Текст книги "Петля (СИ)"

Автор книги: Олег Дмитриев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

К предложению, изложенному в грубой матерной форме, выкопать себе могилу я отнёсся с пониманием. Понимая, что иметь в руках лопату гораздо лучше, чем не иметь её. Об этом ещё Чёрный Абдулла, кажется, говорил. Или там не про лопату было? Не суть. Заглубившись в грунт где-то по пояс, я уже точно знал, что стволы у них травматические, и, значит, если рот широко не разевать и глазами не хлопать удивлённо, шансы оставались. Не стопроцентные, но значительно лучше, чем никаких. Абреки ходили вокруг гоголями, булькая что-то на своём. Хохотали, задирая бороды к ласковому тверскому небу. Им было хорошо. А потом стало плохо.

В яме хрустнуло и айкнуло. Хрустнул черенок лопаты, а айкнул Миха Петля, надеясь на свой небогатый опыт школьного театрального кружка, где импозантная Наина Иосифовна учила тверичан и тверичанок базовым навыкам искусства лицедейства. Я к учёбе подходил, как и всегда, ответственно. И айкнул, как выяснилось, вполне убедительно. Героический кавказец лениво подошёл к краю ямы и плюнул в ней на неудачника, что сломал шанцевый инструмент. Но не попал. В меня не попал, зато попал в яму, потому что я выскочил из неё и дёрнул его вниз. А потом дважды прыгнул сверху, не жалея. Сломанных в яме стало двое, но польза была только от лопаты. Потому что штык от неё отлетел в дальнего брюнета, удачно попав краем по лбу. Удачно для меня: из раны хлынула кровь, заливая ему глаза и всё лицо. Так часто бывает, сосудов на голове много, бывает, что маленькая ранка кровит так, будто жить осталось минут пять от силы. Минус два.

Двое оставшихся рванули в разные стороны. Вслед одному я швырнул черенок от лопаты и даже попал, но толку от этого не было никакого. Догнавшая чурку палка только ускорила его. Зато освободила мне руки, дав возможность воспользоваться травматом того, который лежал под ногами, поскуливая. Тот, что бежал направо, бежать перестал. Кто ж так бегает? Кино, что ли, не смотрел? Зигзагами же надо, это даже я знал. А так, по прямой, от пули не убежать, даже если она резиновая. Коленки с внутренней стороны мягкие, им много ли надо? Вот один из чёрных шариков и уронил горца на мох, заставив орать так, будто ему и впрямь что-то отстрелили. И свой пистолет он выронил, то ли о корень рукой ударившись, то ли ещё по какой-то причине. Выстрел, раздавшийся с его стороны, только пару веток в лесу уронил, кажется.

И тут из лесу вышел Иваныч, в вытертом камуфляже, стоптанных кирзачах и легкомысленной синей бейсболке в сеточку с орлом и надписью USA California. Впрочем, и птица, и буквы были почти стёртыми, осыпашимися. И таким же осыпавшимся стал последний вертикальный кавказец, почти добежавший до деревьев. Палка в руках Иваныча встретила его неласково, на противоходе. Я тогда ещё не знал, что подполковник привык бить и стрелять только один раз.

– Салют, землячок. Чего забыл тут? – спросил он как-то невообразимо мирно и спокойно. Сам он, его голос и слова от всего того, что творилось на полянке, отличались неописуемо, ломая всю картинку.

– Да вот, на рыбалку собрался, червей решил подкопать, – вырвалось у меня неожиданно. Будто кто-то гораздо более уверенный, чем я, отвечал странному человеку в бейсболке. Который тащил за штанину неподвижного, как манекен, абрека, щёлкая при каждом шаге протезом левой ноги. Опираясь на окровавленную палку.

