Текст книги "Петля (СИ)"

Автор книги: Олег Дмитриев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18
Что дальше?

На удивление, новость вдруг не оказалась новостью ни для кого. Кроме меня, пожалуй.

– Да как же это? – прошептала мама из-под прижатых к лицу ладоней. Но как-то неубедительно, не похоже было на то, что известием она шокирована.

– Бывает, Лен, бывает. Грешно говорить, конечно, но давно уж пора было, штопаный рукав, – отец кивнул и пригубил Двина.

– Нормально, пап. Я с того раза, как она орала на тебя, думал много и смотрел внимательнее. Всё ты правильно сделал– Петя кивнул точно так же.

А я глубоко вздохнул. И ещё раз. Мне было не горько и не тяжко. Мне было по-прежнему невероятно. Я сидел за столом на родительской кухне. С ними. Обвёл глазами шкафчики, шторы, старый холодильник «ЗиЛ-Москва» и новую, ну, относительно новую, особенно по сравнению с холодильником, микроволновку. Здесь всё было так, как и должно было быть. Когда квартира опустела, Алина взялась делать ремонт. И здесь не осталось ничего, что связывало бы с родителями. Появились модные гарнитуры, встроенные шкафы, какие-то остро-модные плинтуса, стоившие каких-то поразительных денег. Лепнину вокруг люстр с хрустальными висюльками и по периметру потолков скрыли натянутые плёнки. В которых таились хитрые точечные светильники, загоравшиеся и гаснувшие по хлопку ладоней, с тремя или пятью режимами подсветки. Здесь, на Чайковского, 44, стало очень стильно и до отвращения современно. Но перестало быть так, как должно было.

Холодильник, будто сочувствуя, вздохнул и заурчал что-то, кажется, неодобрительное. Он был старше меня лет на десять или вроде того. Но работал исправно. И на тот немецкий гроб, который занял его место в моём прошлом настоящем был не похож. И слава Богу. Слава Богу…

– Спасибо, родные мои. Спасибо, что не стали ни жалеть, ни отговаривать, – только и смог сказать я.

– Ты взрослый мальчик, чего тебя отговаривать, – отец развёл руками, а мама и сын кивнули согласно. – А жалеть надо слабых, Миша. И я, честно говоря, рад, что ты наконец-то перестал сам себя жалеть, штопаный рукав. Есть поговорка такая: «Бог терпел и нам велел». Я, как ты знаешь, во все эти божественные штуки не сильно верю. Но книжки читал. И нипочём не поверю, что Он создал людей по образу и подобию Своему для того, чтобы они сами себя жалели. Уж не знаю, с кем и о чём ты там в своей поездке говорил и советовался, но, кажется, помогла она тебе. И это главное.

Я кивнул молча. Снова кругом прав был папка. Вот только помогла поездка не мне одному.

Мы пили чай, угощались маминой шарлоткой, которая встала было у меня поперёк горла, да так, что отец и сын по очереди хлопали меня, закашлявшегося, по спине. Вкус, тот самый, из детства, вызвал резкий судорожный вдох. Но прокашлялся. Обидно было бы вот так по-глупому задохнуться от нежности, конечно. Мы говорили обо всём: и про Петькины приключения в учебной части, и про то, какие цветы уже расцветают в Крыму. Родители снова отказались от предложения перебраться в тёплые края, как всегда. А потом мы разошлись по комнатам спать. Сын уступил мне кровать, раскатав на полу старый полосатый матрац, один из тех, что всегда доставали из кладовки, когда приезжали гости или родня с ночёвкой. И засопел на нём, укрывшись клетчатым пледом. Тем самым, под которым так любил сидеть с книжкой я.

А Миха Петля, Михаил Петрович Петелин, лежал и разглядывал старую лепнину на старом потолке старой квартиры. В соседней комнате спали мои старые родители. Старые, но живые. Вчера я перестал быть сиротой. И по-прежнему не мог в это поверить.

