Текст книги "Эсхит. Нерыцарский Роман (СИ)"

Автор книги: Олег Жабин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Те, что находились на другой стороне, мгновенно всполошились, замельтешили, словно потревоженные клопы-солдатики, так сразу вдруг их стало много, было слышно, как с ржавым визгом открылись какие-то двери, а из тёмных глубин главной башни раздались шуршащие, шелестящие, шаркающие звуки работы подъёмного механизма, и уродливо-красивая громадина моста наплывающей тенью начала равномерно и плавно, будто опадавший без ветра парус, опускаться вниз. Стоило мосту лишь коснуться отделанного гранитным камнем края рва, как Этьен ступил на него и быстро пересёк, а массивная, собранная из толстых брёвен и оббитая железом решётка уже поднималась перед ним, словно он обладал колдовской силой воздействия на предметы. А как только он въехал во внутренний двор замка, то тут же потребовал, чтобы его, не мешкая, вели прямо к барону.

...На этот раз барон Эсхит принимал гостя не в трапезной, а в небольшой комнате с угасающим камином, где кроме него сидело ещё двое – Кулквид и Фламм.

– Я чувствовал, что ты сегодня появишься, – чуть повернув голову в сторону Этьена, произнёс барон. – Не знаю, но я почему-то всегда чувствую человека, когда он где-то близко. Ты принёс то, ради чего я жду тебя столько дней? Где ОН?

– Он тут, – сказал Этьен и указал на свою грудь, – и сегодня он станет вашим.

– Где тут, хочешь сказать, что прячешь Меч за пазухой? – Спросил Эсхит с оттенком обиды в голосе, – ты смеёшься надо мной, воин...

– Решил устроить нам маленькое представление, – вставил свою фразу Кулквид, – умник среди простаков...

– Нет, господин барон, я серьёзен, – ответил Этьен, – вы сейчас предельно близко от обладания Мечом Победы.

– Так отдай его, – пробормотал барон.

– Меч невозможно просто отдать, – сказал Этьен, – вид его обманчив и немыслим, как и вид Ключа Любви. Каждый из них выглядит не таким, каким он должен был быть на самом деле. Поэтому, чтобы они вернулись в своё изначальное состояние, необходимо находиться им сейчас рядом, на расстоянии вытянутой руки: один ничто без второго. И ещё, господин барон Эсхит, мы обязаны остаться с вами наедине: никто третий не может присутствовать, если он не уйдёт, даже будет невидимый прятаться за дверью, то ничего не произойдёт... Где храниться Ключ, ведите меня туда – там и должно всё свершиться: вы станете хозяином Меча, я – владельцем Ключа...

– Согласен, следуй за мной, – сказал барон, поднимаясь с кресла.

– Харгрив, пусть хотя бы вынет из ножен меч и положит его на время здесь, – сказал Кулквид, тоже вскакивая со своего места, – ты же вообще сейчас безоружен.

– Неужели, Рыцарь Насмешки, ты думаешь, что я опасаюсь за свою неповторимую жизнь? – Спросил, усмехнувшись Эсхит. – И неужели этот юноша так простодушно коварен, что замыслил таким неподражаемым образом прикончить меня? А как же понятие рыцарства? Да ты, друг мой Кулквид, не обо мне ведь беспокоишься, а о себе, о своём положении. Кто ты без меня? Впрочем, довольно пошлых слов, идём, Отвергнутый Рыцарь.

XXXVIII глава.

...Они проходили сквозь протяжённые безлюдно-тоскливые коридоры, освещённые редкими светильниками, миновав десятки незапертых дверей, в которые не вошли, пересекали пустые залы, где кроме затхлого духа, не осталось ничего, спускались по узким винтовым лестницам, погружаясь всё глубже в недра старого замка. Этьен вдруг понял, что твердыня будто бы вросла в скалу, и они теперь находятся уже в теле самой горы, и окружающие их стены вырублены из цельного камня, а не сложены из рукотворного кирпича.

