Текст книги "Петля (СИ)"

Автор книги: Олег Дмитриев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 12
По своим следам не выйти

Жентос уехал через некоторое время, напугав напоследок Лену и стоявшего перед ней бледноватого администратора, сказав, что если с гостя возьмут хоть копейку – он огорчится. Судя по лицам персонала, огорчать Спицу по-прежнему было очень плохой приметой. И моих возражений он слушать тоже не стал. А через час, когда я допил неожиданно приличного качества чай и доел потрясающей вкусноты и свежести «Медовик», заглянул в зал и Тюря. Я махнул ему, приглашая за стол, но тот только попятился, семафоря, что подождёт на улице.

Я вышел, попрощавшись со снова покрасневшей до ушей Леной, оставив хорошие чаевые. Перед крыльцом стоял мятый и местами ржавый транспорт, вызывавший из недр памятей забытое определение «рыдван». Основная часть поверхности была покрыта окраской «камуфляж», и пятна ржавчины в неё вплетались крайне органично. Это был не привычный вариант «буханки»-микроавтобуса, а версия «фермер», с бортовым кузовом за двойной кабиной. Не менее органичен был и водитель. Они были неуловимо похожи друг на друга, как старые друзья или супруги, прожившие вместе долгую и непростую жизнь. Он тоже был в «камке», застиранном и местами подштопанном, и унтах невероятного размера, очень похожих на здоровенные внедорожные покрышки-«лапти». Борян, как назвал его Спица, был крёстным старшего сына Тюри. Они познакомились во время учёбы в ПТУ.

Ничего и никого из этого не произошло и не получилось бы, если бы не красная пластмассовая лопатка.

– Здоро́в! Борян! – лаконично представился он, протянув ладонь. Размером с крышку от большой кастрюли. Жёсткую, как кирпич.

– Салют. Михаил, – пожал я этот «кирпич», оглядывая транспорт и хозяина внимательнее.

Вблизи они были похожи ещё сильнее. Высокий лоб с залысинами и глубокими морщинами смотрелся точно так же, как покрытое трещинами лобовое стекло. «Родные» фары, гордо именуемые автолюбителями «оптикой» у них тоже были совершенно одинаковые: маленькие и навыкате. Мощный силовой бампер из швеллера сурового размера, сваренный грубо, но явно «на века», кажется, повторял очертания могучих усов водителя. Оба приземистые, суровые, надёжные. Только привод у Боряна был на две ноги, 2×2, а у «фермера» – на шесть колёс, 6×6.

– Суровый аппарат, однако. На таком куда угодно можно. Долго «строил»? – начал я знакомство привычно, с того, о чём Боря явно мог говорить сколько угодно. И не прогадал.

Полчаса минимум мы с Тохой слушали сдержанно-хвастливый рассказ о рождении и становлении «Фомы», как он называл своего Франкенштейна. Кивали и охали в нужных местах, узнавая характеристики генератора от Ауди А6, сцепления от ГАЗ-53, «ГАЗона», раздаток от «сотого» Крузака и мостов от «восьмидесятого». Даже на мой, дилетантский в сущности, взгляд, «Фома» стоил как чугунный мост. А что собран был «из того, что было» – так это у нас не только машин касается, так и в песне поётся.

Поняв, что Боряна не переслушаешь, Тюря влез с промежуточным отчётом по закупкам, мельтеша накладными и «мягкими чеками», каких я лет пятнадцать, кажется, не видел. Выходило, что по списку он закупил и впрямь всё, причём действительно с хорошим дисконтом. Я искренне поблагодарил его и похвалил за работу. Тоха расцвёл, глянув на ку́ма с превосходством.

– Простите, мужики, на рынок я не успел. Жека, блин, заболтал, языками сцепились, вылетело из головы. Я добегу до рынка, обождёте полчасика? – уточнил я.

Они кивнули хором, и будто бы даже Фома качнул своей лобастой головой. И, кажется, одинаково смотрели мне вслед, когда я быстрым шагом направился к рынку. Вряд ли в городе было много людей, кто мог бы так говорить про Спицу.