Свет, проникавший в комнату с высоким белым потолком, окрашивал последние картины сна в розовый и жёлтый. В этом сне мы сидели на «нашем» месте, крошечном пляжике на берегу, чуть ниже по течению того места, где в Волгу впадала Тьма. Место это нашли мы с Кирюхой, и как-то одинаково «прикипели» к нему, приезжали туда и летом, и зимой. До детству-юности катались на автобусах до Ширяково, а дальше пешочком, через лес, вдоль берега извилистой речки. Потом уже на машинах. Сперва нас привлекали страшные сказки про привидений и призраков мёртвых монахов, которых мы наслушались в пионерлагере. Потом мрачная и потусторонняя атмосфера реки с демоническим названием Тьма, что несла свои непроглядные во́ды сквозь непролазные дебри. А потом просто нравилось тихое и уединённое место, с которым было связано столько детских воспоминаний. Вон там я подвернул ногу, и Кирюха только что не на плече меня тащил до остановки. А вон там ему на голову упала вершинка сухой ёлки, которую он раскачал слишком сильно, намереваясь натрясти хвороста для костра – нижние сухие ветки давно были обломаны до трёхметровой высоты. Нами же. Я тогда накладывал ему швы, потому что рассечение показалось слишком большим и кровило не переставая. Он громко матерился и уверял, что сломает мне все пальцы, а потом тоже чего-нибудь зашьёт. Но терпел. Мы в нашем детстве и юности много чего умели: пальцы выбитые вправлять себе и другим, раны промывать и зашивать, костры разводить и шалаши строить. Вон там, под берегом, последний и стоял, пока по весне разливом не смыло-унесло.

На песке, бело-жёлтом, солнечном, лежали пледы. А на пледах – Кирюха, его Танька, я и Света. И когда я проснулся, то долго не мог определиться, куда же мне хотелось сильнее – в сон или в явь.

По квартире гуляли звуки и запахи. Квартира была живой. Пахло крепким кофе, который так любил отец, и мамиными гренками, которые любили все. А ещё, кажется, гречневой кашей с молоком. Господи, как давно я её не ел! Не знаю, кто придумал наливать в кашу молоко, превращая гарнир в нечто среднее между похлёбкой и десертом, но это же просто восторг! Сладкая, с жёлтыми бисеринками растопленного сливочного масла, горячая, м-м-м… Нет, пожалуй, явь сегодня победила. Но насчёт того, как сделать так, чтобы на берегу возле устья Тьмы снова оказалось четверо живых и счастливых людей, я поклялся себе подумать очень серьёзно.

Завтрак в кругу семьи – это не просто приём пищи. Это чудо. Это роскошь, не доступная многим. Очень жаль, что понять это получается чаще всего тогда, когда уже поздно понимать. Когда за столом слишком много свободного места. Но сегодня было не так.

Мама суетилась, подкладывая на блюдо горячие гренки, разлетавшиеся мгновенно, не успевая остыть. И она улыбалась точно так же, как давным-давно в деревне, а потом в Бежецке. На любой кухне любого дома женщине приятно, когда то, что она приготовила, едят так, как ели мы. Её муж, сын и внук. Три Петелина, Петя, Миша и Петюня. Любимый и два дитятка. А мы не успевали даже похвалить её завтрак. Потому что, во-первых, нельзя разговаривать с набитым ртом. А во-вторых, кто не успел рот набить – тот идёт голодным на работу, в школу или в садик. Так у нас было принято.

– Ну, какие планы на сегодня? – всё точно так же, как было. Как должно было быть. После первого глотка кофе отец начинал, как в шутку называла это мама, «планёрку».

– Я на рынок собралась, – так же привычно начала она. – Хочу котлет на ужин накрутить, а на обед будет борщ.

– Петь, прокатись с бабушкой, – кивнул я сыну.

– Рому дашь? – только и уточнил он.

– Бери, во дворе стоит, ключ под зеркалом. Только полный не загружай, – это была семейная шутка, очередная. Ясно было, что бабушка вряд ли затарит пикап на все две тонны.

– Да зачем, я и на «Тридцать шестом» спокойно доеду, – привычно начала отказываться от помощи мама.

– Лен, не мешай мальчикам себя хорошо вести. Один о маме заботится, второй бабушке помогает, – с улыбкой проговорил отец из-за чашки, глядя на неё. Точно так же, как двадцать, тридцать и со́рок лет назад. И мама кивнула ему с той же благодарной улыбкой.