Хозяин замка, немного сутулясь, быстро шёл впереди, лёгкой, молодой поступью, изредка оборачиваясь на гостя, взаимное молчание не нарушалось на протяжении всего их пути, и неожиданно громко звякнувшие ключи в руках барона заставили вздрогнуть Этьена. Эсхит остановился возле низкой двери, вставил в замочную скважину, от которой тянуло мёртвым холодом, бронзовый ключ, сильно почерневший без долгого употребления, и три раза с усилием повернул его.

– Будто не благородный муж, а простой, затюканный ключник, – пробормотал барон, хмуро улыбнувшись, – сюда два года никто не заходил: как затащили Ключ (а тащить его, всё равно, что переть трёхлетнего быка), так и забыли про него. Этот Ключ, вернее его отвоевание у графа Клю стало моим первым подвигом. Многие стремились им овладеть, кто силой, кто хитростью, кто подкупом, и только мне с моими молодцами удалось взять и разнести проклятое гнездо старого стервятника. Но, честно говоря, обладание Ключом не принесло мне, надеюсь пока, никакой выгоды.

Он распахнул туго поддавшуюся со страдальческим стоном дверь и заглянул в комнату – там было темно, застоялый воздух попахивал склепом. Барон снял со стены один из горящих факелов и, пригнувшись в дверном проёме, вошёл внутрь, Этьен последовал за ним, и его глаза ещё не успели привыкнуть к полумраку, как он понял, что каморка маленькая и тесная, и почти всё её пространство занимало какое-то нелепое, непонятной формы, вытянутое во всю длину помещения возвышение, на котором лежало нечто, накрытое коротким покрывалом. Эсхит посветил по стенам и, найдя там воткнутые в медные держатели приготовленные заранее факела, по три с каждой стороны, стал пытаться их один за другим разжигать, но загорались они плохо – старая пропитка подсохла, а вспыхнув, горели с громким треском, дрожащим, сильно коптящим пламенем, а два так и не зажглись. Когда барон закончил возиться с факелами, он повернулся к возвышению и сорвал с него покрывало.

– Вот Ключ, – тихо сказал он.

Там действительно лежал Ключ: фантастически гигантский, безумно громоздкий и совершено неподъёмный, скорее, это был бесполезный кусок металла в рост взрослого человека толщиной с хорошее бревно в виде ключа.

– Когда-то здесь находилась усыпальница первого барона Эсхита, моего прапрадеда, – сказал барон, – но ещё его сын, то есть, мой прадед, перенёс прах в специально построенный фамильный склеп, теперь все Эсхиты там. А эта каморка с тех пор пустовала, и вот она пригодилась для хранения Ключа... Тогда, когда я жил в замке совершено один, ещё до встречи с Кулквидом, и до всего того, что сейчас со мной происходит, я иногда – не очень часто – спускался сюда и ложился на возвышение в позе покойника. Зачем? И сам не понимаю, может, хотел ощутить то, что ощущает мертвец на смертном одре. Правда, как я мог это почувствовать, если я живой, а он мёртв и, значит, ничего не чувствует. Или мёртвые тоже что-то чувствуют, но совсем по иному, а нам это дано понять, лишь умерев самим? Странные мысли возникают в мозгу, когда ты в беспробудном, закостенелом одиночестве, когда знаешь, что исхода из него, кроме смерти, нет. 12 лет я до онемения чувств упивался одиночеством, наслаждался его непостижимой прелестью, задыхался от его неимоверного количества, не снившееся ни одному богачу. Странно, когда теперь я окружён целой армией поданных, даже имеются те двое, что считаются моими настоящими друзьями, и уже можно сидеть у камина и разговаривать не сам с собой, а с кем-то ещё, я продолжаю испытывать где-то в глубине себя, на самом донышке то же чувство безысходности, бывшее во мне, в то время, когда я существовал совсем один. Возможно, одиночество это вовсе не означает, что существуешь совершенно один – один не обязательно одинок, а одиночество... это если ты наедине только с самим собой, и ты всегда, беспрерывно, каждую минуту чувствуешь, что ты один и не важно, сколько людей подле тебя – толпа или нет никого. Одиночество не снаружи, оно внутри... И, кстати, Ключ давно в наличии, я желаю видеть Меч.

