Текст книги "Петля (СИ)"

Автор книги: Олег Дмитриев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 21
Уйти не от всех

Петя-майор уехал, пожав руки нам поочерёдно, поблагодарив за обещанные билеты на концерт. Вера в приёмной попрощалась с ним вежливо и мило, улыбаясь и уверяя, что двери агентства всегда распахнуты настежь для гостей и друзей Михаила Петровича. Но из-за стойки не вышла. Даже с кресла не поднялась. Так, словно боялась уронить лежавший на коленях обрез. Она, конечно, была помоложе нас. Но родилась и выросла в Твери.

– К-к-какие б-б-билеты д-д-дать? – еле выговорил Стас.

Мы сидели в моём кабинете, оставшись втроём, после того, как Вера убрала посуду и подносы. Недавний этюд «убеди или убей чекиста» не прошёл даром. Даром прошёл напиток, хороший и дорогой, будто бы не оставив ни тени, ни даже запаха.

– А найдём? – о том, что число билетов на такое мероприятие наверняка ограничено, и что поставить для высшего комсостава областного ФСБ складные стульчики в проходах вряд ли будет хорошей идеей, я как-то не успел подумать, когда соглашался на «десяток контрамарочек».

– Так, – привычно кивнул юрист.

– Дядь Саш? – казалось, что основные вычислительные мощности Петли заняты другим, поэтому и обратился за помощью к заму по безопасности.

– Чего сразу «дядь Саш», – буркнул он. – До концерта время есть, и бронь по билетам тоже есть. Пойдут с семьями от них трое, шесть мест рядом, в середине партера. Не прямо за губернатором, но и не в заднице где-нибудь. Ещё четверым билеты вразбежку, в разных местах, вроде как случайные люди. Милое дело.

– Вот так, Стас, – согласился я. И он снова качнул головой, ставя пометки на листе белой а4 своим неизменным «Паркером».

– А ты ему веришь, Миш? – сощурился на меня Иваныч, с тоской заглянув в пустой бокал, стоявший рядом с пистолетом, так и лежавшим на столе.

– Нет, – ровно ответил Миха Петля. – Я мало кому верю, дядь Саш. За последние пару лет мой список тех, кому можно доверять, только меньше стал. Зато, думаю, наконец-то превратился в закрытый перечень, исчерпывающий. Ты прибрал бы табельное со стола. Год не тот на календаре, чтоб среди стаканов стволы валялись. Как в кино выходит, в старом.

– Ты гляди-ка, забыл! Старею, оружие забывать стал, – неискренне всплеснул руками подполковник. – А чего за кино-то? Может, тоже погляжу? Мне нынче дел-то поменьше: в больницу не надо, в домоуправление на Чайковского тоже, и даже в кладбищенскую администрацию ехать не придётся. А я-то грешным делом хотел себе там насчёт участочка провентилировать…

При этом смотрел он на меня с привычной внимательностью старого военного. У которого речевой поток с мыслительным текли по разным руслам. А я привычно видел их оба. Мы не зря так давно друг друга знали.

– Правильно всё говоришь, никуда тебе не надо ехать. И на погост, глядишь, спешить так не придётся, если только дзержинец нам не наплёл тут. А кино… Да любое. Много где в раньшие времена пистульками хвастались да чуть что на столы их выкладывали, как с прибором. Но я бы посоветовал из старенького чего-нибудь. Там подобрее как-то было. Точно не «Улицы разбитых фонарей» и не «Брат». С Клинтом Иствудом бы, наверное. Или с Бельмондо. Или с Делоном. «Самурая» глядел?

Я скроллил-перематывал страницу в смартфоне, откладывая себе в в памяти не забыть глянуть повнимательнее про тех, о ком напел небылиц Шкварка-Буратино. Верить в то, что хоть часть из тех песен была правдой, не хотелось категорически. Потому что это всё пахло не просто суровыми подписками о неразглашении. А говорил я так же спокойно и чуть отстранённо, как обычно. Тоже умея пускать потоки разными руслами.

– Не припомню… А про что там?

