёрное Копьё.

Они сошли с коней и обнажили мечи: красные струи огня, подобно раскалённому металлу, пролившемуся мимо формы в дрогнувших руках подмастерья кузнеца, разлетались во все стороны, когда клинок сталкивался с клинком. Силой и мощью первый боец оказался достойным второго, впрочем, никто из них не выглядел вторым – оба могли считаться первым. Уже разъярённый до высшего предела, Отвергнутый Рыцарь рубил так, словно бился не с обычным человеком, но с выходцем из иного мира, применяющий не привычные человеческие приёмы ведения поединка, а какие-то другие, колдовские, нарушающие естественный порядок движений и правильную последовательность действий. Этьен в горячке боя ни о чём постороннем не думал, но успел заметить, что время для них обоих текло одинаково, и у него нет его всегдашнего преимущества, его особого ускоренного движения времени. Но это никак не обескураживало рыцаря, а наоборот, увеличивало боевую ярость и решимость, и он, с каждым последующим ударом бил всё сильнее и точнее. Наконец он опустил свой меч на поднятый над головой вражеский меч с такой мощью, что клинок Зелёного Рыцаря переломился пополам, а на клинке Этьена появилась глубокая в половину ширины лезвия зазубрина, делающая его непригодным к бою, сразу было ясно, что следующего удара оно не выдержит и расколется.

Они тут же отшвырнули ставшие бесполезными мечи и взялись за палицы. Рыцарь Дракона как будто обрадовался этому, он даже хохотнул немного, но моментально став снова серьёзным, со смертельной ненавистью во взгляде – такая возникает тогда, когда выбора уже нет и отступить невозможно: в любом случае единственный исход смерть – набросился на врага и, размахнувшись так, словно нацелился сбить ближайшую звезду, с оглушительным рёвом обрушил палицу на голову Этьена. Но тот оказался на треть мгновения расторопнее и ловким тигриным движением увернулся от шара со свистом рвавшего плотный воздух с торчащими из него шипами, которые хоть и задели плотно сидевший наплечник на левом предплечье Отвергнутого Рыцаря, но всего лишь поцарапали стальные накладки, даже их не помяв. Воспользовавшись тем, что противник на секунду очутился в позе кающегося, Этьен нанёс ему сбоку удар в шею, получившейся, правда, не очень сильным из-за неудобной положения правой руки, но его хватило, чтобы Рыцарь Дракона упал ничком на землю.

Этьен схватил его за плечи и грубо повернул лицом к себе, на котором проступала усталая и в то же время блаженная улыбка; приподнявшись на локте, поверженный негромко сказал:

– Странник, я в твоей власти, убей меня или помилуй, я за всё буду благодарен.

– Нет, я не стану тебя убивать, – сказал Этьен, уже отходя от угара боя, – ты признал своё поражение, что достаточно.

Поверженный сел, его покачивало, держался он с трудом, но было заметно, как он рад – рад своему поражению.

– Я свободен, – сказал он, – ты освободил меня. Я самый по-дурацки счастливый человек. Теперь ты мне как родной брат, жаль, ты не старше меня, я бы назвал тебя отцом. Я сегодня опять родился, я снова тот, кто я был, и кто я есть на самом деле и кем, несомненно, останусь всегда.

– Я всего лишь победил тебя в поединке. Обычное дело. А убивать, тем более такого достойнейшего соперника не сделало бы мне чести...

– Нет, Отвергнутый Рыцарь, я не о том. Позволь, я поведаю свою историю, тогда всё будет ясно.

– Извини, дорогой друг, я обязан спешить. Мне ещё необходимо как-то переправиться через эту проклятую реку. Не могу задержаться ни на минуту.

Рыцарь Золотого Дракона, уже совсем придя в себя, легко вскочил на ноги и добродушно рассмеявшись, заявил:

– Прекрасно! Переплывём реку вместе, мне тоже надо на тот берег, лодку без меня всё равно не найти, а пока будем плыть, я и расскажу о том, что со мной приключилось.