Этьен, кивнув головой, снял с шеи цепочку с Талисманом, извлёк Меч из изгибов тела змеи.

– Меч как очевидный символ войны и мужского воплощения, – сказал он, – когда вложенный в ножны меч вынимается и выставляется воином прямо перед собой, то сразу явственно становится мужское начало явления. Ключ есть символ любви, что означает женское начало, и в нём должно быть то, куда вставляется лезвие Меча, то есть должно имеется отверстие. Так сказано в Пергаменте.

Этьен двумя пальцами взял Великий Меч Победы за крошечную рукоятку и, наклонившись и приблизившись вплотную к гладкой поверхности Ключа Любви, начал её пристально разглядывать.

– Вот оно! – Каким-то детским голоском крикнул он, отыскав маленькую щёлочку в нижней части ключа.

Побледневший Эсхит подошёл и стал чуть сзади, Этьен, слыша его частое дыхание, обернулся и произнёс почти шёпотом:

– Взыскующий Меча Победы, внимай, что говорю: сейчас я вложу клинок в отверстие, а ты станешь подле, я начну произносить заклинание, а ты лови каждое слово, как раздастся приказ, браться за рукоятку Меча, исполняй и держись за неё, чтобы не происходило до тех пор, пока Меч не будет твоим. Удержишь его сейчас – никогда не выпустишь после.

Он замолчал и перешёл на противоположную сторону, там он ухватился левой рукой за неимоверно огромное кольцо Ключа, а правую положил на сердце. И стал громко говорить заклинание:

– Ты женского тела не тронь, бери рукоятку в ладонь (вздрогнувший при этих словах Эсхит быстро взялся за рукоятку), ненужная сила Ключа становится мощью Меча, обязан ты Меч удержать и, в страхе не бросить клинка, как истинный воин молчать, когда задымится рука, приняв раскалённый металл: не выпадет Меч из руки – владельцем навеки ты стал...

Этьен оцепенел живым истуканом, заклинание начало действовать, и он ощутил, как Ключ начал, быстро остывая, леденеть и заметно уменьшаться в размерах, это происходило так скоро, что через несколько секунд он не мог держать кисть руки внутри кольца, и вот уже совсем маленький ключик привычных размеров висел у него на пальце. Он поднял глаза на Эсхита – тот стоял весь как-то сгорбившись и согнувшись, его лицо побагровело и покрылось густо-лиловыми пятнами, безумные глаза выпучились, по щетинисто-небритому подбородку стекали ручейки крови от прикушенной губы, правая рука стискивала Меч чрезвычайно неразумной длины, раскалённый до ослепительно алого цвета, сжатый кулак барона почернел, от него курились струйки сизого дыма, висел отвратительно-сладковатый смрад от горевшего человеческого мяса. И Этьена замутило, ему казалось, что внутри него дружно танцуют какой-то дикий танец тысячи крошечных существ, и они все вместе, единым жестом тычут маленькими стилетиками его ослабший желудок, и ещё пару мгновений, и уйдёт самообладание, непослушная плоть взорвётся, всё выльется наружу, и он, обмерев, не удержит Ключ Любви в руке... Свободными пальцами он прижал Ключ к раскрытой ладони, чтобы тот не выпал и закрыл глаза.

...Когда Этьен снова открыл глаза, почувствовав, что воздух стал свежее, то увидел, что барон – полностью измождённый как после долгой и ожесточённой битвы и с потерянным, каким-то не своим лицом – сидел, словно придавленный чем-то огромным, на полу, привалившись к углу.

– Ну, кажется, всё, – сказал он, криво усмехнувшись, – думал, без руки останусь, до кости прожёг её, но всё срослось, будто ничего не было, а было так тяжко, я же почти выпустил Меч, но не знаю что, но что-то заставило его удержать. Сейчас он мой. Великий Меч Победы мой!

Эсхит, ухватившись за край возвышения, поднялся на ноги и вытянул вперёд руку с Мечом, любуясь им – конец его острия едва не задел противоположной стеной, такой длины было его узкое лезвие.