Базар был неподалёку, поэтому за полчаса и вправду успел купить всё, что было в том списке, который остался у меня, а не поехал с Тюрей на строительные рынки. Потому что обустраивать быт, хоть и временный, нужно не только при помощи дизельных генераторов, газовых плиток, цемента и гвоздей. Очень в плане уюта помогают даже самые простые полотенца и прихватки для горячих кастрюль и сковородок. Сами сковородки и кастрюли помогают ещё сильнее.

Обратно я шагал медленнее, чем туда, будучи гружёным, как ослик. Только тележки не было и переть всё пришлось на горбу. Странный ослик получался, верблюд, скорее. Но на верблюда массой не тянул. Зато переключение на простые вопросы удачно отодвинуло на задний план сложные. И попутно утвердило в решении, что наплести Спице про сломавшуюся машину было решением верным. Ни к чему мне пока там, в старом доме, ни помощники, ни гости. Я так, деликатно говоря, сам пока, кажется, в гостях. А узнай Жека, что Петля сдёрнул из Твери с рюкзачком в ночь на перекладных – точно напрягся бы. Зачем напрягать доброго хлебосольного ресторатора? Незачем, правильно.

До деревни ехали дольше. Шестиколёсное чудище урчало почти трёхлитровым движком УМЗ-4213, все сильные и слабые стороны которого мне подробно объяснял Борян, сдабривая речь поясняющими конструкциями, от которых характеристики инжекторного мотора играли очень оригинально. От Юркино поехали ещё медленнее. Когда одновременно кончилась деревня и дорога, совсем неспешно. Но всё равно быстрее, чем пешком.

Барахло разгрузили прямо перед калиткой. Ворот в заборе всё равно не было, а снимать одну секцию для того, чтобы подогнать Фому ближе, было слишком долго и муторно. Поэтому просто скинули из кузова и салона на свежекупленный брезент не менее свежекупленное всё остальное. На предложение денег Борян возмутился:

– Ты чо хоть, Михаил? Я ж по-свойски. Антоха попросил за тебя, ещё я со своих денег брать стану! Не чужие люди, земляки, у меня братан двоюродный вон в Лисково живёт, ща к нему, кстати, и поеду, он давно в баню звал.

Еле уговорив одинаковых с лица взять «пятёрку чисто на бензин», я проводил транспорт и хозяина взглядом. Фома пёр по сугробам, как кабан, только снег во все стороны летел. Хорошая машина для наших краёв, идеальная, наверное. И для людей наших. Есть, куда руки приложить и деньги потратить. От свободных рук и лишних денег – все беды, штопаный рукав. Папа так говорил.

О том, что великую русскую душу не понять чужестранцам, я размышлял, перетаскивая в дом новое добро. Материалы остались в сенях, как и генератор. Думать о том, как именно и где его ставить, на ночь глядя не было ни малейшего желания. Насыщенный выдался денёк, говоря крайне интеллигентно. Поэтому хотелось перетащить груз внутрь дома и двора, закрыть дверь на засов и лечь спать. Надеясь на то, что проснуться завтра удастся так же, как сегодня. А не как вчера. Но валидол, нитроглицерин и даже корвалол я на всякий случай купил на выходе с рынка в аптечном пункте. Пожилая женщина-провизор из-за очков смотрела на меня с материнским сочувствием: молодой ещё, а уже сердцем мается. И всё советовала сходить в поликлинику, снять ЭКГ и записаться к кардиологу. Я вежливо кивал и со всем соглашался. Твёрдо зная, что основные трудности у меня были точно не с сердцем. По крайней мере, пока.