Он извлёк из седельной сумки небольшую пузатую бутылку тёмного стекла и пепельно-серую гнилушку, которую тут же швырнул в воду, вернее, в то место, где край волны соприкасался с жёлтым песком берега, потом, откупорив бутылку, Корминг вылил из неё густую вонючую жидкость прямо на гнилушку. Та начала быстро увеличиваться и, приобретая форму лодки, за минуту разрослась до таких размеров, что там легко мог бы уместиться небольшой отряд всадников прямо со своими лошадьми, а рядом, прямо вровень с бортами судна, сами собой возвелись удобные мостки. Рыцари, не произнеся ни слова, будто были знакомы всю жизнь и всё понимали с полунамёка, без заминки зашли, ведя за собой коней, по мосткам на лодку и она, поймав попутный ветер, поплыла сама к противоположному берегу, лодкой никто не управлял.

XXXII глава.

– Рыцарь, вот моя история, – начал Зелёный Рыцарь свой рассказ, – три года назад я, так же как и ты, подъехал к Покой-реке (так она называется), направляясь к королю Гуго X: возжелав прославить своё неблагозвучное имя (Рыцарь Золотого Дракона просто яркое прозвище, придуманное мной для красоты). Я намеревался поступить на службу к этому, как говорится, несомненно выдающемуся монарху, превратившись в верного вассала великого (каким он обещал стать) завоевателя – Гуго, как унаследовал корону в 15 лет, так сразу объявил, что сделает всё для того, чтобы затмить славу всех знаменитых покорителей, бывших до него. И вот эта тихая, спокойная река возникла на моём пути как последнее препятствие...

Наверное, весь день и половину ночи я скакал вдоль бесконечного (как мне казалось с отчаяния) берега, не встретив ни единого человечка и ничего похожего на переправу. Я не знал, что предпринять, моя душа от величайшего смятения представлялась мне будто разорванной в куски, словно её драли свирепые собаки. Я проклял весь мир и день своего появления на свет: из-за ничтожнейшего препятствия я не мог воплотить предназначенное мне – стать прославленным воином. Я возненавидел всех королей, которым я обязан служить ради славы, титулов и всего того, что может сделать нас, младших безнаследных детей значительными. Пока не выскочила (она точно выскочила, ведь её буквально за секунду не было на том месте, где она появилась как бы из ничего) со своей лодкой та старая тварь. Она (как ты, наверно, сам понимаешь) потребовала платы, то есть, противного до грубой блевотины всей моей сущности юного стяжателя рыцарских подвигов, поцелуя. Конечно, я, в первую секунду вспылил и вознегодовал и, схватившись за меч (кстати, так же как и ты) хотел тут же порешить срамную старуху. Но благоразумие (да, несмотря на молодость, я весьма благоразумен) пересилило мою первоначальную горячность, и невольная мыслишка маленькой мышкой прошмыгнула где-то на задворках сознания: как я поплыву, я же не умею ставить парус и ходить под ним, я никогда ранее не плавал самостоятельно, кто же поведёт лодку, ведь судно без шкипера, всё равно, что копьё без крепкой руки? И сразу, будто кто-то холодной водичкой остудил мой пылавший жаром гнев, я спрятал меч и как бы между прочим огляделся: вокруг пустынный песчаный берег, даже зарослей поблизости нет никаких и совершенно безлюдно – только я, да выжившая из ума бабка (как я определил для себя). Никто ничего не увидит и не узнает, если чмокну старушку в щёчку, не жениться же на ней требует она. И я смалодушничал, поступил точно как слабый и безвольный калека, то есть, я поцеловал отвратительную ведьму, причём, невероятным образом, против моего желания (ей удалось в последнее мгновение, я даже не понял как, повернуться ко мне лицом) поцелуй получился прямиком в губы. И не успел я отстраниться от её зловонного рта, как неведомая сила подхватила меня, словно большая птица мелкого кузнечика и с оглушающим воем, рёвом, свистом понесла в никуда – река, лес, растущий на том берегу, мельком пролетевшие дальние горы, словом всё земное пропало, исчезло, растворилось в ничто. Действительность (или то, что я принимал за действительность) преобразилась в нечто стремительно вращающееся, бешеное крутящееся: красные, лиловые, бордовые, пурпурные и фиолетовые пятна вспыхивали (каждое на долю секунды) беспрерывным, мельтешащим потоком вокруг меня. Чудилось, что моя голова отделилась от туловища и летит самостоятельно, ухмыляясь и подмигивая неизвестно кому, и я как-то мог разглядывать свою голову со стороны (до сих пор не пойму, как такое возможно, ведь глаз нет на теле, или у меня тогда появилось какое-то особое, нечеловеческое зрение, существующее вне материи?). Мои руки перестали принадлежать мне, в них появилась немыслимая гибкость, они извивались, как гигантские дождевые черви, ноги тоже зажили собственной жизнью, ритмично сгибаясь и разгибаясь, точно танцуя дикарский танец. Я, совсем как праздный наблюдатель, видел, болтавшееся в каком-то продолговатом прозрачном сосуде, своё собственное бьющееся сердце, по которому ползали крошечные, ярко-оранжевые до отвращения личинки, нет, они не грызли его, а словно бы искали маленькие дырочки, куда бы могли втиснуться и, находя, влезали внутрь моего живого сердца.