– Теперь надо показать Меч моим доблестным мерзавцам, – сказал барон, – его надо всем показать! Пусть весь мир узнает, что Харгрив Эсхит владеет Мечом Победы. Пусть все узнают и навечно запомнят моё имя, и я всё сделаю, чтобы его запомнили навеки. Барона Эсхита не забудут, словно он ничтожество, о нём будут говорить и через тысячу лет, как о Великом Воине.

Этьен, чуть нахмурившись, с явной скукой на лице вставил ставший обычным маленьким ключиком Ключ Любви в Талисман и, поворачиваясь к выходу, сказал:

– Нам пора идти, господин барон.

– Да, конечно идём, – согласился Эсхит и пошёл за Этьеном. – Но надо же как-то осмыслить произошедшее, – крикнул барон уже за его спиной, – кому принадлежит Меч? Мне одному – одному в целом мире. А значит, я избранный, отмеченный, единственный, и у меня появилось будущее, а оно в бессмертии моего имени. Ведь у меня нет прошлого, я человек без прошлого, почему так случилось, не спрашивайте – моё личное дело. Да что там прошлое, моё настоящее было, как не было, то есть я находился в настоящем, в котором ничего не происходило. Но с недавнего времени, когда встретил Кулквида настоящее стало осязаемым, вещественным, настоящим, пошла жизнь, моё существование обрело ощущения. А до этого я ничего не чувствовал – ни себя, ни окружающий мир. А сейчас моё настоящее равнозначно моему будущему, моё будущее будет сплошным, беспрерывным настоящим, то есть, я буду всегда... Для меня настанет вечное настоящее. А... не туда, – неожиданно прервал он самого себя, обгоняя Этьена, – нам лучше сюда: выход здесь.

Эсхит завернул в короткий коридорчик и, с ходу открыв завершавшую его дверь, вышел наружу, Этьену ничего не оставалось, как последовать за ним. И яркий ослепляющий, не понятно, откуда взявшийся, режущий глаза, свет заставил его остановиться: огромная толпа рыцарей и кнехтов барона стояла на большой площади перед замком, держа над головами частоколы пылающих факелов, а самым первым, в качестве предводителя всего действа стоял Кулквид, полный гордого самодовольства. Завидев своего господина, все принялись радостными воплями и возгласами восторга приветствовать его. Эсхит поднял руку и толпа заткнулась.

– Вот он, Великий Меч Победы! – Заорал, рвя голос, он. – Меч – моя воля, моя власть, моё право. Я пришёл, чтобы изменить мир, и Меч будет именно той силой, с помощью которой я это сделаю.

Он не мог дальше говорить, захлебнувшись волнением, а его верные вассалы снова загалдели, а потом дружно замаршировали и слаженно запели бравурную песню.

XXXIX глава.

Безразличный и усталый Этьен быстро прошёл мимо топающих в ногу и горланящих единым хором бравых вояк барона через всю площадь к воротам, и только хотел сесть на поданную лошадь, как его догнал Кулквид Бродяга и, тронув за плечо, сказал:

– Погодите, господин Планси, почему так сразу бежать от нас, сегодня, можно сказать, величайший день, разделите со всеми эту радость, видите с каким воодушевлением и подъёмом восприняла толпа весть об обретении Меча. Неужели вам не хочется оказаться там, среди всех и петь вместе со всеми, ведь находясь в состоянии совместного восторга, душа у человека возвышается? Хочется вершить бессмертные дела и сумасшедшие подвиги, хочется быть равным всем героям прошлого и современности.

– Так почему же вы, господин Кулквид, сейчас не со всеми, а уговариваете другого быть со всеми?

– А я не уговариваю, я предлагаю: ваша воля быть там, где вы сами считаете правильным быть. А почему меня там нет? Так всё это действо придумал я. Как можно находиться в толпе и руководить ей? Толпа без руководителя, без лидера не толпа, а сборище, скопище, масса. А масса... она же предельно неустойчива. Масса очень быстро и легко, будто бы сама собой собирается, словно людей что-то притягивает, то ли место, то ли слухи, то ли само наличие других людей в неопределённо большом количестве и также быстро, без видимых поводов и побуждений масса распадается, а ведь никто не даёт ей для этого ни команды, ни знака, ни приказа...