Та же самая загадочная русская душа, что требовала от работницы аптеки принять участие в судьбе неизвестного посетителя, запретила Боряну выкатить мне «туристический» ценник, какими пробавлялись все известные мне местные жители в любых населённых пунктах. Помнится, рванули мы как-то в Дагестан, когда летать в привычные ранее страны стало невозможно. Алина от этого мучалась неимоверно, буквально пропадая без Милана и Неаполя, без Парижа и Лиссабона. А мы с Петькой во все глаза рассматривали красоты нашей необъятной, относясь к нытью жены и мамы стоически. Ну а что? Небо синее, вода мокрая, женщины, бывает, ноют. И вот на Сулакском каньоне случилось интересное. Мы жили в гостевом доме одного отставного милиционера, который давно переключился на туризм. И как-то так вышло, что за несколько дней так с ним сдружились, будто знали друг друга с детства, хоть он и был старше меня на двенадцать лет. По плану у нас была поездка в горы. Юсуф подробно объяснил, куда ехать, кого искать и что сказать, когда найду. Но я, как бывало, всё перепутал. Нас возили по горам, рассказывали ярко и цветисто о красотах и богатой истории края, много и вкусно кормили. А потом привезли с гор вниз, к нашему Доджу-Роме, который покорно ждал хозяев у подножия, потому что кататься на пикапе по серпантинам я не рискнул. Мы рассчитались с милым и добродушным толстячком-гидом и поехали обратно. На середине пути я напрягся: нас догоняла стая белых наглухо тонированных «Жигулей» разной степени убитости, моргая и гудя.

– Петь, если что не так – садись за руль и гони к дяде Юсуфу, понял? – спокойно спросил я, игнорируя нарастающую громкость Алины и её неконструктивные вопросы.

– А ты, пап? – расширил он глаза.

– Я ж говорю, если что не так, – повторил я. И сын кивнул, сжав зубы. По-нашему, по-петелински.

Джигиты, догнавшие машину «как у Чака Норриса, отвечаю!», долго извинялись и орали друг на друга. Оказалось, пухлый Багамет, взявший с нас «туристическую таксу», не знал, что мы – гости и друзья уважаемого Юсуфа. Поэтому общество приносило извинения за накладку, возвращало излишек по оплате и умоляло не держать зла. И принять подарки для семей, моей и уважаемого Юсуфа. Тогда я очень удивился, узнав, что загадочная русская душа в разных уголках Родины может проявляться по-разному, но основные принципы остаются неизменными.

Ужинал по-спартански. Ничуть не скучая по библейской телятине и булгаковской осетрине. Тушёнка с макаронами-рожками была ничуть не хуже в плане калорий, и чай ресторанному не уступал, даже лучше был. На плитке с баллоном в сенях готовить было не в пример быстрее и удобнее, чем на печи. Вкус, конечно, был не тот, и газом слегка пованивало, правда. Но мы, люди-человеки, ради комфорта и удобства готовы мириться очень со многим. Мне ли не знать. Я слишком долго мирился ещё с бо́льшим исключительно ради иллюзии собственного спокойствия. А вот теперь, кажется, доигрался. Иллюзии вышли на качественно иной уровень. Одна из них катала меня на такси и закупилась инвентарём, предоставив закрывающие документы, а вторая угощала в собственном ресторане. Надо, пожалуй, было у бабушки-провизорши ещё чего-нибудь взять, кроме сердечных средств. Но тогда она меня и не к кардиологу бы направила. И препаратов таких я как-то не знал – никогда не требовались. Но всё бывает в первый раз.

За второй кружкой чаю и второй миской макарон по-петелински, думал о том, что переть пятнадцать вёрст через лес до Золотково я, пожалуй, не буду. Снег, начавшийся снова, едва я успел затащить под крышу мешки с сухими смесями и пачки с клеями, валил по-прежнему. И если сперва крупные пушистые хлопья падали довольно редко, то ближе к ночи завьюжило всерьёз. Ветер швырял в окна злую белую крупу, дом стонал и охал. Я похвалил себя за то, что не забыл ленту утеплителя и успел пройтись по рамам. И что занавесок на окнах по-прежнему не было. Иначе танцы белых саванов от сквозняка были бы обеспечены. Их мне только и не хватало.

Выходило, что проще и разумнее было снова добраться до Бежецка на такси. Или попутке. Потому что девять километров по свежему снегу на просёлке гораздо лучше пятнадцати по дремучему лесу. По которому, кажется, снова никто никогда не ходил. Тропку, проторённую мной, не нашли бы ни собаки, ни криминалисты. Идти по азимуту к станции было глупо и затратно в плане времени и сил. Выходило, что Петле предстояло прокладывать новый путь по старым дорогам края с древней историей. И то, куда тот путь должен был вывести, предугадать я не мог. Но и не старался. Куда-то да вывезет. Как было в одной книжке: «Никогда так не было, чтобы никак не было».