– Я на обед, наверное, не успею. Оставьте мне хоть тарелочку борщеца, а то я вас знаю, – шутливо погрозил я пальцем отцу и сыну.

– Сопливых вовремя целуют, штопаный рукав. Не успел на обед – сок пей. Желудочный, – привычно отозвался папа. А мама только прикрыла глаза за его спиной, давая понять, что мой борщ меня дождётся.

– Там проблем нет на службе? – отец прищурился. Когда он так делал, врать ему становилось не только глупо, но и как-то обидно для себя самого, что ли.

– Если на службе нет проблем, значит ты помер, – ответил я его же присказкой. Чудом не дёрнувшись от того, как она непривычно прозвучала.

– Тоже верно. Гляди там, не увлекайся. А у меня три лекции сегодня всего, короткий день. Так что, в отличие от Миши, обед не пропущу, – завершил «планёрку» старший Петелин. Снова старший.

И я не обиделся и не расстроился, что теперь это негласное звание и ответственность были не на мне. Потому что совершенно точно знал – именно на мне они и были. И, перефразируя того француза-лётчика, за тех, кого воскресил, отвечал тоже я.

За стойкой сегодня сидела Вера, одна из руководителей проектов, которых Слава пренебрежительно называл «рэпэ́шницами». Высокая брюнетка с короткой стрижкой, работоспособная до зависти и отвращения коллег. Из других агентств. У нас как-то сложилось так, что никто никому не завидовал, стараясь в то же время работать так, чтобы завидовали ему. Не отказывая другим в помощи. Семейная, как ни странно, атмосфера была у нас. В самом лучшем смысле этого слова. Без карьерных гонок и грызни, без интриг и подсиживаний, свойственных большим игрокам ивент-индустрии. Ну, почти без. Уроды-то в любых семьях, бывает, попадаются. Вон, та же Лиза, что тут, за стойкой, раньше, так скажем, фигурировала. Это работала она так себе, а вот фигурировала – на всю сумму.

– Вер, тебя повысили или унизили, я не пойму? – удивился я, заходя.

– Михаил Петрович, Вы сегодня с утра третий, кто так удачно и неожиданно пошутил, – отозвалась она, строча что-то на клавиатуре, не поднимая на меня глаз.

– Да? Чёрт, старею, становлюсь предсказуемым и теряю былую лёгкость. Попрут меня с рынка за профнепригодность, – неубедительно огорчился я. Вера вскинула-таки голубые глаза и зачастила:

– Я не к тому, что Вы плохо шутите, а к тому, что банда по-прежнему на волне, вот и сходятся мысли у…

– Ну-ну, продолжай? – заинтересованно остановился я у двери своего кабинета.

– У нас! – вывернулась она. И широко улыбнулась, довольная собой.

– Молодец! Пригласи мне Стаса, пожалуйста, и Иваныча – кивнул я. Хотя дядя Саша уже выходил из коридора. Наверняка по камерам меня увидел.

– Ну что, какие новости у нас? – я сидел на подоконнике, прислонившись спиной к широкому откосу, глядя на то, как на манеже ипподрома гарцевали лошади. Или кони, с такого расстояния, наверное, только специалист бы различил.

– Ровно, Миш. Завтра младший Откат полетит с двумя пересадками в края экзотических фруктов и болезней. Папаня, видать, и на билетах решил сэкономить. Или поучить надумал сынулю, хоть и поздно, я думаю, – Иваныч сел в привычное кресло у стола для совещаний и повернулся на нём ко мне. На диване ему с протезом неудобно было, низковато.

– Да? Хорошо. В том смысле, что комбинат, выходит, без его чуткого руководства останется. Глядишь и поработает ещё. Этот бы точно всё запорол, а оставшееся продал, – проговорил я. Глядя на то, как шла, высоко вскидывая передние копыта, красивая гнедая лошадь. Или конь, да.

– К слову о комбинате. Леонидыч переговорить не против. Я бы советовал дня три выждать, да и встретиться. Такие два раза звать не станут, – серьёзно добавил подполковник.

– Три – много. Передай, что послезавтра было бы идеально. Стас, привет. Откат старший в гости вызывает, послезавтра ориентировочно. Набросай мне на листочке, про что было бы кстати с ним поговорить. В контексте того, что они нам немного за шиворот наплевали, а в следующем году внезапно нагрянут выборы. Думаю, Сергей Леонидович будет более склонен к компромиссам, чем обычно.