– Да про что и всегда, наверное. Жил себе наёмный убийца, работал помаленьку. А потом задумался о вечном, о битве бобра с ослом, – задумчиво проговорил я. Понимая, что бреда в интернете меньше не стало, и что в том, чтобы понять хоть немного обо всех этих революционных и прорывных открытиях большевиков, мне Гугл не помощник.

– И чего? – заинтересованно переспросил подполковник, пряча оружие в кобуру.

– Убили его при задержании.

– Тьфу ты, про́пасть… Не, не стану я твоего «Самурая» глядеть. Я и «Профессионала»-то пересматривать не могу, мне Бомо́на жалко до слёз, – неожиданно признался он. – Лучше «Рокко с его братьями» посмотрю. Тоже не особо радостная картина, но жизненная.

– Хороший фильм, – одобрил выбор старого военного я. Откладывая телефон в сторону. Он мне помочь не мог ничем.

Могла бы, наверное, прабабка-покойница. Но встречаться с ней не было как-то желания. В списке тех, кого я хотел бы видеть рядом живыми, её не было. Я не видел её при жизни, а после смерти, кроме квартиры и страшных соседских сплетен, нам от неё ничего и не осталось. Ну, холодильник ещё. Он почему-то постоянно приходил на память, когда вспоминалась квартира, вчерашний вечер и сегодняшнее утро. Встретившие меня родители, сын и обстановка, та, до модного и долгого ремонта, который сделала бывшая жена. Убив в чужом доме душу.

Мы условились с мужиками быть внимательнее и бдительнее, «безобразий не нарушать и бардака проездом не творить», по привычной настоятельной рекомендации Иваныча. При этом на меня он смотрел неотрывно, будто чувствуя как-то, что на главную роль эпицентра того самого бардака я подходил, как никто другой. И был прав. Я и сам это чувствовал.

Отпустив их, остался «поработать с бумагами».

Эту формулировку выкатила привычно первая, исходная память, а она подцепила в какой-то книжке-мемуарах одного генерала. Мне потом дядя Саша про него таких баек понарассказывал, что я даже расстроился, что читал генеральские воспоминания. В них, в частности, говорилось о том, что бывший в то время президентом страны человек этим термином, «работой с бумагами», чаще всего называл время, когда уже к обеду напивался до вида неприглядного и ложился спать. Ни тогда, в юности, ни тем более сейчас я в это поверить не мог. Ты стоишь у руля огромной, великой державы. От тебя зависят во многом её авторитет и уважение со стороны соседей. От тебя напрямую зависит будущее полутора сотен миллионов живых и бесчисленного множества ещё не родившихся россиян. Как, какое право ты имеешь на то, чтоб вести себя, как скотина? И только сейчас в одной из памятей, или где-то между ними, проскочила мысль о том, что президенту тому было, вероятно, очень сильно, до одури страшно. Потому что масштаб власти и ответственности ему, спортсмену и строителю, был невероятно велик.

Думая об этом, находящийся в процессе развода владелец рекламного и PR-агентства, живущий у родителей, изучал контракты, архивные и действующие. А потом информацию о рынке. А потом – о городе, области и стране. И с неожиданностью для себя понимал, что и мне самому тоже становилось страшно. Потому что принимать решения о сделках, вести переговоры, выбивать контракты – это одно. А воскрешать мёртвых – вообще другое.

На афишах некоторых коллективов были другие лица. Названия некоторых брендов ничего не говорили мне, наводя снова на мысли о шизофрении или чём-то подобном. Я знал рекламный рынок области лучше многих, очень многих. И если я не узнавал какого-то товарного знака или логотипа, то их, скорее всего, и не было. У нас в агентстве не так давно квест был и на эту тему. Когда нейросетка налепила лого, постеров и поддельных, вымышленных описаний товаров и услуг. И никто, кроме нас со Стасом, не смог полностью отличить выдумку электромозгов от реальности. Сейчас же я «проваливался» в ссылку за ссылкой, понимая, что в отрасли поменялось довольно многое. Да, позиции агентства оставались сильными. Механики и методики тоже не изменились. Значит, нужно было просто выучить новые для меня, но старые для остальных сведения. Как перед экзаменом в универе. С маленькой разницей. Тогда я знал дату и вопросы. Сейчас никто не сказал бы, когда, как и на знание чего жизнь решит проверить самонадеянного Петлю. Игравшего со временем и выигравшего. Или доигравшегося.