Ночью мне снилась Света.

Но это был обычный, не «реальный» сон. Тот, какие часто снились раньше. И иногда, очень редко – последнюю пару-тройку лет. В тех снах не было эффекта 5D, живого присутствия и полного погружения. Но после них оставалось ощущение пустоты и отсутствия чего-то очень важного.

Света поступила в ТГУ, когда я учился на третьем курсе. Увиделись мы в первый раз, когда я выходил из учебной части, изящно превратив вызов к проректору за пониженную посещаемость в новый конкурс вузовской самодеятельности. Сперва выступал сольно перед профессором, а потом мы договорились о том, что в Доме Культуры ткацкой фабрики пройдёт смотр и отбор в команду КВН. Старый научный деятель на середине моего бенефиса напрочь забыл, зачем меня вызывал, и провожал до двери, отечески похлопывая по плечу, приговаривая, что на заре комсомола он сам был таким же: глаза горят, нет преград для юных ленинцев! Выйдя и выдохнув, я понял, что в ближайшую неделю гореть у меня будут точно не глаза. Начать стоило с того, чтобы договориться с папой о пропуске на территорию фабричного ДК кучи раздолбаев и учёного жюри. Но это был уже практически план, а планы я никогда не обдумывал на ходу. На бегу – бывало.

Она стояла возле расписания. Целая стена оконных рам, за которыми на разного размера листочках висела адова гора самой разной информации. Кошмар для перфекциониста или первокурсницы. Проходя мимо, я обронил:

– Какая группа?

– Десять – шестьдесят четыре, – она вздрогнула и ответила едва ли не шёпотом.

– О, юрист? Смотри сюда, коллега: вот тут твоё расписание. Не советую пропускать семинары по теории государства и права, Светлана Владимировна не любит такого. И уголовное не пропускай – у Игоря Владимировича память профессиональная, как у овчарки, – выдав лежавшую сверху в памяти информацию, я почти прошёл мимо. Но как чёрт дёрнул в глаза ей глянуть. Или не чёрт.

Васильки. Они были похожи на васильки на пшеничном поле. Светлые волосы, густые и тяжёлые, редко у кого из блондинок такие увидишь, как колосья спелого хлеба. Губы без всякой помады, нежно-розовые, как малина. Румянец, как на яблоках сорта «Апорт осенний». Были такие на одном из огородов, навсегда запомнилось название. Ещё б не запомнилось – в меня впервые в жизни тогда стреляли из ружья. И не важно, что солью и не попали. Словом, не девушка, а мечта ботаника. Или селекционера. Или просто мечта.

Она тогда смотрела на меня так, что просто так уйти по своим делам я не мог. Так, что сразу вспомнились слова той повести французского лётчика, которую читал мне папа, когда я лежал с ангиной. Странно, мама читала гораздо больше. Но запомнились так, будто были высечены на памяти навечно, именно те немногие истории, что читал он.

Она была невероятной. Чистая, добрая, простая, но при этом какая-то удивительно тонко чувствующая и интеллигентная. Кто бы знал, как такая могла родиться в глухих тверских землях? Наверное, родилась точно так же, как все остальные. Дело, скорее всего, было в воспитании, которым занимались мама и бабушка, династия историков и краеведов. И одиноких женщин, направивших всю нерастраченную нежность на дочь и внучку. Света была с детства уверена, что все мужчины поголовно – негодяи и подлые изменщики. И даже хуже. Училась она всегда очень хорошо, а вот с друзьями было туго, и в силу наследственного отношения к мальчикам, и из-за того, что в их деревне народу было мало. Историкам-краеведам в те годы не выделяли ведомственных квартир и в райцентры не приглашали. Спасало натуральное хозяйство и осознанное потребление, в котором её блокадница-бабушка была непререкаемым авторитетом, как и во всём остальном, кстати.