Потом всё разом затемнилось, все эти цвета и моё новое зрение пропали, зловещий вой и леденящий свист умолкли, сумасшедшее вращение замедлилось и скоро совсем остановилось. И я вообще перестал ощущать себя, я не понимал, кто я – живое существо или призрачный дух и в каком состоянии нахожусь, моё тело совершенно утратило тяжесть: меня как бы не стало (или это был по-прежнему я, но другой я?). Я не понимал, как моё плотское тело, если оно ещё существовало, расположено в пространстве, а если я уже оказался лишённым всякой телесной оболочки, то, как я до сих пор жив (и жив ли я или осталась от меня лишь одна голая душа?)? Невозможно передать и описать, что я чувствовал тогда, или нет, я тогда ничего не чувствовал, ибо я из-за полнейшей темноты ничего не видел, а тишина казалась такой, какой просто не может быть в нормальном, здешнем мире. Наверное, и время там не текло...

Я не заметил, как темнота стала помалу светлеть, вернее, синеть, и я не различил той грани, когда чёрное окончательно превратилось в синее – такого удивительно упоительного, невозможно притягательного синего цвета я не видел никогда. И где-то в его середине возникло сначала едва теплившееся, а после, всё ярче разраставшееся свечение, оно становилось всё больше и медленно приближалось ко мне, а когда свечение, почти ослепляя меня, замерло прямо передо мной, из его средоточия выступила женщина нестерпимой красоты. Я, увидев её, потерял сознание...

"Ты поцеловал грязную старуху, а получил красавицу – услышал я ласковый голос, едва только очнулся. – Я сразу полюбила тебя. А ты полюбишь меня". Теперь я снова ощущал себя как себя: руки, ноги, вся моя плоть, словом, всё пребывало в прежнем состоянии, я чувствовал, что лежал на твёрдой земле, что у пространства опять присутствуют все его приметы – верх, низ и прочее. Мир, как раньше, стал обычным, понятным миром. "Надеюсь, – продолжила женщина, – на твою молодость: тебя должно хватить надолго..." И она сказала, что имя её Бубелла...

Меня действительно хватило надолго, но она была ненасытна в чувственной любви, с ней никто не может сравниться в мастерстве удовлетворения аппетитов похоти, я оказался лучшим её учеником (как она говорила) в искусстве погружения в глубины сладострастия. Но границы обозначены всему на свете, и настал тот день, когда я уже не мог служить ей в качестве любовника и получил полную отставку. Женщина ведь бездонна в своей страсти, и как только мужчина, как ему кажется, начинает достигать дна, дно опускается ещё глубже, его снова не видно, до него по-прежнему не достать, и мужчине ничего тогда не остаётся, кроме тоскливого томления и самоубийственного отчаяния. В общем, став неспособным к любви, я превратился в воина – стал Стражем Королевства Бубеллы. Оно невидимо обычным зрением и скрыто от восприятия непосвящёнными. В привычном мире Бубелла либо древняя бестелесная старуха (скорее видение, нежели живой человек), либо диковинная, нелепая птица, и лишь в пределах своего королевства она возвращается к своему подлинному облику, только там она прекрасная молодая, никогда не стареющая женщина. А я как верный слуга своей госпожи, являясь из незримого мира в реальный, вынужден был убивать всех, кто осмеливался оскорбить отказом облобызать её в виде непривлекательной старухи (знали бы она насколько она привлекательна на самом деле). И отказаться от исполнения своего вассального долга никаким образом было невозможно – в этом заключался шанс получить свободу: рыцарь, победивший меня, разрубал железную цепь, к которой я был привязан, будто верный пёс. Конечно, победивший противник мог не пощадить и попросту убить меня, и я бы погиб, но погиб бы свободным. И чтобы умереть или жить свободным, я обязан был биться по всем правилам, в полную силу своего воинского умения, не поддаваясь и специально не уступая сопернику. Также я не имел права предупредить врага, что в случае поражения, обрету свободу, иначе навсегда остался бы Стражем Королевства Бубеллы. Стал бы тогда я Вечный Страж...

