Текст книги "Развод под 50. Дорогая, тебе пора в утиль! (СИ)"
Автор книги: Оксана Барских
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)
Глава 16
Когда я подхожу ближе к Ирине Малявиной, за спиной моей дочери возникает Артем. Высокий, крепкий, плечистый, он напоминает мне скалу.
Коротко стриженые темные волосы и четко очерченные линии скул вкупе с твердым подбородком делают его на вид гораздо старше Веры, хоть он на несколько месяцев младше нее.
Его руки обхватывают мою девочку за плечи, и она рефлекторно, словно они два разноименных полюса магнита, тянется к нему и откидывается затылком на его грудь.
Мое сердце колотится, ладони потеют, а я жадно разглядываю их обоих, пытаясь выявить сходство.
Вот только у Веры волосы русые, глаза голубые, даже нос другой, словно они – противоположности друг друга. В голове мелькает мысль, что Малявина соврала и мне, и когда-то Роме, чтобы подобраться к нему так близко, как никто другой, и любым путем попасть к нему в постель.
Всякие мысли бродят в моей голове, но одна бьется набатом. Отношениям дочери нужно положить конец, а значит, разговор откладывать больше нельзя.
– Я обязательно приду, Верочка, хочу тебя поддержать, – слышу я мягкий голос Ирины, когда выныриваю из задумчивости. – Насчет Ромы не переживай, я его уговорю, так что в субботу мы будем, как штык, в семь вечера.
Меня бросает в жар, и я оттягиваю ворот водолазки, так как становится тяжело дышать. Ноги деревенеют, но я переставляю их, сокращая между нами расстояние до минимума.
Дети замечают мое появление, но на Артема я не обращаю внимание.
Смотрю на дочь, пытаясь по ее лицу понять, что она думает и чувствует. Вот только злости на меня там нет. Она раздосадована и огорчена, в глазах появляется чувство вины, и меня слегка отпускает.
Видимо, я вовремя успела, и Малявина не стала ничего говорить Вере. Пока ехала, скорее всего, остыла и передумала разрушать ее жизнь. Знает, что Роман не простит ей слез дочери, какой бы хорошей любовницей она ни была и что бы в постели не вытворяла.
– Мам, как ты тут… Зачем… – растерянно шепчет Вера и в панике переводит взгляд с меня на Иру. – Ты не подумай, я…
Кажется, дочь и сама боится, что я решу, что она на стороне содержанки отца.
Я качаю головой, надеясь, что она поймет мой посыл и перестанет нервничать, но затем перевожу взгляд на Артема, чтобы он увел мою дочь, оставив меня с Малявиной наедине.
– Вер, давай отойдем, – говорит он ей и тянет в сторону скамеек.
Она открывает-закрывает рот, пытается сопротивляться, но куда ей, мелкой, до богатырской силищи Дорохова.
Я провожаю их грустным взглядом, а затем, когда они отходят достаточно, чтобы не услышать нашего разговора с Малявиной, хватаю ее за ворот платья. И плевать, что он сразу же трещит по швам.
В этот момент я чувствую, как ярость кипит в венах, а глаза наливаются кровью от желания ударить эту дрянь, которая покусилась на самое дорогое в жизни каждой женщины. Ее ребенка.
– Ты кем себя возомнила, докторша?! Думаешь, если активно раздвигаешь перед Романом ноги и тебе позволили родить ему сына, то имеешь право творить всё, что тебе вздумается?! – шиплю я, ощущая, как во мне клокочет жажда расправы.
Вот только я никогда никого не била, считая, что руки распускают только слабые, но сегодня мне так сильно хочется сделать исключение. Единственное, что останавливает – это дочь, которая наверняка всё видит.
Лицо Ирины искажается напряжением и ненавистью, уголок губ некрасиво опускается, а вот глазами она пытается испепелить меня. Безуспешно пытается отцепить мои руки, но в меня будто вселяется зверь.
Она выше и на пять лет моложе, а оттолкнуть меня не может.
– Следи за своим языком, Полина, – выдыхает она, оставив попытки лягнуть меня. – Вот вы все где у меня!
Она подносит к моему лицу кулак и смеется истерично, постоянно проводит языком по губам и часто дышит, как будто ее лихорадит.
– Не нервничай так, Полинка, – цокает Малявина. – Пусть Вера знает, что ты не единственная женщина Ромы. Ты ведь на развод подаешь так и так, верно? А свято место пусто не бывает, как ты успела убедиться.
И так мерзко с намеком улыбается, что я сама отпускаю ее и отхожу, чувствуя отвращение и досаду. Она умело вывела меня из себя, заставив почувствовать себя в уязвимом положении, и теперь я злюсь на себя за то, что показала, что ее поведение меня задевает и трогает.
– Если я еще раз увижу тебя возле дочери… – выплевываю, а сама едва не плачу, так как последние дни были такими изматывающими эмоционально, что сейчас идет откат.