– Зачем вы всё это говорите мне? И вообще ваши умствования здесь неуместны. Мне пора ехать...

– Ну нет, здесь как раз уместны. Скажите, как совладать с такой оравой взрослых сильных мужчин, как их организовать, придать устойчивость единообразие их настроениям, направить сразу всех в нужном направлении? Надо чтобы появилась общая, объединяющая всех идея, и чтобы присутствовал тот, кто донесёт идею до всех и убедит каждого в её неповторимости и значимости. Любому сброду необходим та личность, за которой пойдут, а у того, за кем пойдут должен быть у правого его плеча направляющий, ведь не всякий идущий впереди знает, куда и как идти.

– Я понял, Рыцарь Насмешки, вы тот самый направляющий. Но причём тут я?

– Молодой человек, а почему бы вам не поступить на службу к барону...

– Мой отец граф, а я единственный сын.

– Ну и что. Эсхит скоро герцогов, князей и королей будет делать своими вассалами!

– Господин Кулквид, наш разговор бессмыслен, я спешу...

– Но вы ведь умный человек, раз сумели добыть Меч.

– Всё благодаря случаю.

– Не имеет значения. Вы просто не осознаёте, что я вам предлагаю, а предлагаю я власть – настоящую, ощутимую, подлинную.

– Мне это неинтересно...

– Да как же может власть быть неинтересной, господин Планси?! Нет ничего слаще ощущения власти, а если власть не явная, скрытая, если вы за спиной недалёкого и не очень умного правителя, и вы знаете, что все его решения, это ваши придумки, и исполняя вроде бы свою волю, он исполняет вашу, что за всеми его действиями ваша твёрдая рука.

– Вам что рук не хватает? Или воля ослабла?

– Нет, мне не хватает того, кто бы разделил со мной все прелести и соблазны тайной власти, а, главное, того, кто смог бы по достоинству оценить мои незаурядные способности.

– Извините, господин Кулквид, но то, что вы говорите, просто глупо. Существует то, что главнее всего для меня. И довольно, мне надо спешить.

Он запрыгнул в седло и направился к подъёмному мосту и, пока ждал, когда тот опуститься, Кулквид успел сказать напоследок:

– Да, как же я забыл, главнее всего для вас любовь. Но вот это точно глупо, но вы ведь странствующий рыцарь, и не всё ли равно странствовать, служить или воевать, если вы Отвергнутый?

– Мои странствия кончены, – крикнул Этьен напоследок и поскакал по мосту.

XL глава.

Ранний рассвет пел свои привычные песни, и мелодия любви, звучавшая в душе Этьена из унылой и тоскливой превратилась в светлую и звеняще-радостную. Он не заметил, как пролетел знакомый сосновый лес, и лишь сдержано-торжественный шум водопада заставил его придержать коня. Этьен спрыгнул на землю, приблизился вплотную к поющим бесчисленными разноголосыми песнопениями потокам падающей воды и, протянув под золотистую в лучах восходящего солнца струю раскрытые ладони, наполнил их ледяной влагой, которая была такой прозрачной, что, и если бы она не ощущалась до онемения рук такой обжигающе холодной, то казалось бы, что будто её нет. И он одним глотком выпил всю воду с ладоней, почувствовав свежий, необыкновенно приятный и неповторимый вкус, ему стало весело и так хорошо, как, наверное, было хорошо лишь в давно забытом младенчестве. Он быстро разделся и вошёл под шумную, весело льющуюся воду, его тело, вздрогнув от хлёстких ледяных ударов, поначалу съёжилось, уменьшилось, стало, как ему почудилось, неестественно маленьким, как у семилетнего ребёнка, но с течением нескольких минут, оно привыкло к холоду и совсем перестало его воспринимать, словно, наконец, найдя то состояние, в котором ему лучше всего существовать. Этьен поднял руку, и ему почудилось, что эта рука не его рука, что это вообще не часть его тела, а что-то чужое, отдельное, живущее своей особой от него жизнью, ему не верилось, что она подчиняется его воли, и его желанию, да всё его тело, вся его телесная сущность виделись ему чем-то далёким, давно отслоившимся и отпавшим от него, что он – не больше чем равнодушный наблюдатель, готовый в любой миг закрыть глаза. Он непроизвольное качнулся вперёд и, чтобы не упасть, откинулся немного назад, и тут же не столько почувствовал, а, скорее, услышал, как что-то стукнулось об его обнажённую грудь, дотронувшись до этого двумя пальцами, он нащупал Талисман с Ключом внутри, о котором он совершенно позабыл в последние минуты. Этьен взял Талисман в руки – бурлящая вода с яростью билась об извивающееся тельце серебряной змеи и с неистовством отлетала в стороны радужными брызгами, она, своим напором словно бы пыталась выбить драгоценное сокровище из рук Этьена.