– Расползлись твои червячки, я гляжу, – он подошёл, выпустил из руки штанину джинсов, за которую тащил чёрного. Нога упала так, как у живых конечности двигаться по моему пониманию должны не были. А мужик в сетчатой кепке с козырьком протянул мне руку. – Сам-то вылазь. Рано в грунт. Шустро ты их, милое дело.

– Случайно повезло, – неожиданно даже для себя самого смутился я. И, кажется, даже покраснел. Или это отходняки были?

Мы как-то очень неожиданно подружились с юморным мужиком, хоть он и был сильно постарше. У него нашлось одинаково много историй и смешных, и поучительных. И друзей-приятелей-сослуживцев в каждом из фронтов, к которым он так и не примкнул. За недоразумение мне возместили моральный ущерб, хоть я и не просил. А на той пятьсот двадцать пятой BMW в кузове Е39, в багажнике которой я ехал на ту памятную рыбалку, он ещё два года катался. Правая-то нога живая, на «автомате» – милое дело. «Милое дело» – была одной из его бесчисленных присказок.

Глава 17
Череда открытий и закрытий

– Ну, как съездил, землячок? – протянул он мне твёрдую сухую руку.

– Всё путём, дядь Саш, всё путём. Потом расскажу. Давайте, мужики, сперва вот о чём…

С чего начать внеплановое совещание, на которое примчал зам по безопасности, представлялось мне пока с трудом. Он точно был в курсе того, что случилось на улице Освобождения, после чего освобождённый Петля покинул город. И того, что было дальше. Но только здесь, в Твери. Не в Бежеце и не в Сукромнах. Несколько десятков лет назад. И в том, что им, ему и Стасу, следовало об этом знать, я вполне обоснованно сомневался. В них самих – ни грамма, этим я, пожалуй, доверял больше, чем себе самому. А вот в том, что им и кому бы то ни было ещё следовало знать о произошедшем, уверенности не было никакой.

Стас колдовал над чайником и чашками. Он точно знал, какой я пью и как завариваю, только чай из банки брал не щепотью или горстью, как я, а отмерял ложечкой, кивая себе самому. Иваныч смотрел на него с привычной усмешкой. Сперва подкалывал, лет пять, что в третьей по счёту ложке чаинок было нечётное количество, или на две больше нужного, а потом перестал. Не смешно стало, и Стас не обижался, зная, что его не хотели ни обидеть, ни задеть. Сам он шутил редко. Впрочем, его шутки понимали ещё реже.

В голове моргнула мысль, слова дяди Коли Щуки, о том, что начинать следовало с начала. Концами надо было заканчивать. На этот раз народная мудрость в форме сомнительной тавтологии отторжения или настороженности во мне не встретила. Будто за эти несколько дней я стал к ней, к народной мудрости, значительно ближе.

– Так. Для начала: как там мои? – выдохнув и подтянув свою любимую огромную кружку, спросил я.

– Твои тоже путём, – начал Александр Иванович, подполковник в отставке, который сам разрешил звать его дядей Сашей после той истории с рыбалкой на лесной опушке. – Петро чего-то там сдал на «отлично», документы приняли, верняк с поступлением, там Стас отрабатывал. Родители с санатория вернулись, довольные – милое дело. В драмтеатре были вчера, «Гамлета» глядели.

И он отпил чаю, давая понять, что доклад окончен. И про Алину там не было ни слова, хотя обычно бывала пара-тройка историй, как она или машину тюкнула, или в кафе с кем-нибудь поссорилась. А теперь вот ни слова. Потому что речь шла только о моих. У которых всё было путём. Бывшая теперь не попадала ни в одну из выборок.

Я кивнул благодарно, показывая, что докладом полностью удовлетворён. И подул, наклонившись, в чашку, снова задумавшись.