Количество рыцарей мной побеждённых мне неизвестно, я их не считал. Да и зачем считать, если победы не радовали, а расстраивали, ведь не победы я жаждал, но поражения, и притом я не имел возможности, что-то сделать ради собственного поражения? Оставалось только ждать, когда появится тот выдающийся воин, который переможет меня в честном бою. И вот появился ты, доблестный рыцарь, поверг меня жалкого в прах и сохранив жизнь (а я бы тебя не пощадил), сделал свободным. Да, я – свободен! Знай, странник, нет ничего, чтобы стало бы вровень с ощущением свободы. Когда есть свобода, всё иное ничтожно и не существенно, свобода желаннее славы, нужнее титулов, ценнее богатств, сильнее власти, слаще любви (любовь вообще пустое, по отношению к свободе). Только свободным можно по-настоящему существовать и считать себя человеком, когда человек сам владеет собой, проявляет единственно свою личную, независимую не отчего волю, только он тогда истинно живёт и ощущает себя подлинно живим человеком. Теперь я не пойду на службу ни к какому королю – если и буду служить, то одному себе: я сам себе и сюзерен, и вассал. И никто и ничто меня не заставит отказаться от свободы, разве что смерть, впрочем, нет, не отказаться, лишить, но только вместе с жизнью – жизнь ради свободы отдам легко... Свобода – единственное наслаждение, которым невозможно пресытиться...

XXXIII глава.

– Откуда все эти колдовские штуки, – спросил Этьен, – при помощи которых появилась лодка, от Бубеллы?

– Да от неё, – согласился Зелёный Рыцарь, – сказала, если буду биться как надо и проиграю поединок честно, то они подействуют. А поддайся я, то жидкость из бутылки просто сожгла бы гнилушку, и не получилось бы никакой лодки. Тогда никто не переправился бы на тот берег, и мы навечно остались бы на том берегу, где нам ничего не надо.

– А вдруг кому-то придёт мысль привезти свою лодку, – сказал Этьен, – и переправиться на ней.

– Никакая другая лодка здесь не поплывёт, – ответил Рыцарь Дракона, – она вспыхнет и быстро сгорит, как будто её опустили не на воду, а в расплавленный свинец. Так утверждала моя госпожа.

– Госпожа?! – Усмехнулся Этьен, – свобода свободой, но госпожа госпожой?

– Да нет, это так... оговорка. По привычке. Никаких господ – только свобода.

Лодка шла легко и ровно, словно скользила не по воде, а по воздуху, желанный берег приближался, роскошный заход солнца играл всеми оттенками красного, горизонт казался размазанным и расплывшимся: земля и небо смешались в кровавом месиве заката.

Потом что-то приглушённо стукнуло – нос лодки врезался в мокрый песок. Спутники не медля свели коней на берег, забрали доспехи и оружие. А когда они уже сели в сёдла и готовы были ехать дальше, то тут же раздался громкий хлопок, и лодка, сверкнув неприятным для глаз всполохом, исчезла, и за ней то, что ещё минуту назад виделось тихой рекой, вдруг забурлило, вскипело, и с рёвом, равный звуку ста гейзеров, ушло под землю. Ничего не осталось на том месте – только пустая совершенно сухая безжизненная земля.

– Я и не знал, что всё должно пропасть, – озадаченно пробормотал Рыцарь Дракона, – нет лодки, нет реки, ничего нет. Словно бы и не было того, что было. Но ведь было!

