Текст книги "Петля (СИ)"

Автор книги: Олег Дмитриев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Эта фраза пониманию ситуации тоже не способствовала, но знакомая фляжечка, заплясавшая перед носом, позволяла надеяться на лучшее. Робко. И я приложился ещё раз. И снова полегчало, после волны уютного тепла и освежающей прохлады.

– Ну тя в баню, Мишаня, вот чего. Лезь-ка ты сам на пассажирское. Стой, куда сразу-то? Я без стремянки не заберусь, годы не те. Проводи-ка…

Туловище и конечности двигались будто бы вовсе без участия головы. И это, наверное, было к лучшему. Я молча проводил прабабушку до водительской двери, открыл, помог подняться, проследил, чтобы пальто не попало в проём, и закрыл дверь. Обошёл морду пикапа, который, кажется, изумлённо пытался заглянуть мне в глаза, сел на штурманское место и закрыл дверь. И пристегнулся даже. Старательно не думая о том, что происходило вокруг. Нечем мне было, опять.

– Так, что тут у нас? Ага… Эге… Угу…

Сбив на затылок платок с беретом, под которыми оказались пепельно-седые пряди неожиданно густых волос, старуха изучала несложный, аскетичный и привычный интерьер Ромы. Мне привычный. Она же явно открывала для себя много нового в старом американском автопроме, разглядывая серый пластик панели. А когда перевела взгляд серо-водянистых глаз на руль, логотип марки, памятная баранья голова, символ мощи и упорства, будто бы глянула на меня в испуге, в поисках защиты и помощи, проблеяв что-то вроде: «Бе-е-ежать надо, босс, бе-е-ежать!». И голосок был робкий, как у того мелкого козла, Иванушки, дурачка, что втравил сестру в опасную канитель, нахлебавшись из лужи. Хотя кто бы говорил, конечно. Что-то лишку стало баранов в салоне. Один, вон, тоже чайкУ с травками попил недавно на талой водице. Теперь не знал, как от сказочных персонажей отмахаться.

– Ты гляди-ка, научились делать! Как на «Победе», – любовно разглядывала баба Яга рычаг коробки передач под рулём. – У меня Москвич был одно время, «четыреста двадцать третий», там так же было. Правда, места внутри не так богато.

Она оглядывалась, заглядывала в ниши, ящички и отделения для хранения чего ни попадя, каких в Роме было превеликое множество. Откидывала и поднимала солнцезащитные козырьки, трогала кнопочки и «крутилки» с видом восторженной девчонки. Я вздохнул и уставился в правое окно. Опять начинало накрывать.

– Да ладно, не дуйся, Мишань, на баушку. Баушка старенькая, новых игрушек давно не видала, – едва ли не со смущением сообщила она. – Где тут сидение двигают-то? Не дотянусь до руля никак.

– Слева под… где спинка с сидением соединяются, – сгладил я привычное пояснение «под задницей». Шелестящим пустынным суховеем вместо нормального человеческого голоса.

– Сейчас-сейчас, скоро тронемся, погоди чуток. Так, ага… Ой! – подскочила она, когда Рома покатил водительское кресло ближе к рулю. – Чего удумали, охальники, глянь-ка. Поди, электрическое всё?

– Да, – равнодушно согласился я. Думая о том, что тронулся давно, не дожидаясь остального экипажа.

– А не дёрнет? – опасливо спросила бабка.

– Кто? – тем же голосом уточнил я.

– Понятно, – бросив на меня короткий взгляд, сказала Авдотья Романовна. – Носом дыши. На-ка вот.

Она протянула мне давешнюю фляжку.

– Пить не обязательно. Можно вдыхать запах, пробовать узнать состав, ингредиенты. Можно просто на гравировку смотреть, как на головоломку. Только эта будет «головопочинялка», сломал-то ты сам себе всю голову, как я погляжу.

Товарищ Круглова откинулась на спинку, опустила плечи, поправила зеркало заднего вида. И повернула ключ в замке зажигания. Старательно, как мне показалось, не глядя на меня, хмуро наблюдавшего за её действиями.

Рома рыкнул мощным движком, пустив по салону вибрацию, обычную при старте.

– Пристегните ремни, взлетаем! – бодро скомандовала бабка. И провела рукой в старой перчатке перед лицом, будто ища очки лётного шлема, чтобы опустить на глаза. И с юзом сорвала пикап в сторону выезда.