Перед выездом задачи я ставил Стасу. Иваныча не было, он в санатории был по путёвке от облздрава и военкомата. Я точно знал, что обе структуры скорее закрылись бы, чем выдали ветерану боевых действий такую путёвку в Сакский санаторий имени Пирогова. И что сам бы он никогда даже не подумал о том, чтоб собрать для этого какие-то сверхнужные и сверхважные бумажки с печатями, отслеживать очерёдность и всё такое-прочее. Он тоже прекрасно знал о том, кто именно помог и напомнил Родине и отдельно взятым материально-ответственным лицам о том, что подполковнику положены льготы, в том числе курортное лечение. И кто сделал так, чтобы оно было не на курортах Тверской или Псковской областей, а в Крыму. Но мы об этом никогда не говорили. Зачем?

Новость о том, что в том же самом санатории с ним отдыхали и мама с папой, едва не выбила чашку из рук. Но я как-то справился, поставив её на стол ещё бережнее, кажется, чем Стас обычно. Живые. С отдыха вернулись. В театре были, вот. Мама любила театр, но после смерти отца уже не ходила. Наверное, она больше любила не сам театр, а походы туда с мужем.

– Гамлет, говоришь? Кхе, – вспомнился вдруг бессмертный боец «Закаспийского интернационального революционного пролетарского полку имени товарища Августа Бебеля», борец за счастье трудового народа всей земли. Я даже прищурился вдруг почти так же, и только что ус не подкрутил, и то ввиду отсутствия. – «Это ли не цель желанная? Скончаться. Сном забыться. Уснуть… и видеть сны?».

– «Иль н-н-надо оказать с-с-сопротивленье. И в с-с-смертной схватке с ц-ц-целым морем бед по-по-покончить с ними», – Стас удивил нас с Иванычем совершенно одинаково, и мы уставились на юриста, который впервые, по крайней мере, на двух моих памятях, читал стихи.

– Молодцом, молодцом. Милое дело. И к месту, главное, – похвалил его дядя Саша. – Оказывать сопротивление и покончить – это по мне.

– И по мне, – кивнул я. И теперь ошарашенными глазами смотрели они. На меня.

– Ты мне черкани адресок, где там тот твой Нолькин Камень находится, – проговорил после долгой паузы Иваныч. – Ты гляди, я думал, баловство все эти ваши едриты-ретриты. А он, Стас, глянь-ка, как заново родился! Тоже съездить, разве?

Так. Значит, в этом варианте событий дядя Саша думал со слов Стаса, что я опять рванул к Рудияру в черемисские чащи, мозги в кучу собирать. Ну, как вариант. Главное, как папа говорил, результат. Нет. Не говорил. Как папа говорит! Ох, ради такого можно хоть в марийские дебри, хоть в амазонские джунгли, хоть к чёрту на рога! Или к Кощею с бабой Ягой. Или дедом, не суть.

– Да, удачно съездил, согласен. Мужики, мне нужно с бывшей закончить вопрос оперативно. Стас, скажи завтра нашим айтишникам, пусть как-нибудь сделают так, чтобы мы с ней друг у друга в чёрных списках оказались. Нет желания слушать бредни о том, как она нас с тобой по миру с голыми задницами пустит.

Юрист кивнул, подчеркнув что-то, уже написанное ранее им же самим на неизменном белом листочке а4.

– Дядь Саш, поскреби по сусекам. Найдёшь же, наверное, что-нибудь такое, чего она постесняется на суде объяснять?

– Сколько угодно, как снегу за баней, – тут же ответил зам по безопасности. И, кажется, чуть смутился, поняв, что это не самый был подходящий момент, чтоб хвастаться служебным рвением. Но его вины тут не было точно. Это же не он старательно закрывал глаза и отворачивался от очевидного.

– Хорошо. То есть плохо, наверное, но уже не важно. Доведи ей, Стас, как-нибудь скучно и доходчиво, как ты умеешь, что названивать мне смысла нет. Прошлого не воротишь, – сказал я. И опять едва не выронил только что взятую в руки чашку. Вдруг поняв, что фраза эта очень тревожная в обоих случаях, и если считать её правдивой, и, тем более, если нет.