– Увидишь, – холодно ухмыляется Малявина и резко вдруг улыбается, поворачиваясь к детям.
Машет им демонстративно, а затем с прищуром снова смотрит на меня. Подходит ко мне вплотную и показательно отряхивает мою водолазку в плечах.
– Верочка так расстроилась, когда узнала, что у нее теперь будет мачеха, Полина, но ты же умная женщина, найдешь слова, чтобы ее утешить.
Она цинично коротко смеется, и от следа истерики на ее лице не остается и следа. Выражение лица наоборот приобретает хищные черты, заставив меня похолодеть, а мое сердце гулко забиться в испуге.
К горлу подкатывает неприятное предчувствие, отдающее горечью, и я потею, чувствуя, что водолазку хоть выжимай.
– Могу, конечно, и я сама, – произносит торжествующе с вызовом Ирина и ловит мой взгляд. – Тетя это ведь гораздо лучше, чем мачеха. Но я когда ехала, вдруг подумала знаешь о чем.
– О чем? – повторяю я растерянно.
– Удочерение Веры – это ведь мой туз в рукаве. Зачем мне сейчас раскрывать все карты, когда наша игра только начинается?
– Это жизнь, Ирина, а не какая-то там игра, – цежу я сквозь зубы, на глаза наворачиваются злые слезы.
– В общем, так, Верхоланцева. Расклад теперь поменялся. Ты подаешь на развод, молча отходишь в сторону, детей против меня не настраиваешь, и тогда, так уж и быть, я буду и дальше держать рот на замке.
Наши взгляды скрещиваются, но я не собираюсь позволять ей манипулировать мной. Упрямо поджимаю губы и вздергиваю подбородок. Не доставлю ей такого удовольствия и не стану ни о чем просить.
– Не переживай, Малявина, дочери я сама всё расскажу, так что оставь свои карты при себе. И не вздумай появляться у Дороховых, тебя там никто не ждет!
Отчего-то не сомневаюсь, что Рома не в курсе ее выходок, ведь он ждет, что мы с ним вместе пойдем на встречу с родителями Артема, но молчу.
Я уже хочу отойти к дочери, как она вдруг снова издевательски смеется и ядовито добавляет:
– И о том, что я ее тетя, тоже расскажешь? Не смеши, ты же у нас слабая и трусиха, иначе бы Рома тебя давно оставил. Но он же у нас рыцарь в сияющих доспехах. Любит несамостоятельных клуш.
Мне будто пощечину отвешивают.
Кажется на секунду, что она знает о моих проблемах с галереей, но я быстро отмахиваюсь от этой мысли. Не может такого быть.
Но ее наглое появление около Веры и угрозы так сильно выводят меня из себя, что я едва не теряю самообладание. А после мне в голову приходит идея, как отомстить своим обидчикам.
– Никакого развода не будет, Малявина. Рома хочет сохранить брак, так что… – делаю паузу, наблюдая за паникой на лице Ирины, подхожу к ней ближе и оскаливаюсь. – Ты вылетишь из города вместе с сыном с волчьим билетом.
Глава 17
– Приемная? – растерянно переспрашивает Вера и оглядывается на Артема, который стоит чуть поодаль и удерживает Малявину, закрывая ей рот.
Что-то зло выговаривает ей, и я начинаю подозревать, что имел в виду Роман, когда обвинял ее в том, что она не удержала Артема подальше от Веры. Они знакомы и… Возможно, он знает, кем она ему приходится.
В любом случае, я благодарна ему, что он не позволяет Ирине накинуться на мою дочь, а дает мне возможность самой объяснить ей то, что давно следовало ей сказать.
– Ты нам самая что ни на есть родная, Верочка, – шепчу я, но не позволяю себе приблизиться к ней. Даю ей возможность переварить сказанное мной.
– Но почему вы никогда не говорили мне этого? Я и не подозревала… Мы ведь похожи…
Мне плохо от того, что приходится объяснять всё Вере в таких скорых условиях. Без подготовки и возможности как-то облегчить принятие такой новости, которая обрушивается на нее огромной глыбой.
Когда она поднимает на меня глаза, в них я вижу свое отражение – такое же растерянное выражение лица, напряженные скулы и взъерошенный вид.
– Вер, мы с отцом просто боялись, что…
Осекаюсь, не зная, как сформулировать мысль, но Вера молчит, давая мне время. Я же хватаюсь рукой за спинку скамьи, тщательно подбирая слова.
– Поначалу ты ведь была маленькая, и мы боялись тебя травмировать. Мы любили и любим тебя, как родную, никогда не делали различий между всеми вами – тобой, Мел и Платоном. И мы опасались, что в маленьком возрасте твой мир разрушится, новость вызовет у тебя стресс, чувство отверженности, если ты узнаешь, что не мы… что ты приемная, а твои биологические родители умерли. Хотели поначалу рассказать тебе, когда ты станешь более-менее взрослой. Лет в семнадцать…
– Но не рассказали, – правильно замечает Вера.