Домой шёл пешком, оглядывая места, знакомые и привычные с детства. Отмечая привычно детали, каких неделю назад ещё не было. Или были, но не для меня. Потому что я сам неделю назад был в точно такой же, казалось бы, Твери. Но в другой. Те же здания, машины, автобусы, те же люди. С похожим, а кое-где и точно таким же прошлым, по которому не кружился в танце Петля, попив странного чайку́ в мёртвом, но реанимированном доме на краю заброшенной деревни. Но тогда мама и папа лежали под памятниками. Тюря и Валенок – под покосившимися или давно рухнувшими крестами. Я не бывал на их могилах никогда. На Жентосовой бывал. Там красиво было, нарядно, всё в полированном мраморе. Но крыльцо его ресторана в Бежецке в этом варианте развития событий мне понравилось больше. Как и он сам.

Кто-то говорил, что покойники гораздо лучше живых. Они не предают, не обманывают и никому не вредят. Лежат себе смирненько. Кажется, наша преподаватель по судебной медицине так говорила. Она была профессионально деформирована значительно сильнее всех тех, кого я знал. Но при этом как-то умудрялась оставаться не только циничной, но и рациональной, логичной и мудрой женщиной. Но мне выпало больше работать и общаться всё-таки с живыми. И про вред, обман и предательство я знал не понаслышке. И всё равно не был согласен с экспертом-криминалистом-судмедэкспертом, повидавшей на своём веку такого, чего и врагу не пожелаешь. Потому что был уверен в том, что у живых оставался шанс измениться. Самостоятельно ли, в силу обстоятельств или как-то ещё – но он был. У покойников его не было. «Вы идеалист, Петелин. Идеалист и романтик. Это недопустимо для юриста. Вам будет трудно в работе. И, вероятно, в жизни», – говорила она мне. Глядя поверх изящных очков мудрыми, но отчаянно грустными глазами. Будто вспоминая себя, когда сама была моложе. Права была, во всём права. В работе мне было нелегко. Но недолго. В жизни вышло тяжелее.

– О, Михаил! Сто Лен-сто Зин! – с крыльца частной стоматологической клиники ко мне спешил её владелец, Игорь. Его первую точку, как и всю остальную сеть по городу и области, открывали тоже мы.

– Игорь, приветствую! Как успехи? Не идут ли на спад кариес с парадонтозом? – поздоровался я.

– Куда там! С нашей водой и с рекламой сладостей я без работы никогда не останусь! – весело хохотнул он. И пожал мне руку. – Ты в порядке? Что-то побледнел вроде?

– Нормально, нормально. Бури, видимо, на Солнце, вот мигрень и разгулялась. Но у меня сегодня день короткий, пойду отсыпаться. Годы, куда деваться? – вполне убедительно вздохнул я. Потому что гвоздь или шило в самой середине мозгов сделали меня очень убедительным. Наглядным пособием по мигрени, практически.

– Жуткое дело, согласен. У меня первая жена таким мучалась, таблетки горстями глотала. Смотри, у меня есть обезбол нормальный, давай зайдём, если надо? – он, кажется, и впрямь сочувствовал мне. Это нас роднило.

– Да мне до дому – два шага, – кивнул я через дорогу, на четырёхэтажное здание, выкрашенное какой-то легкомысленной краской, не то бежевой, не то персиковой. – У родителей в гостях.

– Слышал про Алину. Ну, что ни делается – всё к лучшему. Давай тогда, не буду под ногами путаться. Тебе и впрямь прилечь бы, бледный – аж в зелень отдаёшь.

– «Зелень» – это очень хорошо, как раньше говорили. Но вот отдавать я не люблю, лучше уж принимать, – отшутился я, кивнул на прощание и пошёл к переходу. Думая о том, что в овощной на первом этаже скорее всего заходить уже не буду, как планировал до этого. Потому что был уверен: ещё одно рукопожатие и ещё один такой взрыв в башке, ещё одна волна голограмм-воспоминаний вслед за ним – и я точно стану значительно лучше с точки зрения преподавателя по судебной медицине. Потому что сдохну.