– Так, – привычно ответил и не менее привычно кивнул он.

– Я так понимаю, помимо того, что отделку и айтишку мы Славику не отдадим, можно и в обратную сторону сыграть? Сразу говорю: мне от него, падлы, ничего не надо вообще. Но если они с папаней будут знать, что нас стричь – самим стриженными остаться, то, может, и отстанут?

– Говорят, старший Откат на младшего так орал, что скорую вызывали. Кому именно – пока не выяснил, но, по слухам, у Леонидыча на будущий год были большие планы на тебя и на агентство. Выборы же, – начал Иваныч под согласные кивки Стаса. – И тут на́ тебе: родной сынулька-кровиночка всё похерил. А там ведь из столицы будут спрашивать и проверять, им на здешних плевать три кучи, и на всю их родню тем более. Ходят слухи, что Слава имеет равные шансы поехать или на океан тёплый, чтоб здоровье поправлять вдали от Родины и папы, или в Вышний Волочёк, с глаз долой, из сердца вон. Формально – комбинатом руководить, а по факту – на лесоповал.

– Я бы океан выбрал. Лесоповал, конечно, в плане физкультуры тоже очень хорошо, но есть пара нюансов, – задумчиво проговорил я.

– Точно. И комары, пара миллиардов, – серьёзно кивнул Иваныч. – Да злые, как собаки. Я рассказывал, как мне приятелю слепень ключицу сломал?

– Было дело, – усмехнулся я. Историю о том, как он прихлопнул слепня на плече у друга, мы слышали раз триста. Только весло, которым был убит кровопийца, в разных версиях оказывалось то деревянным, из доски-сороковки, то дюралевым, от байдарки.

Мы посидели ещё около получаса, но оставшаяся часть совещания была больше похожа на обмен слухами и воспоминаниями. И меня не покидало ощущение того, что оба они, и Стас, и Иваныч, смотрели на меня как-то радостно. Как на друга, что пошёл на поправку после тяжкой болезни. Тот, за которого они долго переживали, но ничего не могли сделать, кроме того, чтобы дождаться исхода. И вот кризис миновал. Сделав Петлю обратно.

В окнах, выходивших на проспект, горел приглушённый свет. Сын, наверное, читал или смотрел кино. В комнате, которая раньше была моей. Я чаще всего читал. В книжках было интереснее и гораздо спокойнее, чем за окном. Даже в самых страшных.

Зайдя во двор, увидел, как моргали голубоватым родительские окна. Мама и папа всегда по вечерам смотрели телевизор вместе, и привычно выключали свет в комнате, чтобы «не садился кинескоп». То, что в телевизорах давно не было кинескопов, им ничуть не мешало. Наши люди не из тех, кому мимолётные новшества прогресса могут сломать старые привычки, отточенные десятилетиями.

Я открыл дверь своим ключом, привычно придерживая ручку, чтобы не звякула. Вошёл в тёмную прихожую. И увидел ботинки отца, с каблуками, стёсанными с внешней стороны, и сапоги мамы, у которых «пятки» были стоптаны внутрь. И рядом какие-то модные кроссовки сына, похожие на яркие лапти. И осел на пуфик у двери. Пытаясь сморгнуть слёзы. Потому что в доме пахло шарлоткой, маминой, с корицей. Слева было тихо, и только мягкий оранжевый свет пытался пробраться из-под высокой белой двери из комнаты сына. И моей. А справа звучали голоса. Один высокий, шёпотом, а второй низкий, но слова были неразличимы. Я поднял руку и укусил себя за правую кисть, едва не порвав сухожилие указательного пальца. Было больно. Снаружи. Но невозможно, небывало хорошо внутри. Чудо? Пёс с ним, пусть чудо. Пусть иллюзия, миф, морок, какой-то альтернативный слой одного из триллионов слоёв пространства вариантов. Но я был именно в нём. И я был счастлив, как никогда.