"...А вдруг Талисман вместе с Ключом сейчас случайно унесёт потоком, – подумал он, – и всё, что случилось со мной за все эти месяцы, станет как не бывшее. Произошедшее как непроизошедшее... Случай перечеркнёт всё случившееся. И я, каким я стал за это время, буду не кем-то, а никем. Или, правильнее, ничем. Произойдёт низведение моего собственного Я до совершенно полного ничтожения, так, вроде бы, говорил Ллойд. И моё действительное физическое бытие прекратится, сохранится лишь одна полая оболочка, воспринимаемая другими как я. Но, то буду не я, а кто-то ещё. А хочу я быть кем-то ещё? Нет. Тогда что я тут делаю?"

Он, как из пылающего дома, выскочил из воды, не обсохнув, стремительно оделся, с ходу запрыгнул в седло и пустил коня во всю прыть. Он мчался, не думая где ехать, по какой дороге – лишь бы ехать и ехать всё время вперёд и как можно быстрее, и когда бедный конь заметно захромал и почти перестал бежать, Этьен едва не завыл от беспредельной злости и удушающей досады, думая, что придётся искать нового коня, но спешившись и осмотрев животное, он разобрался, что всего-то отлетела и потерялась подкова и коня необходимо просто переподковать. Пришлось остановиться на первом попавшемся постоялом дворе, на задворках которого гремела и грохотала действующая кузница, там Этьен приказал очень приветливой, словно старшая сестра, хозяйке найти кузнеца и заставить его тут же приступить к работе – нетерпеливый путник не желал долго ждать, дорога предстояла ещё не близкой.

Распорядившись, он вошёл в большую, хорошо освещённую общую комнату постоялого двора, где на грубых широких скамьях, стоявших у дощатых, с толстыми ножками столов сидело двое очень разных незнакомцев: первый – лоснящийся жиром и довольством невообразимый толстяк, озабоченно что-то жевавший, второй – юноша, который ещё не успел избавиться совсем от мальчишеской неловкой угловатости, он своими большими широко раскрытыми глазами с таким жадным любопытством уставился на Этьена, что ему стало немного неловко от такого явного и искреннего внимания к себе. Неожиданно появившаяся, как выдра из реки, молодая хозяйка услужливо осведомилась, не пожелает ли уважаемый господин рыцарь отобедать, Этьен, не совсем готовый к такому вопросу, неловким жестом отогнал её, как глупую лисицу, и сел скамью и, привалившись к стене, незаметно уснул.

...Проснулся он от того, что кто-то осторожно, будто заранее извиняясь, что потревожили, коснулся его плеча. Этьен приоткрыл глаза и невольно улыбнулся, увидев прямо у своего лица радостное лицо того самого юноши.

– Господин рыцарь, – сказал он, – ваш конь подкован, накормлен и готов к походу.

– Где хозяйка?

– Чего прикажете ещё, господин рыцарь? – Бойко спросила его, осклабившись, хозяйка, мгновенно возникшая, словно из воздуха.

– Мяса, вина, дичи разной, – громко сказал рыцарь, – подавай всё, что есть.

И через минуту только что пустой, как осеннее поле, стол уже прогибался от тяжести выставленных на него блюд – места для всего едва хватило. Этьен пригласил незнакомого юношу, понимая, что тот благородного происхождения, разделить с ним пиршество и попросил его заодно рассказать о себе. Тот не стал отказываться и, сев напротив, начал говорить ломающимся, уже не детским, но и ещё не взрослым, пока не устоявшимся голосом.

