Текст книги "Петля (СИ)"

Автор книги: Олег Дмитриев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Смарт «завёлся», моргнув заставкой. Опознал сим-карту, показав треугольничек сигнала сети. Маленький. Раньше уровень связи определялся «палочками», от самой короткой до самой длинной. Наверное, тут на одну от силы и тянуло, хотя «Мотор» и «Нокла» показывали временами и по три. Карту области я загрузил ещё в салоне, на «пустой» аппарат, по вай-фаю. Эта мысль в пустом старом доме тоже казалась насквозь чуждой и несвоевременной.

Отхлёбывая чай, я возил пальцем по экрану, разглядывая карту Бежецка. Там наверняка должны были найтись строительные магазины или базы, но где именно они находились, я не имел представления. Их по области открывали без помощи нашего агентства, конечно. Звали только на открытия крупных сетей, и то неохотно – там приезжали москвичи и питерцы, делавшие точно то же самое, что и мы, только в три конца дороже, и по договорам с головными офисами. Там, в штаб-квартирах, сидели вдумчивые и обстоятельные или суетные и нервные граждане в дорогих костюмах и часах, внимательно изучавшие отчётные таблицы и показатели. Моё агентство тоже отлично готовило такие. Но иметь в каждой области по подрядчику было слишком энергоёмко и не рационально. Поэтому подтягивали на долгие договоры федеральных подрядчиков и спрашивали с них. Но не строго. Схема была старая и удобная – и подрядчикам, и заказчикам.

На Краснохолмском шоссе баз было аж две. Правда, это был самый дальний край города, но что поделать. Не пешком, как говорится. Перекусить можно будет в «Гумилёве», бывал там, вкусно кормят. С собой затарюсь в «Пятёрочке» и на рынке, они там через дорогу. Город небольшой, там всё, в принципе, через дорогу. Ну, через две-три и речку в крайнем случае. И не пешком, опять же.

Сводя и разводя пальцы, разглядывал центр Бежецка, исхоженный и използанный в своё время вдоль и поперёк. Вспоминал старых друзей, разные байки из детства. Помнится, папа рассказывал, как шёл со службы, получив зарплату. Раздумывая над тем, на что её хватит, и как надолго эти купюры будут в ходу. В то время уверенности не было во многом, даже в том, что на месячную зарплату через два-три дня можно будет купить что-то, кроме коробка спичек. А на лавочке двое пропитого вида граждан спорили о том, куда деть ящик кетчупа, каким с ними рассчитался коммерс за разгрузку машины с товаром. Предложили отцу. Он купил за пять тысяч, зелёные, к Кремлём и колокольней Ивана Великого. Я читал про архитектуру Москвы и смотрел в библиотеке подшивки журналов, когда доклад готовил. Кетчуп тот мы ели потом с котлетами, когда было мясо, с макаронами, когда мяса не было, и просто мазали на ломтик батона, когда не было макарон. А через неделю или две в молодой стране-России стало очень много миллионеров. Буханка ржаного стоила 820 рублей.

Взгляд зацепился за иконку-пиктограмму, обозначавшую кафе: белые чашка и блюдце в оранжевом кружочке. Надпись гласила, что кто-то, видимо, памятуя о славном прошлом уездного города, решил назвать заведение французским словом «Рандеву». Возле вещевого рынка, на улице Шишкова, напротив РайПО. Видимо, профессиональная деформация возмутилась такому нежданному контрасту или удивилась нешаблонному мышлению современного купечества. И только по этой причине я заметил, как карта Бежецка «мигнула», будто помехи волной по экрану старого «Рубина» прошли. И на месте «Рандеву», на той же самой улице, рядом с той же самой оранжевой иконкой появилось название. Другое.

«СпиЦЦа» – вот что настоятельно рекомендовало кафе. И предложение было вполне адекватным ситуации. Никогда в жизни я не видел такого, чтоб наименования заведений менялись на карте или навигаторе в то самое время, когда я смотрел на них. Всегда был уверен, что обновления «заливали» или «накатывали» как-то менее оперативно. Объяснить смену названия чем-то, кроме этого, я не мог.