– Прости, внучок, педалька больно легко идёт, – снова смутившись, сообщила она, когда я приложился головой о стойку. – Сейчас попривыкнет баушка, перестанет козлить твой баран.

Рома взрыкнул обиженно, но брыкаться уже не стал. Выехал на аллею, что вела к Южному обхожу Твери, спокойно и достойно, как океанский лайнер.

Удивила товарищ генерал-лейтенант в следующий раз перед самым выездом с территории кладбища. Сбавив и без того невеликую скорость почти до остановки и трижды осенив себя крестным знамением, глядя на храм Воскрешения Лазаря по правую руку. И покосившись на меня. Кажется, чуть виновато.

Второй раз удивила, когда, объехав заправку, поглядывая по зеркалам с внимательностью водителя с большим стажем, выбралась на трассу. И, как говорил Кирюха-покойник, от души «нажала на тапку». Пикап отбросил кладбищенскую торжественную неторопливость и рванул вперёд, взревев демоном.

Заволжский пролетели моментом. Я еле успел заметить справа указатель со знакомой с детства надписью «Кордон». Именно по этой дороге мы ездили на то «наше» место к устью Тьмы-реки. И всегда, каждый раз, проезжая здесь, Кирюха отхлёбывал пенного и говорил мне радостно, голосом одного опера из кино: «Петрович! Мы за кордоном!». Если сидел на пассажирском месте. Да и за рулём, бывало. Он был шумным, весёлым, сильным, мой лучший друг. Мой мёртвый лучший друг. И когда через полторы сотни метров после указателя поворота я увидел заметённый снегом холмик с синим крестом, привычно прижал к сердцу правую руку и склонил голову. Здесь, на повороте, его машину и расстреляли. «Спи спокойно, дружище», – привычно подумал я. Удивившись тому, что в руке оказалась почему-то какая-то фляжка. И что тропка к кресту была протоптана. Как и к могиле друга, на которой я был не так давно, по пути от чужих крестов к последнему пристанищу прабабки. Которая сейчас сидела слева, напевая про дорогу, что серою лентою вилась…

– Дыши, дыши, Мишаня. Нюхни с фляжечки-то, полегчает, – заметила она, не отрывая взгляда от дороги. – Вона как с лица-то сбледнул опять. Оно, поперву-то бывает, что волнами находит. Переждать надо, потом полегче станет. Дышать, главное, не забывай.

– А куда мы едем? – вежливость – великое дело, как папа говорил. Тьфу ты! Как папа говорит!

– В сказку, – легко ответила товарищ шофёр. А я положил правую руку на ручку дверцы.

– Отставить десантирование! – этот тон был гораздо тяжелее, конечно. И кот с заднего дивана что-то добавил, и снова вряд ли цензурное, но я не разобрал. – Скорость не та, чтоб выходить. И время не то. И ситуация в целом не та, Миша. Коттеджный посёлок «Сказка», через минут двадцать на месте будем. Баран твой не скачет, а птицей прям летит. Там сядем рядком, поговорим ладком, понятнее станет многое тебе. И мне, пожалуй. А пока ручку с ручки убери и на коленочку положи. Вот умница.

Она смотрела за дорогой внимательно, пристально, цепко, чем-то очень напоминая взглядом товарища майора, Шкварку-Буратино. Но её взор был как-то строже и опаснее, что ли. Ну, надо думать. Звание-то тоже не майорское. Бабка тем временем вытянула из-за пазухи телефон. Удивив меня в очередной раз, потому что им оказалась точно такая же чёрная Нокия 8800, как и у меня. Корпус разошёлся с характерным щелчком хорошо смазанного металла. Она вытянула руку над рулём и стала давить на кнопки, видимо, выбирая номер из записной книжки.

– Алё! Внученька? Это бабушка! Натопи-ка баньку пожарче, по-нашему. Добра молодца в гости везу, надо ему косточки попарить, хворь прогнать. И на стол накрывай тоже. По-людски чтоб. Накормить да напоить после баньки-то. И спать уложить. Чего? Да, заночует у нас. Гостевую, ага. Нет, в нашем же. Минут двадцать. Добро.

И она щёлкнула чёрным корпусом трубки, прерывая звонок. Так же отрывисто, как только что давала последние распоряжения. И мне вдруг стало невообразимо интересно, в чьей именно жизни эти распоряжения станут последними? И чьи жизни смогут начаться с них?