Один-единственный раз я видел Свету злой. Когда меня привезли в райбольницу на скорой, а в неё погрузили, подобрав на улице, где состоялся, говоря аллегорически, симпозиум, в ходе которого представители разных научных школ отстаивали мнения по поводу административно-территориального деления микрорайона. И особенностей контроля торговых точек в нём. Скорую вызвал Кирюха, и ехал в ней же рядом, потому что сидеть мог, хоть и держал, прижав к груди, сломанную руку. Он и набрал Светке здоровой рукой зачем-то. Она примчала к приёмному покою на такси, хотя сроду ими не пользовалась и мои такие широкие жесты не одобряла. Но тоже как-то удивительно мило, по-доброму, как никто и никогда, кажется.

Когда колёса носилок со мной лязгнули об асфальт, а я глухо взвыл, потому что этот удар отозвался во всех местах, куда прилетели не так давно все предыдущие, она вскрикнула. Я б, пожалуй, тоже вскрикнул. Был бы девушкой – мог, наверное, и в обморок бы брякнуться. Потому что нос у Петли был практически на правой щеке, правая кисть напоминала баклажан-мутант, а в груди торчал нож, который многоопытные тверские фельдшера́ оставили на месте. И ноги у меня дёрнулись на носилках, как у неживого. Правую я особо не чувствовал, а левая болела вся.

– Светунь, ты только не волнуйся, – неубедительно и невнятно прогундосил Кирюха. Потому что нос у него тоже был на щеке, только на другой, на левой, а челюсть при каждом слове щёлкала и двигалась, так скажем, невпопад. – Если его тут залечат, мы тебе нормального найдём, а не этого отбитого.

Света развернулась к нему рывком и толкнула в грудь двумя руками. Стройная, как рябинка – Кирюху, в котором было под центнер мяса, дури и костей. И он едва не упал, отшагнув, отшатнувшись от девочки-отличницы.

– Если ты накаркал, и его тут залечат, я тебя, дурака, отравлю, – и голоса такого злого я от неё никогда не слышал ни до, ни после.

Пока я выздоравливал, она проводила в палате почти всё своё время. А ночью, кажется, готовила на кухне студенческой общаги всё то, что я любил. И приносила каждое утро, перед па́рами, порываясь кормить с ложечки. А с милиционерами, тоже навещавшими регулярно, говорила со строгостью и надменностью графини, вынужденной общаться с псарями и свинопасами. Цитируя дословно УК и УПК, с комментариями. Мы бы с Кирюхой так не смогли. В смысле, прокомментировать визит сотрудников и нормы права могли, конечно, но чтоб исключительно цензурно, да так, что старлеи, капитаны и даже один майор только диву давались – это очень вряд ли.

Де́ла на меня тогда не завели редким чудом: заявления не было, и с заочным адвокатом мне очень повезло. А о том, как именно я так неловко поскользнулся, что сломал нос, четыре ребра, три пальца на правой руке, выбил два зуба и упал прямо на нож без единого отпечатка пальцев, мы написали целое сочинение. Наверняка опера зачитывались им, всем отделением. Я сам едва не прослезился, пока сочинял. Но в основном от того, что спина болела – там что-то сместилось неудачно, так, что доктора со свойственной им заботой рекомендовали начать привыкать к костылям.

Жуткое чувство, когда тебе двадцать с копейками, ты молод, силён и здоров. Ну, почти. Выходишь в унылый длинный больничный коридор, опираясь на конструкцию, которую шутники-коновалы звали: «бегунки». И тебя, как стоячего, «делает» бабка со стойкой капельницы в руке. Но опускать руки я и не подумал. И вместо этого поднимал ноги. Настойчиво, планомерно, неуклонно, по-петелински. И вышел из отделения без костылей. Со Светой под руку.

А потом в моей жизни появилась Алина. Резко, как молния или пуля в висок. И мозги, кажется, отказали мгновенно и совершенно так же, как если бы она и впрямь была пулей. Красивая, яркая, громкая, она была полной противоположностью Свете. О том, что её имя напоминало название фильма «Чужие», мне сказал Кирюха. Нехотя, без всякой радости. Он тоже переживал за Светуню. Но было поздно. Я забрал вещи с квартиры и переехал на другую. А когда вернулся за чем-то забытым, Светы в ней уже не было, хоть я и сказал, что оплачена жилплощадь была на полгода вперёд. С тех пор я её не видел. Не искал в соцсетях, когда они появились, не наводил справок у общих знакомых и друзей. Будто запретил себе думать и вспоминать о Свете. Решив, что свой выбор сделал, что выбор этот единственно верный, и что я обязан нести за него ответственность.