До Юркино было девять километров. Часа полтора спокойного хода. По просёлку, летом. По снегу – нет.

До трассы я ковылял потихонечку четыре часа. Радуясь только тому, что под снегом почти везде был крепкий наст, потому что если бы наста не было, я бы до вечера не добрался. Помнится, в книжке одной прочитал про какого-то героя геройского, который зимой за пять часов одолел по зимней пересечёнке тридцать кэмэ. Представил себе автора, даже: в свитере такой, задумчивый, волосы всклокоченные, глаз блестит. Ответственный литератор, про фактчекинг слышал. И, прежде чем написать сцену, спросил у поисковика про скорость пешего человека. А дальше математика, посильная даже гуманитарию, поделить тридцать на шесть и узнать, что герою понадобилось пять часов. Сейчас много таких, с блестящими глазами и нейросетями в помощь, в каждой отрасли. И это пугает, конечно.

Когда навигатор подтвердил детские воспоминания о том, что трасса уже близко, когда показались дома неожиданно разросшейся деревни, я вызвал такси. Оно как раз должно было успеть от Бежецка за оставшиеся мне по прикидкам полчаса. Оно и успело.

Лада-десятка, приехавшая по тарифу «Эконом», развернулась лихо, с ручником. Остановилась чётко напротив меня, не ожидавшего на заснеженной дороге ни отечественного автопрома, ни токийского дрифта от него. Поправив рюкзак, я потянул ручку правой задней двери. Закрыто. Зато распахнулась пассажирская, от толчка крепкой руки водителя.

– Залазь! А я думаю: ты, не ты⁈ Петля, какими судьбами⁈

У него не было ни кожанки, ни форменной фуражки. И голос, чуть «в нос», на знакомый с детства низкий хрипловатый баритон не походил. И сидел за рулём не артист. А Тюря, Тоха. Антон Тюрин.

Сидел за рулём десятки, а не лежал на кладбище в Сукромне.

Глава 11
По старым новым адресам

Мы говорили все полчаса, что заняла дорога до Бежецка. Хотя «мы» – это очень громко сказано. Так же громко, как я молчал бо́льшую часть пути, пытаясь одновременно принимать и усваивать информацию. Такого со мной не случалось никогда в жизни.

Вся хвалёная склонность к анализу и оценке ситуации, формулировка, которую я однажды подсмотрел в собственном личном деле при условиях, о которых не хотелось и нельзя было ни вспоминать, ни говорить, все те черты, которые оттачивал, холил и лелеял в себе Миха Петля, отказали разом. Какой, к чёртовой матери, анализ⁈ Я еду в десятке с покойником! Как оценить эту ситуацию?

Мозг неожиданно выдал ответ: «у меня нет ключа». И не менее неожиданно перевёл на английский: «I haven’t got a clue». И я только тогда вслушался в аудиоряд, звучавший фоном Тюриным репликам. И охренел повторно, а точнее вторым или даже третьим слоем, если такое возможно. Я помнил эту песню. Старая, романтическая*. Певца только забыл. Смуглый такой, на усатого Леонтьева мне в детстве казался похожим почему-то. И название подходящее. «Привет». Ага. Полный.

Оживившаяся память сообщила несколько отстранённо, что трек этот входил в альбом «Не могу остановиться» и был куда-то неоднократно номинирован, став классикой мировой романтической музыки. И только после этого – о том, что под эту песню мы впервые танцевали со Светой. И сразу стало ещё хуже.

– Колька-то в Питере ща, ага. На Дворцовой, к себе звал. Ну, не прям тузом там, но в порядке, в порядке. А я не поехал, Мих. Там мосты разводные, а я не люблю, когда дорога на дыбы встаёт, – Тюря смутился, кажется. Гундосый, с вечно приоткрытым ртом, от чего походил на недоумка, мальчик из поселкового детского садика «Зайчик». Мёртвый. Сидевший рядом и рассказывавший про свою жизнь. Под репертуар радио «Эльдорадио». Господи, дай сил…

– И рельсы там кругом. Мужики говорили, подвеску чуть ли не раз в месяц менять приходится, «яйца» рвёт, «кости» вылетают, – не унимался Тоха.