Эпилог

Намозоленный до последней крайности за сегодняшний день мозг по-прежнему к анализу готов не был. Максимум – рентген, но анализов точно никаких. Мысли плавали внутри, как скаты в океанариуме: величаво и плавно взмахивая крыльями, бросая тени на дно – и уплывая в тишине и в тишину. Образ вышел настолько ярким и цельным, что аж понравился. Будь это всё в кино, получилось бы великолепно, «Оскар» за операторскую работу обеспечен. И бабке-сценаристу, за диалоги.

Интересно, если бабушка – генерал-лейтенант, то в каких чинах тогда внученька? Или «товарищ внученька»? И что у них там будет за баня, у этой группы товарищей? И точно ли общение с ними – это именно то, чего сейчас не хватает Михе Петле, пролетевшему недавно мимо обелиска у места смерти друга?

Сколько раз я с ребятами или один приезжал туда за эти годы, не сосчитать ведь. Первые два года обещал, что клятву сдержу. Потом просто стоял молча. В последние годы, случалось, что ловил себя едва ли не на зависти. Постыдной и глупой зависти к мёртвому, который гораздо выше всей этой хренотени с жёнами, работами, проектами… Или ниже. Вот странная же у людей мода: на том месте, где оборвалась жизнь, ставить памятник. Памятник смерти. Ходить на день рождения и день памяти, и по церковным праздникам, кто верует, на кладбище, класть конфеты на цветочницу, или полстакана горькой под хлебушком. И приезжать хоть раз в год туда, где линия жизни близкого человека вдруг перестала быть линией подойдя к обрыву. Смотреть на дорожную насыпь, на молодые деревца, на траву и кузнечиков в ней. Которые жили дальше. А он вот дальше не жил.

– Мишань, а патефон тут есть у тебя? Я слыхала, теперь в заводе такое дело, чтоб в бричке прям музыка была, без цыган даже, – низкий голос будто снова выдернул меня откуда-то, куда мне было пока рано. Я повернулся на водителя медленно, осторожно, отогнав мысль, что не удивился бы, распахни она чёрные крылья. Вон, кота давеча тоже пугаться не планировал, а оно, оказывается, эва как бывает…

Осторожно, одним пальцем нажал на чёрную «крутилку» приёмника. Ну, то есть аудиосистемы, конечно, но в контексте бабулиного запроса прибор как-то вдруг сам переименовался в голове.

"Чтобы гореть в метель,

Чтобы стелить постель,

Чтобы качать всю ночь

У колыбели дочь…*"

– запели динамики Ромы знакомым с детства голосом.

* Юрий Визбор – Ты у меня одна: https://music.yandex.ru/album/4223302/track/34331293

Мне говорили, что аудиоподготовка и уровень чего-то там в колонках у Доджа был ориентирован только на отбитых об седло ковбоев и их коров. Что слушать музыку надо из каких-то немецких, шведских или японских фамилий. Но мне, как случалось частенько, было плевать. А такую музыку и слова, и главное – слова!, слушать можно было из хрипатых приёмников, с пластинок, с кассет и бобин. И от хриплого пожившего голоса у ночного костра.

Я знал эту песню, она была хорошая, добрая, но отчаянно несовременная. Как я, моя машина или её нынешний водитель. Я эту песню на гитаре играл и пел. Сперва Свете, а потом Алине. Снова гоня от себя мысли о том, что что-то не так. И не дочь, а сын. И не у меня. И не одна…

– Ты гляди-ка, а помнят ещё Юрку-то, – внезапно сообщила товарищ Круглова. Таким голосом, что я повернулся к ней едва ли не рывком.

Товарищ генерал-лейтенант левой рукой держала руль, управляя горой американского железа так, будто всю жизнь занималась именно этим. Взор её простирался над обширным капотом, явно замечая впереди него совершенно всё, от брызг на обочине, до нависавших над дорогой ветвей. Эта, пожалуй, каждую еловую иголочку различала своими серо-водянистыми глазами. А правая рука её стирала тыльной стороной сильно потёртой перчатки, бывшей когда-то лаковой, слёзы. Старуха, выжимавшая всё из почти четырёх тонн, летевших над дорогой от трассы Е-105 до Савино, та, которой было по самым скромным подсчётам сто с хвостиком лет, утирала слёзы. Слушая бардовскую песню, не самую популярную и не самую известную, звучавшую на волнах не самого известного и популярного радио, которое нравилось мне, наверное, и поэтому тоже. И я смотрел на неё с не меньшим изумлением, чем в первую нашу встречу. У оградки её могилы.