Приручив другую. Думая, что это именно я приручил другую, а не наоборот.

Глава 13
Ремонт и перепланировка

А вот проснулся я точно так же, как после того незабвенного «реального» сновидения. Сердце колотило так, будто хотело выйти не только из грудной клетки, но и из дому вообще. И рвануть по прогону вдоль заборов, на запад. Или восток. Или куда угодно. Лишь бы вернуть Свету.

С Алиной мы жили долго и счастливо. Наверное. Долго – точно. Счастливо – было дело. Но как-то фрагментарно теперь это всё вспоминалось. Странно, очень странно. Я помню радость на свадьбе, помню невероятный восторг, когда узнал, что стал отцом. Ту любовь, когда взял в руки конверт с голубой лентой на выписке из роддома. А вот счастливые дни, кажется, мог пересчитать по пальцам. Наверное, поэтому и не считал никогда. Уверяя себя в том, что все так живут. Что всё как у всех, не хуже. Что милые бранятся – только тешатся. И запрещая себе вспоминать о том, что со Светой было не так. С ней каждый день был счастливым, и счастье то было на двоих общим. Как любовь.

Я стеснялся, оказывается, всех этих громких и высоких слов. Не любил показывать эмоций, привычно оставаясь-прячась за равнодушной маской Михи Петли. Которая со временем заменила мне лицо. Я даже в кино ходить перестал потому, что однажды почувствовал, что вот-вот заплачу. И, наверное, испугался того, что не смогу объяснить Петьке, почему его такой сильный и умный папка плачет. Потому что не самый сильный и не самый умный. И не самый смелый. Как все. Не хуже и не лучше.

И только дождавшись того, как сын вырастет, оберегая теперь уже не поймёшь, чью тонкую душевную организацию сильнее – его или свою – я пришёл туда, куда пришёл. В одинокий, пустой, вымороженный до звона дом на окраине заброшенной деревни. В покинутое прошлое. Где когда-то были счастье и любовь, а теперь не было даже вилок. Вот только прошлое с какого-то перепугу начало вдруг меняться. Неясно, как и почему, но совершенно точно наяву и именно со мной. И пусть я по-прежнему не имел представления о том, как это работало, но оно работало совершенно определённо. Значит, поменять можно было не только судьбы Тюри, Спицы, Шкварки и Валенка. Кстати, про Шкварку память почему-то молчала. Обе памяти. Зато про Свету орали дурниной.

Я должен был её найти.

Пока кипел чайник, я гнулся, тянулся, приседал и отжимался. Модные знания от актуальных гуру психологии и личностного роста говорили, что избыток кортизола и адреналина нужно было выжечь, и лучше всего для этого подходили упражнения на пределе сил. Нет, был способ и ещё лучше, но его тут использовать было никак нельзя. Он, так скажем, парным был. А из парного у меня были только ботинки и носки. И память. Которая обеими частями пробовала помочь и подсказать. Но вторая, новая часть, ничего путного предложить не могла. В ней были новые воспоминания, накладывавшиеся поверх на привычные странной голограммой, только по отношению к трём маленьким детсадовцам. И моим родителям. Тем, кого я в том странном сне трогал своими руками. Или красной пластмассовой лопаткой. Обо всех остальных голограмм не было. И вспомнить нарочно что-то из прошлого других не выходило. Я пыхтел и обливался по́том, заканчивая шестой десяток отжиманий, когда память показала мне Спицу, которого я просил уехать из Твери на недельку, пока цыгане не успокоятся. В обеих памятях одинаково. Только в той, второй, в которой он всё же уехал, со мной рядом была Алина. И смотрела она на Жеку как-то странно…

Чайник едва не выкипел. Воды не хватило даже на полную чашку, а заварки я кинул привычно, горсть. И пошёл на колодец, потому что жар, разгоревшийся внутри, но не от физкульт-зарядки, остро хотелось погасить как и чем угодно. Хоть снег пастью с верхушек сугробов хватая на бегу, по-волчьи.