– Так, – привычно отозвался Стас, и тут же принялся набрасывать пометки на листе. Верхнем из трёх, которые так же привычно вытянул из лотка.

Я глянул на это мельком, оторвавшись наконец от гарцевавших животных на манеже. И подумал о том, что обсессивно-компульсивные расстройства гораздо лучше иных-прочих. Потому что более предсказуемые. Если всё идёт по схемам-планам-ритуалам, то и результат известен заранее. Не то, что всякая эзотерически-маниакально-депрессивная хрень, которую ни самому не понять, ни другим не рассказать. Как геморрой в том старом анекдоте, не болезнь, а чёрт знает что – ни самому посмотреть, ни людям показать.

– Про прабабку удалось чего-то нарыть, дядь Саш? – под шуршание Стасова «Паркера» по бумаге спросил я. Тщательно сохраняя в голосе равнодушие и незаинтересованность.

– Не много пока, Миш. Там под грифами почти всё, – ответил Иваныч. Со значением так ответил.

– До сих пор? – уточнил я.

– Там основная масса – бессрочные. Я таких и не встречал раньше. Но из того, что в доступе, слушай.

Рассказ подполковника отодвинул меня от подоконника и посадил напротив него. Заставив вглядываться и вслушиваться по-старому, по-Петелински, ловить малейшие нюансы мимики и интонации. Помогая формировать картинку. Но напрочь разваливая образ равнодушного и незаинтересованного. Стас отложил ручку. И, кажется, иногда заикался даже молча.

– Авдотья Романовна Круглова, урождённая Гневышева, аттестат об образовании выдан в уездном городе Бежецке. По приезду в Петроград поступила на службу во Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Далее служба в Объединённом государственном политическом управлении при Совнаркоме СССР, спецотдел. Данные о местонахождении в общей сложности на протяжение двадцати пяти лет засекречены. Профиль работы – тоже. Сведения о семейном положении и родственниках – тоже. Если бы не то завещание с квартирой, хрен бы кто связал Круглову и Петелиных. Последние годы жизни провела в Калинине-Твери, работая в должности заместителя начальника бюро судебно-медицинской экспертизы, а после – бюро медико-социальной экспертизы. Пользовалась авторитетом и уважением среди коллег. Получала индивидуальную пенсию. Малообщительна, в быту скромна. Скончалась в девяностом году, в возрасте семидесяти семи лет, если доступные данные верны. Похоронена на Дмитрово-Черкассах. Доклад окончил.

Точку в докладе поставил неожиданно Стасов «Паркер», скатившийся на пол. Грохнувший о паркет так, что вздрогнули мы трое совершенно одинаково. И штатский юрист-заика, и не раз обстрелянный отставной подполковник, и Миха Петля, массовик-затейник, культорг, и, как выяснилось, правнук очень загадочной прабабки.

Всё, что выкатили на-гора́ по новым вводным обе памяти, говорило много путанного, но мало конкретного. И о том, что в Союзе тоже изучали всякую чертовщину, как и немцы в их «Аненербе». Только об этом было очень мало фактов. И о том, что ключевыми фигурами в том странном и страшном спецотделе ОГПУ были Глеб Иванович Бокий и Александр Васильевич Барченко. Недавно делали квест по загадкам и мистике, катали заинтересованных к таинственной «Кольской сверхглубокой шахте». Там по сценарию выходило, что дыру к сердцу планеты начали ковырять как раз по приказу Берии, а ему посоветовал тот самый Бокий. Все гости радостно поверили. Ни один не совместил в уме материалы из раздатки, где было русским по белому написано, что Глеб Иванович был расстрелян в 1937 году, Лаврентий Павлович в 1953 году, а шахту начали бурить в 1970-м. Будто все были совершенно уверены в бессмертии людей с чистыми руками, горячими сердцами и холодными головами.

Или в том, что они, верные сыны революции, умели путешествовать во времени.