– В шестьдесят четвёртом написал. Через три года после того, как Юра полетел, – голос её стал ещё ниже. – Нас Петя познакомил, Фоменко, а с Петей меня – Боря Вахтин. Они, конечно, моложе были, сильно…

В принципе, Рома мог и остановиться. В принципе, могло и время остановиться, и планета в целом. Я вряд ли бы заметил это. Я вообще мало что замечал, кроме дорожки слезы на вытертой тыльной стороне правой перчатки, лежавшей на сером пластике руля.

– Говорили, он эту песню Ариадне свой посвятил. Врали, Мишаня. Ох, как много люди врали…

Савино промелькнуло за стёклами так, что я и внимания не обратил. Не сводя глаз со старухи, что везла меня куда-то, рассказывая вещи, в которые невозможно было поверить. Но я, так уж вышло, некоторое время среди таких уже жил, поэтому сомневаться не приходилось. А переспрашивать не хотелось. О таком не переспрашивают. И потом, когда минутный порыв проходит, делают вид, что его и не было вовсе. Как и сейчас.

Рома перемахнул мост над той самой Тьмой, не особо широкий, и помчал дальше. Весенняя дорога была не самой лучшей, но ему было всё равно. И нам всем тут, кажется, было всё равно.

У поворота на Чадово и после него, когда ушли налево от Дуденево, я начал крутить головой. Отсюда был километр примерно до «нашего» места. Мы, помнится, бабулькам из этой деревни помогали картошку копать и окучивать. Я был здесь не раз. Тут не было никаких «Сказок», кроме мрачных перестроечных и последующих «демократических», с картинками из развалившейся сельхозтехники, опухших от плохой самогонки механизаторов, сходивших на «нет» естественным путём, и тех самых бабулек, которым для преодоления финальной части маршрута и самогон был не нужен. Они, как и деревни в округе, вымирали сами, без посторонней помощи.

Памяти говорили мне совершенно уверенно: в конце той дороги, по которой катил неспешно Рома, не было ничего. По правую руку должно было показаться вот-вот какое-то древнее заброшенное кладбище. А за ним через километр или два – берег Тьмы. Правый. Тот, на котором нам с самого детства почему-то было неуютно.

Сразу за погостом, к которому не было ни колеи, ни тропиночки, бабка скомандовала:

– Держись крепче. И лучше глаза закрой!

Душный и дотошный Миха Петля, может, и был послушным мальчиком. Но это было давно. И сам я, кажется, был тем самым Петлёй тоже где-то не в этом отрезке времени. Поэтому жмуриться не стал. И именно поэтому едва не заорал, когда старуха дёрнула руля круто влево, уходя со снежной целины просёлка в глухой бурелом. Как мне показалось. Но мне показалось.

Рома, поражённый, кажется, не меньше меня, подпрыгнул на каких-то останках какой-то дороги, подбросил пару раз задницу, как норовистый конь или и вправду баран, и успокоился. И покатил по дорожке, которой тут сроду не было и быть не могло. А я вертел головой, как филин. Но кроме елей до небес, что смыкали лапы над дорогой, будто пряча тайную стёжку от Солнца и Неба, ничего не видел. И лишь приглядевшись, понял, что дорога была чищенной. Тут ходил грейдер, и недавно. А потом мы уткнулись капотом в сплошную стену из ельника.

– Стрёмная сказочка выходит, баб Дунь, – голосом, удивившим самого себя, еле выдавил я. И глубоко вдохнул смеси паров спирта, смолы-живицы и каких-то трав из фляжечки. Которую, оказывается, из рук не выпускал.

– А ты балдой не крути, внучок. Датчикам мешаешь, – отозвалась товарищ Круглова, понимания ситуации не добавив. Но, глядя на неё, замершую, будто на дагеротип сниматься собралась, прекратил крутить головой и я. Глядя прямо за капот Ромы, где стояли вековые ели. И только поэтому увидел, как они стали расходиться в стороны.

Как это было сделало – мыслей не было. Но ёлки высотой с трёхэтажный дом просто разъехались в стороны, освобождая дорогу. Явив за собой штангу шлагбаума, выкрашенного в чёрные и белые полосы. Возле которого стояли автоматчики.

– Евдокия Петровна, день добрый. Вы с гостем? И на трофее? Махнули не глядя, надо думать? – уточнил один из них, подойдя к пикапу слева.