– Это морок, – сказал Этьен, – не каждому дано попасть под его воздействие. Похоже, Бубелла наводила его на тех, кто ей приглянулся. А тот, кто был ей безразличен, проезжал не видя ни реки, ни лодки, ни её саму в облике старухи.

...Уже глубокой ночью они выехали к большой дороге, и к утру, она разошлась на две почти противоположные стороны, и спутники остановились на развилке. Та часть дороги, что уходила направо, вела горам, с плоскими, как мятый в бою шлем кнехта, вершинами, а та, что лежала влево – тянулась к высоким сторожевым башням какой-то крепости.

– Вечная история, – сказал Корминг, – путник на перепутье. Надо выбирать, куда направить свои стопы.

– Точнее, копыта своего коня. Мы же не пешком топаем, чтобы направлять стопы – усмехнулся Этьен, – мы всё-таки едем. А куда ехать, я знаю. Мне выбирать не надо: выбор сделан давно.

– Выбор можно и переменить. Отвергнутый Рыцарь, едем вместе, разделим свободу на двоих.

– На двоих? Разве свобода делима? Свобода ощутима только в одиночестве и в одиночку, но если рядом другой, то сразу появляется зависимость, причём не важно, кто главный, а кто в подчинении, или они равны – не свободны оба. Потому что они оба, другие по отношению друг к другу, свобода каждого из них окажется ограниченной присутствием другого, то есть, первый должен будет считаться со вторым и наоборот. А если приходиться считаться с чем-то чужим, не своим, то тут же появляется ощущение несвободы, чувствуешь ограниченность проявлений собственной воли. А значит, никакого единого целого внутри твоего сознания, твоего восприятия мира и твоей души быть не может, происходит разделение, раскол, раздвоение, что, как ты понимаешь, есть уменьшение свободы – внутренней и внешней. Желаешь оставаться свободным, оставайся один.

– Одиночество это прекрасно, но ведь есть ещё дружба. Что нам помешает быть друзьями и быть при этом свободными.

– Может ты, Корминг, и будешь свободным. Я – никогда. Служение любви мой удел.

– Рыцарь, я уважаю твои чувства, но любовь то же рабство. А неразделённая любовь – кабала адская, избавление от которой только смерть. И любовь, даже если она взаимна, никогда не даст ощущения подлинной жизни, ведь в любви человек непрерывно несвободен. А если твоя любовь отвергнута, зачем служить ей? Забудь о ней, замени её дружбой.

– Нет, забыть о ней невозможно. Если бы я о ней не помнил, то был бы я сейчас не здесь, и не узнал бы ты меня, и никто бы тебя не освободил. Единственно благодаря моему чувству произошло именно то, что произошло. Ты достоин дружбы, и я принимаю её, но разъедимся мы по разным дорогам. Каждому предназначен только его путь. Так что прощай, Корминг Фрой Рыцарь Золотого Дракона, он же Зелёный Рыцарь.

– Прощай, Отвергнутый Рыцарь. А лучше до свидания: наверняка мы когда-нибудь встретимся. Да мы просто не можем не встретиться: дороги бесчисленны, но все они рано или поздно где-нибудь сходятся...

XXXIV глава.

Этьен двигался по постепенно сужавшейся и поднимавшейся медленно в гору дороге, становящейся от этого всё круче, из-за чего рыцарский конь шёл с каждым шагом всё тяжелее, пока, наконец, всадник не догадался покинуть седла и пойти пешком впереди коня. Где-то через час Этьен услышал голоса и лязганье боевого железа, он сошёл с дороги и укрылся за большим, продолговатым камнем, с выпяченным боком, из-за которого, если вскарабкаться немного повыше по его бугристой поверхности и встать на попавшийся кстати полукруглый выступ – довольно ровный и широкий, чтоб уместиться на нём взрослому человеку – то становилось хорошо видно, что делалось с обратной стороны.