Стас в четвёртый раз пытался попасть ручкой в колпачок. Мы с Иванычем смотрели за его движениями, как заворожённые. О чём думали эти двое, я, понятное дело, не догадывался. А сам думал о том, что и как буду отвечать тем, кто придёт спрашивать. Если выяснится, что дядя Саша задавал вопросы про прабабушку чересчур приметно. А ещё о том, что ни один из трёх маршрутов и пунктов назначения для тех, кто решил поиграть с несопоставимыми величинами, мне по-прежнему не подходил. Не ко времени и не к месту мне были ни могила, ни тюрьма, ни дурдом. Потому что мне совсем недавно, вот только что буквально, слишком сильно начало нравиться моё настоящее. И я, кажется, знал, как сделать ещё лучше и его, и будущее. Не знаю уж, как там было у чекистов и прочих искателей Шамбалы, но я в прошлом был уже дважды. И вот прямо всем сердцем чуял, что у меня там ещё оставались незавершённые дела.

Глава 19
Где найдешь, где потеряешь

– Стас, принеси мне контракты за этот год и прошлогодние, с сентября, – попросил я, вроде бы, тихо и спокойно, но юрист дёрнулся. Правда, тут же собрался, кивнул и вышел, задвинув привычно кресло.

– Дядь Са-а-аш… А ты вопросы эти, про бабулю-покойницу, кому задавал? И… как? – уставился я опять на Иваныча.

– Ну ты совсем-то «сапога» из меня не делай, Миш, – спокойно отозвался он. – Я как первую пометку на документах увидел, так сразу интерес-то и приподутратил. И больше конкретно бывшим начальником областного бюро судмедэкспертизы не интересовался.

Должность он назвал раздельно, медленно. Вроде как, чтобы даже я понял, что справки он наводил о начальнике, а не о зам начальника. А старушка с неожиданными пометками просто мимо крокодила, как в одной книжке было написано. Я кивнул, давая понять, что подобную осмотрительность оценил и одобряю.

– Там, думаю, какие-нибудь флажки-маячки стоят кругом, как у жерлиц на зимней рыбалке. Чуть потянул – хлоп! И флажок махнул, – продолжил он.

– Или пулька вылетела, – таким же спокойным тоном перебил я.

– Ну… ну я не стал бы и такого варианта исключать. Потому и заглядывал не туда, где можно было на флажки те напороться.

– А ты много их видал, тех флажков? Знаешь, кто, на кого и как их ставит?

Он опустил глаза и покачал головой отрицательно. Сильный, верный, надёжный воин. Но воин. Не чекист.

– Значит, чисто гипотетически сюда в любой момент могут нагрянуть скучные дяденьки, и я с ними на скучной машинке поеду в нарядный домик с колоннами на набережной, – резюмировал я. Без обиды или тем более злобы, просто констатируя факт.

– Ну, прям так-то вряд ли, – поднял глаза Иваныч. – Она когда ещё служила-то. Стаж экспертный в бюро один на тридцать лет почти. Правда…

И он снова опустил глаза, а с ними и плечи.

– «Правда?»… – вопросительно протянул я, предчувствуя недоброе.

– Ну… Я там в архиве больничном протокольчик глянул. Ну, тот, что посмертный, по вскрытию, – он потянул и ослабил узел галстука. У нас не было в агентстве дресс-кода. А у Иваныча был. Пиджак и рубашка с галстуком смотрелись на нём гармонично, как китель с орденскими планками.

– Не томи, – попросил я. – И причём тут больница?

– Ну я ж говорю, искал-то про начальника материалы, а он в больничке помер. Вот и полез в архив, у меня там, в горбольнице, знакомая хорошая служит, давнишняя. Ух, мы с ней в восемьдесят девятом… ну ладно, не про Машку речь-то. Короче, запустила она меня в подвал с архивом, а там сыро, мышами воняет, света нет, и камер, выходит, тоже нет. Сама-то по делам куда-то пошла своим, а я час там блуждал в потёмках. Вот и это… Сам гляди, короче.

И он протянул мне смартфон, на экране которого открыл какое-то фото.

Протокол патолого-анатомического вскрытия, форма №013/у, девяностый год. Круглова А. Р. Причина смерти: острая коронарная недостаточность.

– Ну и? – покосился я на Иваныча, не понимая, в чём дело.

– Подпись глянь, – буркнул он хмуро.