– Привет, Серёж. Рапо́рт будет, не сомневайся. Старшие в курсе, – отозвалась баба Дуня. Как-то невероятно легко и в то же время весомо. Опустив стекло водительской двери и выложив наружу локоток вальяжно и свободно, будто совершенно в другой реальности находилась.

Я изучал осторожно, не делая резких движений, ту, в какой находился или потерялся я сам. Где за кормой пикапа сходились, я видел по правому зеркалу, стены ёлок. Где машину окружали пятеро крепких молодых мужчин, не мальчиков-срочников и не юношей. В чёрных штурмовых комплектах. На которых я разглядел шевроны с серебристыми щитами и мечами. И буквой «В». И лазоревой лентой с надписью «Вымпел». И дважды глубоко вдохнул над фляжкой, которую до этого едва не смял в ладонях.

– Добро. Пропустить! – скомандовал, махнув рукой, неизвестный и явно секретный Серёжа. С только после этого скулы остальных четверых отлипли от ствольных коробок «Валов». Которые, судя по тому, что я знал о них из книг Андрея Круза, кому попало не доставались. А вот от них достаться могло любому.

– Спасибо, Серёж, – сугубо по-королевски сообщила бабуля в уже поднимавшееся водительское стекло, не глядя на адресата. Давая шенкелей американскому пикапу. Который, удивляя, кажется, даже себя самого, покатил вдоль бортиков и бетонных тумб едва ли не шагом, как кони на коронации. Проникся, видимо. Как и я.

Вдоль по-военному ровной дорожки на две полосы стояли по обе стороны одинаковые двухэтажные домики. Без архитектурных и иных изысков, без отчаянного стремления выделиться и превзойти соседей. Петелинский глаз из отличий подмечал только входные двери, почтовые ящички на калитках и, пожалуй, узор штор за окнами. В остальном дома и участки были одинаковыми полностью. А, нет, ещё на двух были собачьи будки. Вполне основательные.

– Мрррра-а-а, – сообщил с заднего дивана Кощей неприязненно, когда из будки справа показалась серо-белая голова алабая, размером примерно с колесо от легковушки. А я снова вздрогнул и задышал над фляжечкой.

– Коша, не бранись, – привычно одёрнула кота товарищ генерал-лейтенант. Как-то мягко, едва не по-матерински. – Они с Мраком не ладят давно. Как кошка с собакой, честное слово.

Захотелось обернуться и посмотреть на кота с глубоким уважением. Для того, чтобы давно не ладить с той громадной скотиной, что таилась в будке, Кощей был слишком целым и чересчур живым. Зато насчёт лексики и вредного характера часть вопросов снималась сама собой.

Нужный, как выяснилось, дом стоял чуть на отшибе, крайним по правой стороне переулочка, которым заканчивалась центральная аллея или проспект странного дачного посёлка. Где всё было функционально, чисто, одинаково и безлюдно. Как в военной части. Или в морге.

От всех, виденных до этого, он отличался, и заметно. Я, говоря откровенно, как-то отвлёкся от того, чтобы попробовать угадать, на что будет похожа избушка на курьих ножках, где «товарищ внученька» должна была накрывать на стол. Картины типовых двухэтажных таун-хаусов как-то навели на мысли о том, что и прабабушкин дом будет каким-то похожим. Но он удивил. И высоким мезонином, и большим крыльцом, и флигелями в обе стороны. Площадь участка тоже была больше тех, одинаковых, виденных по пути от шлагбаума и Серёжи, да как бы не втрое-четверо. Ажурные балкончики, наличники и прочие элементы декора, названия которых я, может, и знал, но вспомнить как-то не выходило, напоминали почему-то одинаково дома на Советской улице в родной Твери, на Большой Садовой в Ростове-на-Дону, на Невском в Питере и на Тверской или Остоженке в Москве. То ли тем, что деталей этих архитектурных было много, то ли тем, что цвета преобладающие были светлыми снизу и в зелёной гамме наверху. А над правым флигелем высилась башенка, вроде обсерваторской, под куполом, крытым потемневшей от времени медью. Отдававшей в зелень. Будто намекая на патину и бесконечную древность. Хотя участочек был огорожен вполне современным забором, и ворота открылись плавно, спокойно, без участия человека. Здесь, снаружи, по крайней мере. И камер вокруг хватало.

А за участком и за домом стоял строй из чёрных в сумерках высоченных ёлок. И, кажется, они тоже смотрели на вновь прибывших с тем же вниманием, что и красные огонёчки видеонаблюдения. Холодно, безэмоционально. Но пристально.