Сразу за камнем находилась достаточно широкая, открытая и пустая от камней площадка, заканчивавшаяся крутой, почти отвесной стеной склона горы, с высоким входом в пещеру, закрытый окованной листами толстой стали тяжёлой дверью. Возле двери в два ряда на расстоянии семи шагов напротив друг другу стояло до трёх сотен вооружённых мечами и топорами пеших воинов с длинными, почти в полный рост человека светло-серыми щитами, на которых выпукло выделялось изображение чёрного профиля хищной птицы с огромным крючковатым клювом.

Заскрежетал и заскрипел невидимый механизм, дробно звякнув, натянулись крепкие цепи и заструились массивными звеньями: дверь в пещеру нехотя отодвинулась, отверзнув тёмный зев выхода. Оттуда верхом на длинноногой статной лошади, гордо держа прямую спину, появился молодой роскошно разодетый всадник с вытянутым, как у богомола, лицом, на котором выказывалось столько высокомерия, сколько хватило бы на весь королевский двор. За ним следовало ещё шестеро, тоже на конях, но гораздо более простых, да и сами конники держались в сёдлах как-то пригнувшись и позами несколько наискосок: они старались своими подобострастными лицами всё время быть повёрнутыми к тому, кто ехал первым. Этьен сразу понял, что первый – сам король Гуго X, а все прочие его свита.

Король и остальные спешились и поспешили под широкий навес, под которым стоял богато накрытый стол. Все, не сводя глаз с монарха, подняли бокалы с вином и дружно выпили. Гуго, осушив свой бокал, высоким, каким-то не то женским, не то детским голосом радостно заявил:

– Сегодня мой Кузнец превзошёл самого себя: гранитный камень, величиной с голову быка меч его работы разрубает, как кочан капусты!

– А раньше камушки были всего лишь с овечью головёнку, Ваше Величество, – подал кто-то из вельмож свой верноподданнический голосок.

– Теперь с таким непревзойдённым оружием я разгромлю любого врага, – весело сказал король, – ведь невозможно найти или изготовить такие доспехи, которые выдержали бы удары моих мечей и могли бы надёжно защитить тех, кто в них облачён. Мои мужественные воины играючи зарубят и заколют всех, кто выйдет против них, словно те голые.

– Ваше Величество, ваша армия и так лучшая в мире, – поддакнул ещё кто-то из свиты, – а если её ещё вооружить этими чудесными мечами, то она под вашим предводительством покорит весь свет. Вы прославитесь как непобедимый полководец.

– Слава полководца конечно желанна, – задумчиво сказал Гуго, – но сильнее всего желанна сама война. Упоение битвой ни с чем не сравнимо: когда ты перед лицом врага, и он полный ненависти готов к убийству – убийству тебя, а ты распаляешься от всего этого до крайности и сам, словно ты не можешь напиться, жаждешь убивать. Хочешь до изнеможения колоть, резать, рубить, протыкать насквозь, словом лить бурные водопады горячей крови, и чем больше ты убиваешь, тем сильнее желаешь убивать ещё. Какое-то сладостное ощущение появляется, и тебе требуется длить его и длить: пресытиться невозможно. Оно, ощущение, сродни ощущению от высшего художества, когда ты наблюдаешь, как кровь только что поверженного тобой врага стекает по лезвию меча, ты испытываешь поистине такое же наслаждение, как от произведения гениального художника или от музыки великого композитора. Но длится оно, к сожалению, всего-то пару секунд, но они, эти секунды, стоят того, чтобы объявить их смыслом жизни. И никакой пощады побеждённому: проигравший обязан умереть. Зачем биться в смертельном бою, если не будет смертельного исхода, каждый честный бой должен венчаться убийством. Когда ты пронзаешь человеческую плоть копьём или мечом, то воспринимаешь своим телом её агонические трепыхание, оно передаётся тебе, ты переживаешь что-то подобное экстазу. Впрочем, это лишь красивые, но пустые слова, только личный опыт раскроет всю красоту того, что ты чувствуешь, когда убиваешь. И, поэтому, скоро нас ждёт великое сражение, в котором я стану главным участником, и где будет убито множество врагов моей собственной рукой, и я не выйду из боя из-за усталости или небольшой раны, опасаясь за свою бесценную жизнь, пока самый последний враг не окажется поверженным. Или пока меня самого не насадят на копьё, словно червяка, или мне не отрубят голову, будто глупому насекомому.