Я подвинул картинку пальцем. Глянул. Моргнул. Глянул ещё раз. Отвёл глаза, вернул и посмотрел в третий раз. Картинка на фотографии предсказуемо не поменялась. Протокол вскрытия Кругловой А. Р. был подписан… Кругловой А. Р.

Я вслед за дядей Сашей оттянул воротник свитера. И шумно хлебнул остывшего чаю, вернув смартфон хозяину.

– Тёзки? – версия прозвучала неуверенно. Очень.

– Может и тёзки. Только подпись-то её, прабабкина, – вздохнул он. – Я другие смотрел протоколы, для сравнения. Выходит, сама себя Авдотья Романовна и осматривала, и потрошила, и зашивала-пудрила.

– Ну, положим, пудрить-то она наверняка умела всем на зависть. В таких органах служила, там пудрят – мама не горюй, – кивнул я. Понимая, что скучные дяденьки – это ещё полбеды. Тут как бы сама прабабка не вошла в кабинет. Сколько ей сейчас было бы, сто? Сто двадцать?

– Михаил Петрович, к Вам Шкварин, – сообщил вдруг селектор голосом Веры.

– Пригласи, – ответил мой речевой аппарат, проигнорировав отчаянные попытки мозга вспомнить, о ком шла речь. И жесты Иваныча, которые означали что-то явно отличное от прозвучавшего приглашения.

Дверь в кабинет открылась и в неё вошёл высокий крепкий мужик с цепкими глазами. Я оценил его почти искреннюю улыбку и краем глаза отметил движение правой руки Иваныча, который оказался за спиной вошедшего.

– Здорово, Миха! Как сам? – крепкий в три шага преодолел разделявшее нас расстояние и протянул руку. Которую я и пожал, не найдя причин пренебречь рукопожатием.

– Александр Иваныч, а чего это у тебя так подмышкой щёлкает странно? – не оборачиваясь, спросил он у дяди Саши.

– Кардиостимулятор барахлит, Петюня, короти́т временами, падла, представляешь? Даже в больничке вчера был, да прогнали. Это, говорят, к слесаря́м и электрикам, и вообще, тебе, говорят, товарищ, на кладбище давно прогулы ставить устали!

Подполковник молотил ахинею густо и уверенно, как обычно. Но глаз при этом с меня не сводил. И выражение их меня при других обстоятельствах очень насторожило бы. Настолько, что и под стол мог бы рухнуть от греха. Но я смотрел на вошедшего, держа его руку в своей.

– Это бывает со стимуляторами. А ты в порядке, Петля? Лицо у тебя странное, – голосом, в котором едва-едва угадывались настороженность и напряжение, спросил неизвестный Петюня. Внезапно ставший известным.

Петя Шкварин. Шкварка-Какашка. Мальчик, не окончивший сельскую школу. Тот, кого нашли на пригорке, бледного и холодного, с бескровным лицом. И телом. И похоронили на краю, на самом отшибе кладбища.

Тот, кто единственный из класса получил в другом варианте развития событий золотую медаль. Поступил в Тверское суворовское училище. А оттуда вышел молодым офицером, выбравшим призвание. То самое, которое подразумевало иметь чистые руки и не увлекаться тёплыми головными уборами. И последние лет десять служил в том самом доме с колоннами, о котором совсем недавно шла речь у нас с замом по безопасности.

Я бы сейчас от ушанки не отказался, пожалуй. Потому что голова раскалывалась так, что очень хотелось её хоть чем-то обернуть, мягким и тёплым. Или холодным, даже лучше было бы, пожалуй. Пульсирующая боль колотилась в самом центре мозга, как в тот раз, на гранитных ступенях бежецкой «СпиЦЦы».

– Мигрень, Петь. Замучила, зараза. Хуже, чем ритмоводитель у Иваныча. Проходи, присаживайся. Чай будешь? – я не ожидал, что голос будет хоть немного нормальным. Но он внзапно не подвёл. Оказавшийся вполне себе человеческим. Но глуховатым и сдавленным, как у того, кото мучила сильнейшая головная боль.

– Чаем сыт не будешь, но не откажусь, – ответил он, выпуская мою ладонь и направляясь к дивану. Потому что с него обзор был лучше, чем из-за стола. И сектор обстрела.