– Моё имя Рауль Дюкрей. Мой отец – бедный рыцарь, у него кроме ветхих доспехов и старого оружия, неказистого домика и клочка земли, сдающегося в пользование крестьянам ничего никогда не имелось. Мать, когда вышла замуж за отца, была бесприданница, поэтому, никаких доходов их женитьба не принесла, если не считать в качестве прибыли их единственного сына, то есть меня. С отцом я за свою жизнь я общался редко – он постоянно в походах, в пути, служил какому-нибудь сеньору или, если его разочаровал прежний, искал нового. Он всё надеялся выслужить себе хороший лен с достоинством барона, мечтал получить во владение хотя бы с небольшой замок с приличным земельным наделом. Но в свои редкие возвращения домой он привозил в основном многочисленные ранения и целый сонм несбывшихся надежд. А последний раз его привезли мертвого: отец погиб в бою на службе у короля Гуго. Мы с матерью похоронили его, погоревали, а я, собрав оставшиеся после него остатки доспехов, которые наш кузнец кое-как подремонтировал, облачившись как подобает воину, взяв всё более или менее пригодное оружие, как верный сын своего отца продолжил незаконченное им дело. Короче, я пошёл бродить по свету в поисках того рыцаря, что согласится взять меня к себе оруженосцем, ведь чтобы стать посвящённым в рыцарское достоинство, надо побыть какое-то время при настоящем рыцаре в качестве его помощника и младшего компаньона. Но все попавшиеся на путях моих странствий сеньоры уже имели при себе верных спутников, и я всем оказался бесполезным и лишним... И вот сегодня я столкнулся впервые с одиноким всадником и при нём никого... Господин рыцарь...

– Меня зовут Этьен Планси.

– Господин Этьен Планси, я готов служить вам оруженосцем. Прошу, примите меня к себе на службу.

– Откуда ты узнал, что мне требуется подковать коня?

– У хозяйки...

– Этот молодец, – вмешалась в разговор подвернувшаяся хозяйка, – пока господин рыцарь спал, сам сбегал за кузнецом, вырвал того из крепких объятий весьма обольстительной бабёнки, дивлюсь, как такой мальчик смог уговорить здоровяка-кузнеца и при том остаться живим и непокалеченным, притащил ремесленника в кузню проследил за тем, как тот делает свою работу, а когда он закончил, задал овсу коню господина рыцаря.

– Рауль Дюкрей, – сказал Этьен, – ты славный, очень хороший малый. Ловкий и сообразительный, от такого как ты в качестве оруженосца грех отказываться. Я бы с большой охотой принял бы тебя к себе на службу, но скоро мне не нужен будет никакой оруженосец, мои странствия близки к окончанию. И я вообще по своей природе не странник, рок и обстоятельства заставили меня бродить неприкаянным по свету. Но если судьба окажется милостивой к моей участи, и я обрету своё счастье, и благоденственный покой ляжет мне на сердце, то тогда ничто не поднимет меня с места. Даже если весь мир ввергнется в бездну и превратится в огненное пекло, лишь бы это не затрагивало меня и мою семью.

– Я готов служить вам, сколько понадобится, пусть всего неделю, три дня, но лишь быть вам полезным. И я чувствую, что наша встреча не напрасна, мы теперь будем связаны надолго.

– Будь по твоему, Рауль Дюкрей, я, Этьен Планси беру тебя как самого достойного, самого лучшего себе в оруженосцы. Такова моя воля.

– Я ужасно благодарен вам, господин Планси.

– Рауль, зови меня проще, господин Этьен. Я не на много старше тебя. И знаешь, возможно тебе всё-таки скоро придётся искать нового господина.

– Мне не нужен никакой другой господин, я уже не смогу быть ни с кем другим. Если служить, то служить только одному, и этот один вы, господин Этьен.