Колодец, на счастье, не промёрз и не обрушился. Вёдер я, а вернее Тюря, вчера купил аж три штуки: одно здоровенное красное, пластиковое, и два обычных, оцинкованных. Они по очереди и слетали в бетонные кольца, дребезжа по стенке. Она уходила вниз под углом, и с самого детства я помнил, как скребло ведро по её кра́ю. Тогда, кажется, я даже мог угадать, кто пошёл по воду, мужчина или женщина. Если баба – то звук был долгим и осторожным, каким-то бережным. Если мужик – ведро улетало в черноту с истошным лязгом, а поднималось быстро, солидно поскрипывая ручкой и шурша сытым бо́ком по серому бетону. Так же было и на этот раз. Только опускал я их медленно, стоя с другой стороны кольца, куда раньше подойти мешала крыша «домиком». Которой давно не было. Видимо, в этих местах крыши срывало не только у людей.

Умылся ледяной водой по пояс на дворе, растеревшись приобретённым вчера полотенцем. Китайская махровая тряпка с ярким рисунком только что не искрила, когда я остервенело тёр ей грудь и плечи. Залил полный чайник. И только после этого сел за стол, понимая, что оттягивать и отвлекаться нарочно можно сколько угодно, но от себя не убежишь всё равно.

Чай настоялся отлично. Такого, пожалуй, и дядь Коля Щука испил бы с удовольствием.

У ребят из агентства были, конечно, «левые» профили в соцсетях и учётные записи, работа такая. Мы делали не вполне честные комментарии и отзывы, устраивали челленджи и викторины в интернете гораздо раньше того, как этим стали заниматься все, а после такая практика и вовсе приобрела статус обязательной, с «накруткой» голосов и откликов, как в онлайн-магазинах. Благодаря богатому опыту, я почти всегда отличал реальный, «живой» отзыв от оплаченного. Жена так не умела и не старалась научиться. Она вообще не любила учиться.

Смарт, сброшенный до заводских настроек, медленно подгрузил из облака данные одной из старых учёток. Включая приложения и пароли к ним. К этому времени я успел заварить нормального, щадящего чаю в термосе и подмести. И затопить печь – то ли дверями нахлопал, пока туда-сюда сновал, то ли ещё отчего, но стало как-то ощутимо прохладнее.

Синее окошко Контакта выдало мне поисковую форму. Светлан Голубевых было несколько. Общие друзья нашлись с тремя. Лицо Светы было только на одной аватарке. Но что-то царапнуло меня, когда я нажимал на неё. Больно царапнуло. А потом и кольнуло. И адреналин с кортизолом вернулись, будто и не уходили недавно с по́том.

Рамка. Чёрная рамка с белым голубем. И безжизненная серая полупрозрачная надпись: «профиль умершего человека». Хотя Света смотрела на меня анфас, с привычной чистой доброй улыбкой. Мёртвая.

Я отвёл глаза от экрана смартфона, уставившись на широкие плахи пола, которые, кажется, жалобно скрипнули. Потому что взгляд мой был тяжелее всего, что было в доме, вместе взятого. Как это «умершего»? Вот же она на фото, живая… Как живая. Я закрыл глаза. Потому что пол, наверное, вот-вот начал бы дымиться. Или я сам. Или всё вокруг. Так. Вдох на четыре счёта, выдох на восемь. Повторить семь раз. Потом попить воды и снова. Должно помочь. И корвалолу. Наверное, уже пора.

Взял тетрадку, открыл на чистом листе. Карандаш оглядел придирчиво, но изъянов не нашёл. Чувствуя, что любимые стрелочки и чёрточки тут не помогут точно. Но привычка – вторая натура. Или первая. За это на меня всегда злилась Лиса, за то, что вместо того, чтобы бежать, орать, стрелять или колотить кому-то в морду, Петля брал листок бумаги. Лисой я звал жену, теперь уже бывшую. Фамилия девичья у неё была Лисина. И в начале нашего совместного пути она была Лиса Алина. А я, похоже, кот Базилио. Только слепой не понарошку.