– Может, по граммульке, в самом деле? – оживился Иваныч, вынимая из-за пазухи пустую руку и отходя обратно к своему креслу.

– В гостях воля не своя, как говорится, но я бы не отказался, – сообщил с дивана майор ФСБ. Несколько дней назад бывший заброшенной могилой на поселковом кладбище. Я не стал удивляться. И так больно было.

– Вер, звякни нашим дорогим друзьям из солнечной Кахетии, – попросил я у коробочки громкой связи, нажав нужную кнопку. – Пусть сообразят чего-нибудь на скорую руку. Мы с гостем решили пообедать. Впрок.

– Да, Михаил Петрович, – сообщила коробочка.

– А неплохо у вас служба налажена, – похвалил Петя.

– Ну а как ты хотел, – включился тут же Иваныч, бросая время от времени на меня испытующие взгляды. – На том стоим. На пустое брюхо никакого креативу не выдумаешь, мозги – самый энергозатратный орган в туловище!

– Они же не в туловище, – прищурился на него майор.

– Это смотря как оголодать. Вот, помню, сидели мы под Урус-Мартаном. На второй день казалось, что мозги прямо в брюхо провалились. А когда «Буратины» со «Змеями Горынычами» работать начали – думал, что и дальше полетят, мозги-то.

– Нам на учёбе рассказывали про ту зарубу, – серьёзно кивнул Шкварин.

– Нашли, чего рассказывать, – буркнул Иваныч. Он часто так делал: начнёт рассказывать какую-нибудь историю, потом вспоминает что-то из того, что предпочёл бы забыть раз и навсегда, и замолкает, нахмурившись. Вот как сейчас.

– Зовите тогда Демосфена вашего, чтоб два раза не рассказывать. Вы же без него всё равно ни слова не скажете, агенты… рекламные? – предложил майор, имея в виду Стаса. Показывая разом и начитанность, и осведомлённость, и даже неожиданное для его службы чувство юмора.

Потирая загривок и лоб обеими руками, я дошёл до шкафа, где хранился запас подарков. Там было много всего, и как-то вот не остановило ни то, что до обеда ещё час с лишним, ни то, что цель визита товарища майора так и осталась не выясненной. Будущее, как известно, туман. В прошлом – то ад, то рай. Кому, как не мне, знать это наверняка?

Когда Вера, предупредив, открыла двери, мы вчетвером сидели за длинным столом. С бокалами и лицами, от безмятежности далёкими крайне. Но приход провианта встретили со сдержанным одобрением. Руководитель проектов к вопросу подошла ответственно, подносы с грузинскими разносолами внесли три девчонки, вместе с ней, поставили перед нами и вышли. Не потратив ни секунды лишней.

– Нет, определённо хорошо у вас тут личный состав отрабатывает, – задумчиво сообщил Петя, когда за последней из девчат закрылась тяжёлая дверь.

– Повторяешься. Говорил уже, – хмуро заметил Иваныч.

– Так. Не ссоримся, горячие тверские дядьки, – поднял я руки. В одной из которых был бокал. Словно как раз для тоста. – За содружество родов войск!

– Будем жить, – хором отозвались майор и подполковник. И впервые улыбнулись, все, даже Стас.

Готовя тот самый выездной квест на Кольском полуострове, забаву для богатых и в какой-то степени даже знаменитых, мы с ребятами набрали много материала. Каждый из нас знал, что «креатив», или «забавная брехня», как я трактовал явление на родном языке, должны были основываться на железных фактах, аксиомах, столпах сознания. Или на инстинктах с рефлексами. И обладать парой-тройкой, так скажем, допущений. Из-за которых привычная историческая правда начинала играть по-новому. Было так и с историей той самой пресловутой Гипербореи, которую нашёл в Ловозёрской тундре Александр Васильевич Барченко. Или не нашёл.