Я помог прабабушке выйти из машины, мимоходом удивившись и порадовавшись тому, что могу ходить самостоятельно. Котяра, что ждал, пока я обойду здоровый Ромин капот и открою дверь, вылетел наружу чёрной молнией, приземлился совершенно бесшумно на мелкий гравий площадки, что шуршал и скрипел при каждом моём шаге. Задрав хвост, как знамя, Кощей направился к крыльцу. По обе стороны от которого стояли на постаментах два белых сфинкса. Того, кто читал в детстве фантастику, это, пожалуй, могло бы и напугать. Как и широкие бронзовые полосы на высокой двери в дом. Пока закрытой. Я не испугался. Просто нечем больше было.

– Ну вот и дома, Мишань. Пойдём, разговор-то нам долгий предстоит. Думать надо, крепко думать, – негромко говорила товарищ Круглова, держась за мой правый локоть. Хотя это ещё вопрос, кто за кого держался.

– О чём, баб Дунь? – я решил, что сложных вопросов и без того хватает, поэтому начал с простых. Ну, или думал, что начал с простых.

– О чём? Да всё о том же, внучок. О чём столетиями люди головы ломают, и мудрые, и остальные. Что было, что будет, чем сердце успокоится… И желательно, чтоб не окончательно.

Я сбился с шага и едва не упал на первой же ступеньке. Но сухонькая бабушка в сером пуховом платке и мохеровом мохнатом берете под ним удержала. Хотя была на две головы ниже меня. Внешне.

Кот, сидевший под дверью, фыркнул. Но хоть материться не начал, чем исключительно порадовал.

– Спасибо. Рано падать, действительно. Или поздно, – покосился я на бабку, что с шага не сбивалась, видимо, с тридцатых годов. Прошлого века.

– Никогда, Мишаня. Никогда падать не надо, особенно на людях. Мы когда в пятьдесят седьмом в Гаване были с тем армянином, фотографом, я так ему и сказала: «Спасибо Вам огромное за эту фразу и за эту историю. Она часто помогала мне выжить».

Тому, кто в детстве читал не только фантастику, тут пора было бы капать корвалол. Прямо в валокордин. Я, например, совершенно точно помнил, кто сочинил про «не падать духом на людях». Но вот то, что бабуля бывала в Гаване, как-то в голове не укладывалось. И даже рядом не укладывалось. Улечься очень хотелось самому. Свернуться калачиком под одеялом, зажмуриться крепко, до боли, до оранжево-зелёных кругов под закрытыми веками. И проснуться. Где угодно, только не здесь.

– А армяшка и впрямь мастером оказался, даром что в Штатах учился. Он как свитерок тот, что я привезла, увидел – аж затрясся весь. Одевайте, говорит, скорее! Это будет восхитительный снимок! Я слева от него стояла, пока он всю машинерию свою настраивал. Мы с папашей о многом поговорить должны были. Вот на меня он тогда и смотрел, на той фотокарточке…

На крыльце, преодолев пять ступеней, не самых высоких, я остановился отдышаться. Я, средних лет и очень средних умственных способностей владелец пиар-агентства. А не Бог знает скольки-летняя бабушка в валенках с калошами. Но она не торопила меня, поняв, видимо, что спешка мне вовсе противопоказана. И что мозги у Петли и так завязаны узлом. И в этот миг открылась тяжёлая дверь с широкими бронзовыми полосами и клёпками, какая подошла бы, пожалуй, заколдованному замку.

Кот со счастливым рёвом влетел в щель, куда, по моему мнению, и ласточка бы не протиснулась. Но моё мнение и без этого слишком часто в последнее время давало осечки. И сердце, пожалуй, стоило бы проверить, если выберусь отсюда. Потому что увидев ту, кто открыл дверь сказочного теремочка, оно снова замерло.

– Привет, Миш, – сказала она. Так, будто виделись мы последний раз на днях, а не двадцать с лишним лет тому назад.

– Привет, Тань… А… Ты как здесь? – только и смог выговорить я.

– Такие дела, Петля. Такие дела…

Это тоже была одна из любимых фраз-присказок Кирюхи. Как и «хорош тупить, Петля!». И говорили они её совершенно одинаково, с той самой, забытой, казалось бы, интонацией. Что мой лучший друг, давно погибший. Что Танюха, его невеста, пропавшая через два года после похорон. Тогда, когда Миха Петля сдержал клятву, данную на могиле. Стоявшая сейчас передо мной.