Хвалёные Петелинские аналитические способности трещали, хрустели и сбоили, как и вся голова целиком. Но уверяли в том, что при тактильном контакте с теми, кто был хоть как-то связан со мной в обеих памятях, обе они расцветали пышным цветом, облаками и салютами распахивая образы и воспоминания. Которых раньше не было. И от этого казалось, что кости черепа становились катастрофически малы. И болела голова так, как никогда прежде. Наверное, потому, что сегодня тоже довелось поручкаться с двумя «жильцами» обоих участков памяти. Один из которых существовал только в «новой версии», а второй «жил» в обеих. Не знаю, почему такого не произошло вчера, когда мне жал руку при встрече сын. Но вот приветствие стоматолога едва не стало, кажется, путёвкой на кладбище.

Шёл медленно, делая вид, что изучаю что-то в смартфоне. Заблокированном, но редким прохожим этого видно не было, и они с неодобрением обходили меня стороной, чтобы не столкнуться нечаянно с мужиком, смотревшим в экран так, будто там показывали что-то жизненно важное, вроде матча, на результат которого он поставил последние деньги. Я свернул во двор, прошёл мимо Ромы, погладив его мимоходом по морде. Капот был холодным, и на следах протектора лежал снежок – значит, не только что вернулись. Глядишь, и на борщ ещё успею. Эта мысль как-то воодушевила, даже голова будто бы меньше болеть стала. Таблетка домофонного ключа вызвала у коробочки на двери истошный писк, от которого я страдальчески сморщился. Нет, не стала она меньше болеть.

Борщом пахло аж на первом этаже. Не то, чтобы мама готовила исключительно с дверями нараспашку, или вентиляция в старом доме не работала. Просто, кажется, нюх стал острее. Как в школе, когда я, спускаясь по лестнице утром, мог определить, кто прошёл раньше: дядя Толя с третьего этажа с его лютым «Шипром», Анна Ивановна со второго с её не менее сногсшибательной «Гвоздикой», или тётя Таня с четвёртого, которую старушки у подъезда всегда называли уважительным словом «профурсетка». Я тогда думал, что это какое-то научное звание, вроде профессорши или доцента-кандидата. От тёти Тани всегда пахло приятным, цветочным, и иногда больницей. Мама говорила, это французские духи, в основном.

На нашей площадке аромат стал нестерпимым, и дверь я распахнул, не придержав привычно ручку, которая лязгнула гораздо громче недавнего дяди Сашиного «кардиостимулятора».

– Миша, ты? – донеслось с кухни.

– Я, мам! – Господи, какие простые слова. И как долго я, оказывается, по ним скучал.

– Дуй за стол! Почти успел, но Петюня того и гляди объест тебя! – голос отца был бодрым. Здоровым. Живым. И в это до сих пор верилось с трудом.

За столом всё и все были по-прежнему, как вчера: папа, мама и сын. Не было только шарлотки вчерашней, но по ней я скучал гораздо меньше.

– Ну, как на службе? – поинтересовался отец, срезая мясо со здоровенного говяжьего мосла.

Я смотрел на это заворожённо, с восторгом, как в раннем детстве, когда увидел впервые. С тех пор не поменялось ничего, кроме, пожалуй, ножа и скатерти. Даже супница была та же самая, огромная, в розовых цветах с зелёными листиками. Срезанное мясо папа положит в блюдце, откуда его можно будет брать руками, макая в соль или горчицу. Которую я не очень любил в детстве, как и всякий, но по достоинству оценил в не шибко сытые студенческие и старшешкольные годы. Когда в некоторых столовых ещё стояли мисочки с ней на столах. Четыре куска ржаного, горчичка, соль – вот и пообедал. А для денег на обеды можно всегда было найти применение и получше. Ещё вспомнилось, как в столовке поменялась заведующая и стало сложнее брать три порции гарнира, а на кассе говорить, что это одна или, в крайнем случае, две. Были, конечно, мастера, что успевали сожрать половину ещё по пути с раздачи до оплаты. Были и те, кто брал хитростью. Повариха шлёпала на тарелку два черпака пюре и проводила сверху две «дорожки» столовой ложкой, будто пуская по поверхности картошки морскую волну. Две волны. Если удавалось размазать их, установив «штиль», а поверх изобразить похожий узор, но один, то кассирша автоматом пробивала одну порцию.