Я кивал. Хрена ли мне ещё оставалось? Какая-то часть Петли, будто акустический датчик, считывала колебания воздуха и приводила в движение мышцы шеи, когда в речи слышался вопрос. Голова делала два-три наклона. Остальная часть мозга, процентов девяносто, наверное, пыталась накопить побольше вводных, чтоб было, от чего оттолкнуться в привычном анализе. В долгожданном, в таком необходимом сейчас. Но пока было не от чего отталкиваться.

– А мы с женой почти на «двушку» в городе накопили первоначальный! – этим он явно гордился. Мозг дал команду, и петелинское туловище оттопырило большой палец на левой руке. – Думали было, как бабка кони двинет, избу продать. Но старая вешалка, прикинь, по-ходу нас переживёт! Загремела в том году по пьяной лавке в райбольницу, провалялась месяц. Вышла – про синьку как бабка отшептала! Ни капли, прикинь? А перед новым годом купила, слышь, планшет с пенсии, теперь видосы смотрит, гимнастику делает. Сечёшь, Петля? Баб Зина – гимнастику! Вконец трёхнулся мир!

Шейные мышцы качнули головой. С последней репликой я был согласен процентов на триста.

Пейзажи за окном хоть как-то удерживали мозги внутри головы. Они, пейзажи, не менялись со времён Батыевых. Многие. Но и те, что проезжали мимо нашей «десятки», были очень похожи на оригиналы из моих воспоминаний. Тихвинская церковь была, кажется, точно такой же. И автобусные остановки с облупленными жёлтыми буквами «А» на двух намертво забетонированных трубах. И поворот на кладбище на выезде из посёлка был точно таким же. Если не брать во внимание то, что один из обитателей погоста ехал слева, продолжая сыпать сведения. Через край.

– А ты избу продавать не надумал? Нет? А то я б взял, наверное. Чо там той двушки-то? Дети отучатся, в Питер или Москву сдёрнут, а нам с Надькой в четырёх стенах сидеть? Лучше уж дом, конечно. И не ждать, пока бабка её дуба врежет, галоша старая. Я поглядываю на «Циане», но чот ничего не глянется пока. А у вас, я помню, круто: лес под боком, пруд, карасиков удить можно…

Голова Петли качнулась согласно. Это Бежецкий район, тут где не поле и не болото – везде лес под боком. И почти каждая деревня на реке или пруду. И даже то, что говорил мне об этом человек, не способный на моей прежней памяти выстроить предложение больше, чем из пяти слов, как-то уже не удивляло. Или удивляло, но не так. Правда, как именно – я не объяснил бы.

Когда вернулись вербальные опции, стал поддакивать. Потом и переспрашивать несложно, вроде: «Да ну? А ты? Ого!». А к городу даже смог сговориться с Тохой о том, что до стройбазы он доедет сам и по списку всё закупит, у него там «рука» и «всё схвачено». И борт грузовой найдёт мне, у его ку́ма была, как он сказал с гордой завистью, «подготовленная» буханка, УАЗик, который должен был доехать до деревни по снежной целине «ваще без бэ!». А мне советовал заглянуть в новый ресторан Жентоса Спицына, ту самую «СпиЦЦу», которая так вышибла меня утром. Я согласился. Предложение Яндекса актуальности не теряло так же, как не обретало смысла и объяснения происходящее вокруг. Мы условились встретиться часам к четырём, чтоб постараться до темноты успеть вернуться и разгрузиться. Взяв несколько приятного оранжевого цвета купюр с памятником Николаю Николаевичу Муравьёву-Амурскому, Тюря заверил, что все чеки и накладные привезёт в лучшем виде. И крепко пожал мне руку.