– Лен, гляди-ка, сын пришёл! И сидит впотьмах, как сыч, глазами хлопает. Ты выпивши, что ли, Миш? Эй, да что с тобой? – с каждой следующей фразой из голоса отца пропадал юмор, сменяясь настороженностью. Выскочила из комнаты мама.

– Миша, Миша! Ты что? Ты не заболел? – она во всей возможной и доступной возрасту поспешностью подбежала ко мне. И положила ладонь на лоб. Заглядывая в глаза с привычной тревогой.

Я резко закинул голову, чтоб не дать выкатиться слезам. И долбанулся затылком о стенку прихожей.

– Сын! В чём дело⁈ – от такого голоса отца, бывало, массовые драки прекращались. И начинались. Цеха начинали и заканчивали работу.

А я не мог сделать ничего. Ни встать, ни обнять их, ни объяснить, что со мной. Ни им, ни себе. В моей жизни никогда не было столько счастья разом. Именно мне – и так много.

– Бать, ты чего⁈ – сын подлетел под рукой мамы, правой рукой тут же скользнув к шее под челюстью и положив два пальца на сонную артерию, а левой обхватив запястье.

Он поступал в Первый Мед, на доктора. И в том, что он точно поступит, моих и Стасовых заслуг не было. Ну, может, кроме какой-то административно-бюрократической хреноты. Но он об этом никогда не узнает. Зачем?

– Что с рукой, пап? Дед, неси перекись и бинт! – ох, а голосок-то в деда, ты смотри. А раньше, бывало, то тянул по-пижонски, молодёжно-манерно, то через губу говорил, вроде как одолжение делал. Молодость, куда деваться, сам таким был, да кабы не хуже ещё.

– Так, ша! – вернулась ко мне способность говорить. И дышать. – Отставить перекись и бинт. Мама, вставай, береги колени, Петя, помоги бабушке. Ставим чайник. Надо бы кофе попить срочно.

– С коньяком? – эту шутку папа знал. Он её, кажется, и придумал.

– Без! – привычно-решительно отрубил я.

– Без коньяку? – будто бы даже огорчился он, продолжая семейную хохму, которую знали отлично и его жена, и внук.

– Без кофе!

Мы сидели за столом на кухне, под большим жёлтым абажуром. С которого мама раз в две недели всегда снимала тканый чехол и стирала его, в раковине, руками, с коричневым хозяйственным мылом. Как и когда он сменялся на новый, я никогда в жизни не задумывался и не замечал. Я много о чём не задумывался и много чего не замечал. Раньше. Сейчас уже значительно меньше. А начал давно. Как сейчас помню красное лицо соседки тёти Клавы, у которой наивный сероглазый Мишутка спросил: «А почему у вас абажур такой грязный и засаленный? У вас мыла что ли нету?». И неловкость, что предсказуемо возникла, вызванная этим вопросом младенца. Хоть мне и было тогда, кажется, лет восемь уже. Мама потом научила: если видишь, что где-то что-то не так – сперва спроси у меня или папы, но аккуратно, так, чтобы никто не слышал. Я долго возмущался: а чего молчать-то? Они живут, как в хлеву, а мне – стесняйся⁈ Но мама, а следом и папа, объяснили смысл народной мудрости об актуальности своего устава в чужих монастырях. И о том, что все люди разные, но все зачем-то нужны Боженьке.

Про Боженьку у меня с самого детства были вопросы, много. Ответов мало было, зато вопросов – хоть косой коси. Ничего, в принципе, с тех пор и не поменялось. Кроме того, что деревья стали ниже, двери – не такими тугими и страшными, а некоторые Мишутки научились менять прошлое. Ну, с кем не бывает?.. Да ни с кем.

Об этом я думал, но как-то фоново, опосредованно, сидя за столом. С сыном, мамой и папой. Которых я давно похоронил.