– Дела идут – контора пишет, – отозвался я привычно, расправляя салфетку на коленях. Петя смотрел на меня нетерпеливо и почти что яростно. Тарелка перед ним исходила паром, а сам он – слюной. И ложка в руке только что не гнулась, как у Мессинга и прочих гипнотизёров. Мысли о них, видимо, отразились на моём лице.

– С конторскими зацепился? – от отца если и можно было что-то скрыть, то мало и без гарантии. Нож в его руке замер. Сын едва не взвыл, терзаясь очередной задержкой перед приёмом пищи. Хотя бабушкин борщ – это не пища, это действо, явление, событие!

– Нормально всё, пап. Рабочие моменты. И не с конторскими, это просто поговорка, твоя же, кстати, – отмахнулся я, надеясь на то, что к рубиновой жидкости и говядине внимания за столом будет больше, чем ко мне. И не ошибся.

– Ну и хорошо, – кивнул папа, заканчивая с костью.

Дальше шло самое важное. Полагалось придирчиво осмотреть большую столовую ложку, кивнуть удовлетворённо, положить её на разделочную доску, под которую мама заботливо стелила вафельное кухонное полотенце. А затем вынести мослу мозги. Выбить костный мозг, выкладывая его на ещё одно блюдечко. Рядом стояла розетка с мелко нарубленным чесночком и укропом. Мы с сыном переглянулись совершенно по-людоедски. Это было несравнимо ни с какими диетическими тортами, которые плохо пекла, но отлично покупала Алина. Это было больше, чем еда. И этого я тоже не видел и не испытывал слишком давно.

Пока папа грохал по столу, мама поставила рядом корзиночку с подсушенными на сухой сковороде кусочками чёрного хлеба. Каждый был натёрт по корочке зубчиком чеснока и сиял. Почему-то при взгляде на них мне всё время приходила на ум фраза из романса о том, как лиловый негр подавал кому-то верхнюю одежду. Не знаю, какая связь тут была, но с детства думалось именно так.

Добытого из кости хватило каждому ровно по чайной ложечке, ну, может, чуть больше. И когда в левой руке у меня застыл ломтик ржаного «с мозгами» и кокетливой веточкой укропу сверху, а в правой – ложка борща, в дверь позвонили.

Я аж зубами клацнул, как вожак стаи рыжих собак, охотившийся за наглой босой пяткой бесхвостой обезьяны, издевавшейся на дереве. И в голове звякнуло, хотя до этого мигрень в ужасе отступила, не выдержав предвкушения счастья. Мама ахнула и пошла в коридор. Петька глянул на меня с виновато-оправдывающимся видом: ну как тут было выпустить из рук добычу? Он сидел в той же позе, что и мы с папой. И лишь семейное воспитание удержало внутри гневные и явно малоцензурные восклицания. Но ненадолго.

– Миша… Там Алина. И милиция, – донёсся из коридора растерянный голос мамы.

Глава 22
Ведьмы атакуют

Левый указательный палец отца поднялся вверх, а в руке опасно накренился хлеб с мозгами. Но этот жест остановил реплику, что едва не вырвалась из Михи Петли. Чьи мозги тоже вряд ли были образцом и эталоном ровности и стабильности.

– Петь, у тебя паспорт с собой? – эта фраза, первая с моей стороны, была гораздо конструктивнее, конечно.

– Да, пап, – кажется, он тоже понял, что борщ откладывается. И тоже без восторга.

– Пошли. Сразу не выходи, я позову, – это я говорил уже на ходу. Спиной чуя, как он кивает в ответ. И карманом – как туда что-то легло.

– Смарт, диктофон включён на запись, – напряжённо пояснил он. Дожились. Мамку подслушивать будем? Хотя, в нынешних правовых реалиях он был, наверное, подкован больше меня. Я с полицейскими по подобным, «бытовым» поводам давно не пересекался. Как и они со мной. И менять положение вещей я не планировал. Но оно меня, как водится, не справшивало.