Собирая «базу», мы накопали очень много интересного. И тебе опыты с массовым сознанием, и забытые учения и религии древних цивилизаций, и сверхвозможности сверхлюдей, такие актуальные на заре Советской власти. Но наше агентство отличалось тем, что никогда не играло «вторым номером», не бегало по проторенным дорожкам. Свои дорожки мы торили, наблюдая потом с усмешкой, как подхватывали идеи и задумки коллеги и конкуренты. У многих прямо хорошо получалось, они собирали сливки и стригли купоны, запуская «тренд» и «вирусясь». Некоторые из моих ребят даже злились, что «нашу тему окучивают» другие. Не знаю, не думал об этом никогда. Мне было интересно выдумывать и делать, а не тиражировать и масштабировать. Не самый современный подход, наверное. Но мне навсегда врезались в память слова отца о том, что всех денег не заработать. И о том, что источник всех бед – свободные руки и избыток средств. А чаще всего я просто увлекался новым проектом, и считать чужие деньги становилось просто некогда. Да и не любил я этого.

В той подготовке мне запомнилось одно интервью. Канал был не федеральный, по картинке и разговору это считывалось сразу. Начальник отдела научного использования и публикации архивных документов Государственного архива Мурманской области, человек увлечённый и глубоко эрудированный, рассказывал о той самой экспедиции Гиперборейских поисковиков. И о подготовке к ней. И о самом Барченко. Но без эзотерического восторга или экзальтированных придыханий, а так, как я сам любил: чётко, с фактами и цитатами из Булгакова, для вящей наглядности. Причём, не близкими к тексту цитатами, а дословными, что я оценил. Как и лёгкую иронию архивного деятеля. Он, вроде бы, оперировал фактами, сухими, как жёлтые страницы машинописного текста, на которых они и были изложены, но умудрялся как-то неуловимо выражать своё к тем фактам отношение. Подчёркивая, что каждый непременно имеет право на собственное мнение, и он лично никого ни в чём убеждать или переубеждать не берётся, потому что дело это неблагодарное.

Я слушал и смотрел с интересом. И будущий сценарий квеста вырисовывался линиями чёткими и изящными. И новые факты в канву вписывались идеально.

В далёком 1921 году прибыл в Заполярье яркий персонаж из столицы, научный деятель, организатор и исследователь. С группой поддержки из семьи и близких друзей. Получил жилплощадь и офисные помещения. Наладил вопрос со снабжением и питанием. Выбил из губкома, или кто там тогда был главной властью, приличные бабки на обеспечение деятельности. И отчалил в тундру. По бумагам – подбивать баланс активов богатейшей и перспективнейшей Мурманской губернии-области, оценивать их потенциал для молодой тогда Советской власти и народного хозяйства. В частности, изучать методы промысла морских водорослей, пригодных для корма скоту и спасения населения от свирепствовавшей цинги. И попутно нашёл Гиперборею. Ну, с кем не случается, мне ли не знать теперь?

Проведя лето в тундре, на озёрах, Барченко вернулся в Мурманск и отчитался спонсорам: богатств у области – лопатой не отгрести. И тебе свинцово-серебряные руды, и жемчуга́ бесчисленные, и скот, и рыба, и прочие дары моря. Но как добывать руду в мерзлоте – пока науке не известно, подсчёт жемчугов начат, но не закончен, скотина шляется по тундре без присмотра, а рыбу лопари не умеют заготавливать впрок: нету у них навыков соления, квашения и копчения. Засим, товарищи дорогие, позвольте откланяться, ибо найденное мною помимо лопарей и водорослей имеет значение государственное, и необходимо мне о том поведать срочно товарищам Ленину и Дзержинскому. Лично.

Я представил тогда, как высокий и крупный седой мужик в круглых очках со значением говорил эти слова комиссарам Совета Рабочих, Крестьянских, Красноармейских и Рыбацких депутатов. Которые живого профессора слушали, как неграмотные селяне – попов при царском режиме, распахнув глаза и рты. И не задавались, как многие до и после них, вопросами о происхождении научных званий. Им плевать было на то, что профессором этот оратор стал в Мурманском Морском Институте Краеведения. Который он сам же и основал, прибыв на полуостров. Сразу после того, как Красная Армия погнала оттуда недобитую контру. Будто чуть-чуть разминувшись с ней, недобитой. И про то, чьи именно подписи стояли на удостоверениях и мандатах, комиссары тоже не задумывались. Зачем? Этот, в очках, в МОСКВЕ был! ЛЕНИНА ВИДЕЛ! И опять к НЕМУ собирается. И про нас, героев, ЕМУ расскажет! ЕМУ и самому Железному Феликсу!