Этьену вдруг смутился, ему стало так неловко, словно он оказался уличённым в чём-то постыдном, причём он ничего предосудительного не совершал. Он двумя глотками выпил большой бокал вина и, поднимаясь из-за стола, крикнул, стараясь придать строгость своему голосу:

– Оруженосец, довольно медлить, седлай коней и прочь отсюда...

XLI глава.

Рыцарь и его оруженосец ехали сквозь густой, как ресницы единорога, лес по узенькой тропинке протоптанной собирателями хвороста, один из которых, попавшись на пути всадников, заметно оробел и, стараясь уступить им дорогу, неловко завалился вместе со своей вязанкой за толстый ствол дуба.

– Чего он так испугался? – Спросил Рауль, – мы же не грабители хвороста, а простые странники.

– Сейчас такие времена, – ответил Этьен, – короли опасаются баронов, а простолюдины благородных рыцарей.

– Неужели рыцарь может напасть на безоружного, да ещё из низшего сословия?

И не успел Рауль договорить фразу, как они услышали раздававшиеся достаточно близко многочисленные возгласы большого скопления людей и глухие тяжёлые удары по железу. Всадники, не думая, ринулись вперёд и через секунду выскочили на широкую поляну всю заполненную ярким солнечным светом, на её дальнем от них краю целая шайка одетых в грязное тряпье молодчиков, вооружённых дубинами, набросилась на незнакомого рыцаря и его оруженосца. Рыцаря – странного, маленького, несуразного, на огромной мощной лошади – окружило пятеро разбойников и спереди, и сзади, и с обоих боков и какими-то самодельными грубыми крюками тщились вырвать его из седла и повалить на землю. Поодаль от них на мокрой траве, корчась от полученных ран, валялись, истекая кровью, ещё двое, видимо оборонявшийся сумел достать их мечом и ранить. Но сейчас он был лишён меча – один из бандитов подлым ударом сзади по кисти руки рыцаря (как раз в этот момент Этьен с Раулем появились из леса) выбил у него меч, и теперь всадник старался держаться в седле только усилием воли. А его злосчастный оруженосец уже сброшенный с лошади и поваленный навзничь, с поднятыми над собой руками, защищавшими голову, был с остервенением бит тремя другими негодяями, казалось, они не убивали человека, а играли в весёлую игру, соревнуясь, кто чаще будет работать своей дубинкой.

Этьен, опустив на скаку копьё, с непреодолимым напором налетел на нападавших и первым же движением одним ударом острия пронзил насквозь ближайшего разбойника и, не останавливаясь, сбил с ног второго, двинув на того нанизанное на древко тело его товарища. И тут же отшвырнув застрявшее в агонизирующей плоти копьё, Отвергнутый Рыцарь выхватил меч и раскроил, как продолговатую тыкву, череп ещё одного мерзавца. Двое других, атаковавших рыцаря, побросав дубины, кинулись с воплями бежать в лес – Этьен не стал за ними гнаться. Рауль, тем временем, бросился помогать погибающему оруженосцу, не останавливая коня, он спрыгнул на землю и с ходу пронзил мечом одного из бандитов, второй, не успев понять, что произошло, сразу же оказался стоящим на коленях со вспоротым животом, третий же, упав на спину и, загородившись толстой дубинкой, со слезами запросил пощады. Рауль, не тронув его, опустил свой меч, но чужой оруженосец, с трудом поднявшись с земли, вырвал дубинку из дрожащих рук разбойника и сокрушительным ударом расколол, словно глиняный горшок, голову врага, – мёртвый бандит с удивлённо выпученными глазами медленно завалился вперёд, прямо на ступни своего убийцы, будто прося у него прощения.

– Ты зачем его убил? – С негодованием спросил его Рауль, – он же умолял быть милосердным.

– Когда я валялся беспомощный, как безногий червяк, на земле, терпя непереносимые побои, этот выродок колотил меня сильнее всех и ещё орал, что мол, давайте перебьём и переломаем ему, то есть, мне ноги и руки и потом поглядим, как он, ну в смысле я, станет потешно и уморительно ползать, – угрюмо, словно участник похорон, ответил чужой оруженосец, – пойду я лучше ловить свою кобылу, она испугалась и куда-то убежала. Где теперь её искать?