– Хорошо. Мам, иди к папе. Надо, наверное, супницу накрыть, а то остынет. Он-то не сообразит. Мы недолго, – спокойно попросил я встревоженную маму, проигнорировав возмущённое покашливание отца с кухни. И открыл дверь, одним движением выходя на лестничную площадку, прикрывая створку за собой. Но не до конца.

– Гражданин Петелин? – поинтересовался высокий голос. Но на его владельца я не смотрел. Я смотрел на бывшую жену. И картина мне не нравилась.

Она была какой-то помятой, с красными глазами, волосы спутаны, будто со сна. Рука, державшая ремешок сумки через плечо, подрагивала. И запах… Видимо, с нюхом и впрямь что-то случилось. Я смог различить её любимый Куантро. И водку. Куантро было меньше.

Рядом с ней стояли два… нет, не полицейских. Странные какие-то они. Не похожи даже на курсантов, куда уж им до волко́в с нашего родного Центрального ОВД. Ну, не то, чтобы я прямо был там завсегдатаем, и раньше, и сейчас, но, так скажем, бывал, как в том пошлом анекдоте про лекцию по анатомии. Когда пожилой профессор просил робкую первокурсницу продемонстрировать на скелете, где и какие органы находились. Она указала, не касаясь указкой костей: «тут был мозг, тут лёгкие, тут желудок, кишечник, печень, почки». «Ну-ну, продолжайте, милочка», – подбодрил профессор. «А тут… был член», – выдохнула она, густо покраснев. «Не был, милочка, а бывал. Это женский скелет», – мягко поправил он. Мысли об этом с одной стороны развеселили, а с другой не ко времени выбесили. И от этого улыбка вышла, наверное, как тогда, на крыльце Бежецкой «СпиЦЦы».

– Гра-а-ажданин Петелин⁈ – наверное, он планировал добавить в голос командного уверенного властного рыка. Того, который тренируют годами и десятилетиями. Которых у тощего лопоухого юноши за спиной не было. Поэтому прозвучал вопрос как жалобное тявканье, да ещё и с подвизгиванием. И это здравомыслия вопрошавшему не добавило.

Он дёрнул рукой к поясу. Будь я менее пожившим, мог бы и засуетиться. А ну как пистолет вытащит? Но я точно знал, что Родина таким оружие доверяет только на парадах, и то игрушечное, макеты. С собой им положено носить резиновый уравнитель-дубинку, наручники и перцовый баллончик. Вот он в закрытом пространстве лестничной площадки был бы совершенно некстати. Я-то, может, и успею за дверь нырнуть, тем более два этих голубя сизокрылых никаких попыток меня обойти не предпринимали. А вот те, кто тут останутся, рыдать будут в пять ручьёв. Нюхнул я как-то, помнится, «Сирени». Очень неоднозначные воспоминания.

– Вась, – буркнул второй. Не двигаясь с места, не дёргая руками. Я присмотрелся и увидел на нём лычки младшего сержанта. Но первый продолжал теребить подсумок с баллончиком, время от времени пробуя и палку отцепить. Но будто никак не мог решить, что из инвентаря должно было напугать меня сильнее. А я что-то не пугался никак, чем злил курсантика ещё сильнее.

– Представьтесь, – а вот у меня тот самый, командный, получился гораздо лучше.

Хоть я и не служил, в общепринятом смысле слова, но учителя по пути попадались очень разные. В основном, по счастью, неглупые и чуткие. А к злости на ситуацию добавилось понимание её абсурдности. Утром мы готовимся чекистов убивать, а к обеду нас маленькие полицейские поливают экстрактом жгучего перца. Борщ, опять же, стынет…

– Гражданка Петелина попросила помощи. С её слов её муж насильно удерживает их ребёнка, ограничивая их общение с матерью, – пробубнил младший сержант. Молодец, лаконично, но всё по делу. Явно до этого их полицейского ПТУ, или где их там таких растят, успел в армии послужить.

– Да! – взвизгнул тот, что запутался в собственном ремне. – Освободите ребёнка немедленно!