Он уехал, впрыгнув в серебристую «десятку». А я стоял на крыльце заведения, оказавшегося по крайней мере снаружи вполне приличной для райцентра едальней, а не наливайкой-рыгаловкой, как я ошибочно решил по названию. Но никуда не шёл. Во-первых, потому, что у меня вдруг адски заболела голова. Но не в висках, как обычно, а где-то в самом центре, посередине, ровно на перекрёстке прямых между ушами и линии от переносицы до затылка. Резко, остро, опасно, напомнив о тех баннерах, что мы вешали по окру́ге Твери, выполняя контракт с облздравом. Там были признаки инсульта. Я обернулся к зеркальным стёклам «СпиЦЦы». Поднял поочерёдно руки. Улыбнулся. Улыбка вышла поганой и на пережившего удар была вполне похожа. Потому что после этой вспышки в центре мозга что-то случилось с памятью. Как в той песне. И я вспомнил то, что было не со мной.

– Вам помочь? – вежливый, но обеспокоенный голос вернул к жизни.

Я поднял глаза от чистого крыльца, от красивых широких ступеней, что вели внутрь. Наверху стояла девушка в фирменном переднике, с бейджиком на груди. Светлые русые волосы шевелил холодный мартовский ветер, а в голубых глазах была искренняя тревога.

– Вы проверяли симптомы инсульта, я такое на рекламном щите видела, когда из Твери ехала. Вам плохо? Как вас зовут?

Вряд ли после кровоизлияния в мозг удалось бы сфокусировать глаза. Хотя об этом в той социальной рекламе ничего не было. Картинка «распозналась» и сообщила, что девушку зовут Лена. Как маму.

– Меня зовут Михаил. У Вас есть свободные столики, Лена? – вторая улыбка, кажется, вышла получше, попривычнее. И официантка, вроде бы, немного успокоилась.

– Конечно, проходите, пожалуйста! – и она, зябко поёжившись, приглашающе махнула ладонью.

Заставлять девушек ждать – бестактно. Меня так папа учил. И я поднялся по серому граниту. От снега и холодного ветра к теплу и еде. Эволюционировал, практически. Или воскрес.

Внутри было значительно приятнее, чем где бы то ни было за последние несколько дней. В стене, рядом с которой меня усадила Лена, был фальшивый камин с вмурованным в стену телевизором, показывавшим огонь. Перед решёткой стояли каминные щипцы и кочерга на стойке, рядом в кованной корзине лежали настоящие дрова. Скатерть из тяжёлой тёмно-вишнёвой ткани смотрелась уверенно, по-богатому. Как и меню в папке из настоящей кожи. Навык подмечать детали, кажется, восстановился. Это радовало. Но только это.

– Лена, что посоветуете из горячего? Чтобы вкусно и сытно? – спросил я у неслышно подошедшей официантки. Она едва не подскочила от неожиданности. А я просто увидел силуэт в хромированной подставке под салфетки и специи.

– У нас лучший повар в городе, всё вкусно. Он раньше в «Гумилёве» работал, но Евгений Сергеевич смог с ним договориться, – начала Лена. А я попробовал себе представить обстоятельства, в каких Жентос Спица превратился бы в Евгения Сергеевича, но не смог. Зато смог вспомнить.

– Телятину по-орловски рекомендую, она со спаржей по отзывам постоянных гостей особенно хороша. Заливное, хоть оно и не из горячего, но тоже рискну предложить. Осетрина свежайшая.

Череда намёков от Вселенной начинала утомлять. Но радовало то, что обе памяти, исходная и «прогрузившаяся поверх новая копия», во многом сходились. И параллели строили одни и те же: телятина – притча о блудном сыне, осетрина – буфетчик Соков, Андрей Фокич. Сейчас Елена Премудрая предложит мне гранатовых зёрен, как Персефоне, потом вместо огня в фальшкамине покажут «Мене, мене, текел, уфарсин», как в ветхозаветном библейском пророчестве о падении Вавилона – и меня повезут сперва в районный психоневрологический диспансер, а оттуда потом прямиком в «Бураньку», дурдом имени Литвинова под Тверью.

– Ну или просто карбонару возьмите, вкусно и очень сытно, – она, кажется, приняла мою задумчивость за судорожный подсчёт наличности при словах об осетрине и телятине. И решила «выручить» странного понтореза, что зашёл в дорогой ресторан в «Горке», вымазанной гудроном, и Бутексах.