Так. Собираем информацию. Потом анализируем. Потом делаем выводы. Это жизнь, Миха, тут всё просто и механически. Поднял ногу – сделал шаг. Не поднял – не сделал. Да, тяжко. Но представь, что ты на вскрытии или опознании. И соберись!

Страница памяти сообщала, что Светы больше нет. Фото в ленте были выложены не ею. Но она была на каждом из них той самой, какой я запомнил её. На берегу маленькой речки под рябинкой, с книгой у окна, за фортепиано. Она здорово играла. Хотя нет, не так. Она не играла музыку, она проживала её. Даже когда выучила один из моих любимых треков Металлики, «Unforgiven II», он звучал так, что заплакали бы и авторы, наверное. Сейчас же «Непрощённый тоже» не звучал никак. Только зубы зло и глухо скрипели время от времени, пока я листал фото и читал комментарии под ними.

Вот детская фотография: Света сидит на коленях у мамы, за ними стоит бабушка, сухая, но крепкая. Опора, стержень семьи. Из трёх женщин. Так не должно быть, так неправильно, нельзя без мужиков, какими бы они ни были. Но что уж теперь? А вот в комментариях к этой фотке ещё одна: Света на кладбище, у могил бабушки и мамы. Снег. Мамина могила свежая, без памятника, с венками на земляном холмике и с простым еловым крестом. И пуховичок голубой на Светке выглядит так, будто ему лет десять. Вполне вероятно, именно потому, что ему лет десять. И сама она бледная и странно худая. Всегда была стройной, но тут не то. Стройные не похожи на худых, это разные качества, или грани, или как это называется? В общем, худое не зря синонимично плохому. И она одна. Одна у двух могил. Фотка явно сделана на старую «мыльницу», вон и дата внизу красным: 30.03.2013. Память обеими частями сообщила: «четырнадцатого числа нисана месяца…». Я делал когда-то в школе доклад по Булгакову, и заинтересовался, что же это за нисан такой. С тех пор и знал. Но только переводить на наш календарь как-то не было ни повода, ни привычки. А вот гляди ты…

Значит, Света осталась одна. Без опоры, без защиты. Чёрт знает где. И ни словом, ни звонком, ни сообщением не объявилась. Я заглянул на страницы Алины и свою. На моей с нашей с Лисой свадьбы висела одна и та же фотка: настроечная таблица со старого телевизора, с кружками и разноцветными прямоугольниками. С подписью «Переучёт». Лиса постоянно издевалась надо мной, что, мол директор ивент-агентства обязан быть медийной и узнаваемой фигурой и не может себе позволить сетевое молчание. Я объяснял, что никому ничего не обязан, и поэтому могу себе позволить то, что считаю нужным. Три раза. В четвёртый объяснять не стал. От недавнего запрета импортных соцсетей я не страдал, потому что их у меня не было сроду. Мне было, где пожить по-настоящему, а не подглядывая за кем-то. В моём детстве вообще не любили тех, кто за кем-то подглядывал. А вот Алинка в сетях жила, как настоящий паук. И смартфон из рук выпускала, кажется, только во сне, в бассейне и на маникюре. И то не факт. И у неё тридцатого марта тринадцатого года была куча фоток, как мы с шестилетним тогда Петькой отдыхали где-то в южной Азии. Пока на свежую могилу с дешёвыми венками падал на Родине снег. Но я же не знал! А что я вообще знал⁈.

Повернул тяжёлую голову до упора вправо, потом влево. Справа за кухонным окошком шёл редкий снег. Мартовский. Похожий, хоть до тридцатого числа было ещё недели три. Слева на меня укоризненно смотрел угол печи, большой и тёплой. Вспомнилось внезапно и очень ярко, как в каком-то фильме не то разведчик, не то партизан, схваченный врагами, с разбегу о точно такой же угол расколол себе голову, чтоб не выдать военных тайн. Показалось, будто печка поёжилась опасливо тем самым углом. Вероятно, взгляд мой легче не стал, и работал уже не только на дерево, но и на камень.