– Именем закона? А то чья-то мама будет стрелять? – скептично уточнил я.

Совершенно одинаковые сдавленные смешки раздались из-за двери за моей спиной и со стороны младшего сержанта. Тощий, наверное, старых фильмов не смотрел, и взвился опять:

– Оскорбление при исполнении⁈ Да я!..

– Да, ты, я вижу. Только вот кто тут и что исполняет – понять никак не могу. Вас отправили на вызов? Вы добровольные помощники участкового или дружинники? Гражданка, которая вас за хоботы привела, подавала заявление в дежурную часть или по телефону вас вызвала? – я очень старался говорить сдержанно.

– Петелин, тварь! Да как ты смеешь⁈ Ты что себе позволяешь⁈ Верни мне ребёнка, сука! – ну наконец-то, очнулась. Я думал, так и будет губами шлёпать, как карп в рыбном отделе. Но нет, собралась. Звонко вышло.

Алина продолжала орать, временами срываясь на густой мат, которым владела в совершенстве. Мы с Иванычем и Стасом давно отчаялись убедить её, что умение следить за речью мужчинам бережёт не только нервы, но и зубы. А женщинам может сэкономить от пятнадцати суток до нескольких лет жизни, не дав квалифицировать событие по Уголовному Кодексу, оставив в рамках Административного.

Полицейские мальчики вытаращились на гражданку Петелину, явно оторопев от такого развития ситуации. Когда она начала делать паузы для вдохов, а запах спиртного стал сильнее, в беседу вернулся я.

– Гражданка ввела вас в заблуждение, товарищи полицейские, – формулировка и сухой тон, а также напоминание о том, кто они такие, приковали взоры ко мне. – Вот мой паспорт. Вот страница «Дети». Вот данные о ребёнке. Обратите внимание на дату рождения.

Они только кивали, как зачарованные. Алинка, кажется, подавилась воздухом.

– Петь, – сказал я в сторону двери. Сын вышел, глядя на мать без радости в глазах. Она впервые выступила при нём с таким ярким монологом, и, кажется, очень зря. – Предъяви товарищам полицейским паспорт с регистрацией по месту жительства.

Скучные казённые формулировки продолжали будто стучать изнутри по курсантским головам, от чего они синхронно покачивались. А потом обе повернулись к красной как помидор Алине.

– Я уверяю вас, произошла какая-то ошибка. Мой сын Петелин Пётр Михайлович проживает по данному адресу. Его общению с матерью ничто и никто не мешает. Кроме неё самой. Полагаю, инцидент можно считать исчерпанным. Вы же из Центрального? Там практику проходите?

Две головы дисциплинированно кивнули.

– Михал Михалычу поклон при случае от тёзки, от Михаила Петелина. От меня, то есть, – на всякий случай пояснил я. Потому что понимания в глазах повернувшихся на знакомые звуки имени полковника Бурова, «Мих-Миха», как его звали за глаза, начальника Центрального отдела полиции УМВД России по городу Твери, не наблюл. Но спинки у обоих курсантов выпрямились. Мышечная память опережала оперативную.

– Не смею задерживать, товарищи, – сухо и формально закруглил я этюд. Память те́ла не подвела тела́ и на этот раз. Они козырнули и ссыпались по лестнице. Оставив красную гражданку Петелину в одиночестве, без ожидаемой поддержки со стороны власти. Пусть и с зачаточном, курсантском состоянии.

– Мне стыдно за тебя, мама, – сказал Петя. И ушёл, прикрыв дверь.

– В гости не зову. Тебе вряд ли будут рады. Иди домой, выспись, – я сделал усилие, чтоб не сказать «проспись». И тоже ушёл.

Мне не было жалко её. И себя, конечно, тоже не было. Жалко было маму, которой соседки наверняка за этот концерт всю душу вынут. И сына. Его было жалко неимоверно. Но папа, кажется, снова оказался прав. Жалеть надо слабых. А Петька поступил по-взрослому.