– Отличный выбор, спасибо, – улыбнулся я, чуть повернувшись к ней. Она нерешительно дрогнула губами в ответ. Видимо, не стоило мне пока улыбаться встречным лицам. – Я буду телятину, я буду салатик с хрустящими баклажанами, и заливное давайте тоже, раз уж свежайшая осетрина. Грех такому добру пропадать. Ещё чаю чёрного с бергамотом чайничек. И, пожалуй…

Ну, пол-литра не пол-литра, но без этого тут точно не разобраться. Я пролистал барную карту.

– Двести вот этой, – завершил заказ неожиданный посетитель. С редким и пока не до конца диагностированным заболеванием. Или неожиданной опцией: две памяти по цене одной. И вынул из внутреннего кармана пачку пятитысячных, отложив четыре купюры и положив их под меню. Ненавязчиво демонстрируя кредитоспособность. Или навязчиво.

– И меню оставьте, пожалуйста. Я ещё посмотрю.

– Конечно. Ваш заказ… – она дисциплинированно, но как-то удивительно мягко повторила запрошенное, получила подтверждение, пожелала приятного дня и упорхнула, пообещав вернуться.

А я наморщил мозг, как говорил Кирюха-покойник.

В момент рукопожатия с Тюрей несколько минут назад случилось несколько вещей. Во-первых, я совершенно точно убедился, что он живой. А во-вторых, говоря романтически, прикосновение к невозможному приоткрыло какую-то тайную дверку в голове, откуда вывалились воспоминания. Мои, но только какие-то странные, фрагментарные. Они касались того и тех, о ком мы говорили с Тохой.

Я, например, знал теперь, что Спица свалил из Твери до того, как его должны были подорвать вместе с BMW. Вернулся в Бежецк и жил здесь, мирно и спокойно, имея какие-то производства и фермы, получая совершенно легальный, чистый доход, платя налоги. И, видимо, нормально вполне себя чувствовал, раз такие рестораны позволял себе содержать пусть и в районном центре, но Тверской области.

Валенок, Николай Валин, а теперь уже и Николай Иванович, поднялся по партийной линии и теперь был каким-то там секретарём аж в Санкт-Петербурге, домой не приезжал, но в помощи старым друзьям не отказывал. Я, оказывается, через него вышел на одного известного артиста театра и кино, которого очень хотел видеть на юбилее один из старых клиентов. Которого, в свою очередь, очень хотели видеть полиция и даже Интерпол, но он был полезен людям из дома с колоннами на набережной Никитина, областного ФСБ, поэтому менты и тем более Интерпол могли искать его до морковкина заговенья. Странно, клиент такой у меня и вправду был. Но только на юбилей три года назад он звал других артистов, это я точно помнил. По крайней мере одной частью памяти. Чёрт, как с доцентом тем выходит – разными местами разное помню…

Подошла Лена, осторожно поставив графинчик и рюмку, покрытую инеем. И серебряный подносик, небольшой, с блюдечками, на которых лежали соления, сало, ржаной хлеб.

– Это… комплимент от шеф-повара и меня, – она сперва сказала, а потом покраснела резко, как у светлокожих тверичанок часто бывает, от подбородка до лба.

– Тысяча благодарностей Вам и шефу, действительно, позабыл, – кивнул я от чистого сердца. Улыбаться пока не стал.

Традиционный допинг неожиданно помог, как-то упорядочив водопад воспоминаний и необъяснимым образом примирив меня с ними. Как это работало, понять я по-прежнему не мог. Но уже и не стремился. А вот что с этим дальше делать и как жить с двумя памятями, не привлекая внимания санитаров – тут вопрос оставался открытым. Распахнутым даже, я бы сказал, настежь. Как и тот, как несколькими ударами красной пластмассовой лопатки во сне удалось наворотить такого. Три живых человека вместо трёх могил на трёх разных кладбищах. А ведь у Тюри и Валенка были дети. Про Спицу память, что одна, что вторая, в плане семейного положения молчали.