– Ты начни уж с чего-нибудь, Миш, – настойчиво попросил отец. – А то говорят всякое. То ты к колдуну какому-то языческому в республику Марий Эл ездил, то доли в бизнесе переписываешь.

Ого, похвальная осведомлённость. А вот фонетика та самая, привычная: «бизнес» он говорил через «Е».

Мама тем временем настойчиво совала Петьке пузырьки с йодом и зелёнкой, по очереди. Тот вежливо их принимал и ставил рядом с собой на край стола. Там и ватных палочек уже набралось с пяток. А я продолжал время от времени слизывать капли крови с прокушенной правой руки. Зализывая раны. И кровь уже почти не текла.

– Да что за муха тебя укусила, сын? При́кус уж больно знакомый… – не выдержал папа.

Да, чуть выведенные вперёд нижние челюсти у нас с ним были совершенно одинаковыми. И у Петьки. Но ортодонтам мы друг друга не показывали. Фамильный при́кус, как и семейные шутки, был неотъемлемой частью Петелиных.

Я посмотрел на правую кисть, где капельки над прокушенной кожей были уже не ярко-алыми, а просто красными, с желтоватым ободками сукровицы по краям. И слизнул последние. Так «лечить» некритичные повреждения меня учил папа. Народная мудрость, освящённая веками, как «попи́сать на ранку» или «помазать осиный укус серой из уха». И точно так же помогало. Ну, если верить, конечно. Я верил.

– Так, к делу – значит, к делу, – выдохнул я. И провёл ладонями по лицу. Будто в последний раз проверяя, не пропадут ли родители от этого жеста.

Когда пальцы перестали перекрывать обзор, за ними были мама и папа. Такие разные, но ставшие за все эти годы такими похожими друг на друга. И тревога у них в глазах была совершенно одинаковая. За дитятко. Которое разменяло пятый десяток. И воскресило их из мёртвых.

– Пугаешь, Миш. Даже для тебя, слишком долго думаешь, – напряжённо начал было папа.

– Всё-всё-всё, Миша проснулся и собирается в школу – поднял я ладони. – Как говорится: «Если не знаешь, с чего начать – начни с начала». Вот я и начну. Кстати, что там с кофе?

Отец поднялся, шагнул к одному из верхних ящиков, открыл и вынул початую бутылку коньяку. «Двин», кстати, не «три звёздочки», и даже не «пять».

– Ну, по граммульке-то можно, наверное, и детям? – уточнил он не то у меня, не то у себя, наливая и Петьке.

– Детям до восемнадцати – строго воспрещается. Потом – путь пьют ради Христа на здоровье. – ответил я. А мама неожиданно перекрестилась.

Рюмки были те самые, хрустальные, на ножках, с узором’ромбиками'. Их, если обе памяти не врали мне хором, подарили родителям на новоселье в Бежецке. Там был целый комплект: маленькие, побольше, большие, в какие мне наливали на праздниках лимонад или компот. Но те – без ножек, обычные, стопками-стаканчиками. И вот эти, ажурные, лёгкие. На традиционные коньячные бокалы не похожие ничуть. Возможно, употребление благородных напитков из подобной тары не встретило бы одобрения у знатоков. Но мы не были даже любителями, нам было можно.

Виноградное тепло потекло по горлу, растворяясь в каждой попутной клетке. Портить это ощущение словами не хотелось ни капли. Но было нужно. Опять это «надо»…

– Если вкратце: мы с Алинкой разводимся. Говорить о подробностях я не хочу и не буду. Мне жаль, если я вас огорчил или расстроил, но увы. – я опять не придумал ничего умнее, чем ляпнуть всю правду разом.

Мама ахнула и прижала ладони к губам. А дед и внук с совершенно одинаковым видом покачивали рюмками, стоявшими на скатерти. Старой, ярко-зелёной, льняной, цвета спелой травы.