Обедали в тишине. Вкус у блюд был тем же восхитительным и невероятным. Но в свете неприглядного номера на лестнице воспринимался не так. Слишком многое в ситуации воспринималось не так. Помочь могло время. Но оно текло лениво и неспешно. Если только не делало петлю. Или Петля – его. И отчего-то мне казалось, что череда сюрпризов, таких, как визит Алины в компании малюток-полицейских, как посещение моего офиса ТОСом «Буратино», как новые старые лица на эстраде, не лежавшие на Дмитрово-Черкассах под гранитным чехлом от гитары и гранитным же кельтским крестом – это только начало. А торопиться к финалу этого фильма или этой пьесы не хотелось совершенно.

После обеда, как было заведено у родителей, прилегли на часок. Папа в шутку называл это «чтоб жирок завязывался». Но глаза и обе мои памяти говорили мне, что шутка не помогала. Все трое Петелиных были до самой смерти поджарыми. Вернее, два – до смерти, а сын – всю жизнь. Если считать, что в одном из тех снов на печке я всё-таки умер, попав в какой-то новый слой или срез реальности. Или петлю.

А вечером сели играть в карты. Этого я не испытывал тоже очень долго, и тоже, оказывается, здорово соскучился по таким уютным домашним посиделкам. Когда разбивались «пара на пару» и дулись в «Подкидного». Приучить маму и меня к преферансу папа отчаялся уже давно, все эти «пульки-шмульки» были точно не для нас. А вот «в дурачка» – милое дело.

– А если по бубям?

– А пожалуйста! Дама!

– Ишь ты! А так?

– Ещё одна!

– Ты глянь на него, Миш! У него баб – полный рукав! Погоди-ка, крестовая же вышла в начале⁈

Петька не оставлял попыток обжулить деда или меня. Но фамильная Петелинская душность-дотошность не позволяла. Дед умудрялся помнить, кажется, не только все вышедшие карты в этом кону, но и во всех предыдущих.

– Не-е-ет, Петюня, шалишь! Нас на мякине не проведёшь! Клади крестовую в отбой, а эти принимай, и вот тебе семёрки «на погоны»! До десяток не дослужился пока, – гордый дед оставил внука в дураках. Мы с сыном играли в паре, в прошлый раз папа «посадил» меня, и тоже с «погонами», как раз с десятками.

– Петь, ну ты бы хоть из вежливости поддался мальчикам, – с мягкой улыбкой попросила его мама.

– Ещё чего не хватало! – аж подскочил он. – Из вежливости мальчикам только девочки поддаются, и то не все, а только, так скажем, морально шаткие. Ты мне, мать, не порти педагогику. И их не порти. Вишь, как ловко выступили давеча. А тебе если Лида из квартиры напротив будет нервы мотать – сразу меня зови, поняла? Она, к слову про шатких, мне давно не нравится. Вот и научу её разом и Родину любить, и это, как его? Модное нынче слово-то… Личное пространство, вот!

Дед разошёлся не на шутку. А я смотрел на них с мамой, на лёгкую улыбку сына. И понимал, что терять это всё мне никак нельзя. Это была часть моей жизни. Большая. Бо́льшая. В прошлый раз с её потерей я утратил себя. И повторять не собирался. Раз уж кому-то было угодно дать мне второй шанс, я должен был такое доверие надо оправдать. Обязан.

– Мам, а расскажи про бабу Дуню? – попросил вдруг я, когда вечером уже сидели на кухне за чаем.

– А чего ты вдруг вспомнил про неё? – удивилась она.

– Сам не знаю. К слову пришлось, – пожал плечами я. И добавил вопросов, пока ни мама, ни отец не привязались, к какому такому именно слову пришёлся мой неожиданный интерес. – Она же экспертом работала? А родом была из наших мест? Как вышло, что оказалась в Калинине, а мы так там и остались? И почему у неё другой родни не было?

Всегда срабатывало, и сейчас не подвело. Захваченные хороводом вопросов, папа и сын смотрели на маму с интересом и ожиданием.

– Да я мало, что знаю, – привычно отмахнулась она. И так же привычно вскинула глаза на мужа, будто ища совета или поддержки. Но тот только плечами пожал и улыбнулся, дескать: тут все свои, хочешь – рассказывай, хочешь – не говори, никто ж не пытает?