Лена и невидимый повелитель кухни продолжали поражать предусмотрительностью и качеством обслуживания населения в лице меня. Телятина была бесподобна. Осетрина с прозрачным кружевом какой-то хитро вырезанной гирлянды из лимона, кажется, целого, вызывала чистый восторг. На их фоне салат смотрелся бедно, конечно. А каков был маринованный чесночок, м-м-м! И всё это вместе немного примирило Петлю с обеими частями архивных образов. Поэтому когда из-за спины раздался голос, которого я не слышал очень давно в одной из частей, и ещё давнее в другой, поднялся и раскрыл объятия спешившему ко мне владельцу заведения.

– Миха, ну ё-моё, мог бы звякнуть по пути, чё ты? У тебя же цифры есть мои, я не менял! – сходу обиделся он.

– Жека, да я случайно в городе, ей-Богу! У меня тачка крякнула в деревне, я типа проведать заглянул. А там, оказывается, дел выше башки: тут подстучать, там подмазать. Ну, всё как на работе, короче, – отшутился я старой хохмой.

В обоих кусках памяти мы со Спицей не конфликтовали. Но если в исходной версии просто расходились бортами, то во второй, в этой, он пару раз даже помогал мне. Будто в благодарность за что-то. И никогда ничего не просил и не брал взамен.

– Да не говори, Петля! Времена идут, а ничего не меняется. Что тогда стучали и мазали, что теперь. И все по-разному, – улыбнулся он. Зубы были хорошие, ровные, вставные явно, но сделанные качественно, дорого. У прошлого Спицы были кривые и мелкие, как у лисы или хорька.

– Верно говоришь, Жень. Ты не за рулём? А то я тут… – я обвёл рукой стол, который соврать не дал и подтвердил, что именно я тут.

– Не, Мих, я в завязке. У меня мала́я дома, зубы режутся, спать не даёт – и то держусь. Ты не обижайся, правда «зашился» в том году. В Питере был у коновала одного, тот сказал: бухать не завяжешь – дочку на выпуской чужой дядя поведёт. Умеют же сказать, люди, мать их, белых халатах, – дёрнул подбородком он.

– Я обижаться давно перестал. С тех пор, как узнал, что на обиженных в самом лучшем случае воду возят. А врачи, те могут, – согласно кивнул я. – Им только волю дай, такого нальют – что ты. Но лучше слушаться. А то мало ли, вдруг угадают.

Мы помолчали. Я вспоминал о том, что родителей мы схоронили с ним в один год примерно. О чём думал мёртвый Жентос Спицын – не догадывался.

– Давай, я мастера пришлю? У меня ж тоже сервис есть, там и слесаря́ путные. Тоха говорил, ты на «буханке» Боряновой назад? Все одним бортом бы и доехали, – предложил он.

– Спасибо, Жека, но там дел начать да кончить, не срывай мастера с работы. Мне, веришь-нет, просто в охотку одному побыть чуток, самому руками поработать, башку освежить малость, – я развёл руками, будто говоря: «видишь, какая дурь, бывает, от нечего делать в голову взбредает?».

– Бывает, – неожиданно серьёзно согласился Спица. – Танька моя говорит, это кризис какой-то. Я не спорю с ней, не откормила ещё, нельзя волноваться-то ей.

Насчёт детей не знаю, но вот цыгане его именем точно друг друга одно время пугали. И этот человек сейчас смотрел на меня с некоторым смущением. Которое, наверное, проще было бы ожидать от крокодила в зоопарке.

– Может, и так. А может, стареем, Жень. Помнишь, как школьный сторож дядя Юра говорил? «Бывало, разинешь хлебало – а годы летять и летять», – невесело ухмыльнулся я. Вспомнив, что в «этой» жизни мы одно время учились в Бежецке, куда Спицыны тоже переехали. И сторож, старый фронтовик, действительно говорил почти эту фразу.

– Точняк, Миха, дело говоришь. Но спроси кто меня, хочу ли я назад вернуться, в молодость – хрен бы я сунулся. Всему своё время, – задумчиво кивнул нынешний успешный ресторатор.

А я только что не дёрнулся, как от удара. И тоже неспешно кивнул. Не подав виду, что удивился фразе царя Соломона из уст Жентоса Спицы. И что в верности Святого Писания уже не так убеждён, как несколько дней назад. И что меня никто не спрашивал.

* Lionel Richie – Hello: https://music.yandex.ru/album/87136/track/1123