– Не рассказали, – потерянно повторяю я и киваю. – Всё искали подходящего момента, думали, что ты слишком мала и сейчас не время, а потом… То одна проблема, то другая… И мы подумали…
Закрываю рот, чуть не ляпнув, что у нас с Романом была договоренность вообще ничего ей не говорить. А до меня вдруг доходит, почему пятнадцать лет назад именно он убедил меня, что в раскрытии тайны нет нужды. Именно он вложил в меня мысль и страх, что Вера отдалится и станет искать своих настоящих родственников, а нас знать не захочет.
Кидаю взгляд на Малявину, которая понуро стоит около Артема, и сглатываю, чувствуя в горле плотный горький ком. Внутренности словно кислотой обжигает, а глаза режет от отчаяния и чувства беспомощности, что все эти годы Рома преследовал собственные цели. Хотел скрыть от меня Ирину Малявину, потому так злился, когда я снова и снова заводила с ним разговор, чтобы рассказать Вере правду.
– Подумали, что лучше и вовсе мне уже ничего не говорить? – выдыхает Вера, буквально читая мои мысли.
– Мы любим тебя, Вер.
Я тянусь к ней, но она отшатывается. Мне между ребер будто острие загоняют, и я прижимаю руки к груди, стараясь унять боль в сердце. Вот только она не проходит, лишь усиливается.
– Я знаю, мам, но… Мне надо подумать и…
Вера отступает назад, взгляд ее бегает между мной, Артемом и Малявиной. Я вижу, как внутри нее борются эмоции: боль, недоверие, страх. Всё, чего мы с Романом так боялись, теперь обретает реальность, и я не могу ничего сделать, чтобы облегчить ее состояние.
– Верочка… – тихо произношу я, но дочь лишь отрицательно качает головой.
– Мне нужно время, мам. Переварить всё это и понять, как дальше жить. Как… поступить…
Она поворачивается к Артему, будто пытаясь найти в нем поддержку. Тот молчит, его лицо застывшее, но в глазах читается тревога. Дергается к нам, когда Вера молчаливо просит его о помощи, и следом за ним в нашу сторону идет и Малявина, которую я бы предпочла здесь не видеть.
– Вы знакомы? – приходит в себя Вера, всхлипывая, и кивает на любовницу отца.
Артем вздрагивает, кидает на Иру предупреждающий взгляд и мрачнеет, явно не желая отвечать. Но выбора ему не оставляют.
– Ирина – моя тетя. Она сейчас уйдет.
Малявина вздрагивает, ее губы дрожат, но она не отвечает. Артем лишь сильнее сжимает ее плечо, не давая даже попытки заговорить. Я невольно вздрагиваю, осознавая, что есть кое-что хуже, о чем Вера пока не знает.
– Артем, – тянет Малявина. Выглядит бледной и потерянной, но вот ее состояние – это последнее, что меня волнует.
– Хоть слово, и я вычеркну тебя из своей жизни, Ира! – цедит вдруг Артем, и она бледнеет еще сильнее, если такое вообще возможно.
Хватает ртом воздух, словно ей тяжело дышать, оборачивается, с возмущением глядя на Дорохова-младшего, а затем шумно выдыхает, словно из нее выкачали жизненные силы.
Она становится похожей на скелет, обтянутый кожей, настолько разительные перемены с ней происходят, а затем, взглянув на сына болезненным взглядом, смотрит уже безразлично на Веру. Разворачивается и уходит, оставляя нас троих наедине.
Мне бы испытать облегчение, но ничего подобного я и в помине не чувствую. Только боль в грудной клетке и отчаяние. В голове бьется мысль, что всё тайное неизбежно становится явным. И что сейчас моя жалкая попытка скрыть от Веры то, что Ира – ее родная тетя, обернется в будущем проблемами.
Вот только всегда есть это пресловутое, а что если…
Не будь Малявина любовницей Романа, я бы, может, всё Вере сразу бы и рассказала, чтобы потом не мучаться, но мной руководит страх потерять своего ребенка. Ира ведь ее родная кровь, и я так сильно боюсь, что Вера к ней потянется, что язык прилипает к нёбу, когда я уже было открываю рот, чтобы вскрыть нарыв.
– Твоя тетя? – выдыхает Вера, прерывая поток моих болезненных мыслей. – Эта женщина… Она… любовница моего отца… Артем, я… не прикасайся ко мне, прошу, я…
Вера отшатывается, когда Артем пытается прижать ее к себе, растерянно оглядывается, и у меня сердце бешено стучит от безысходности, что моей дочери приходится пройти через такие испытания.
– Мне надо побыть одной, – бормочет она и, сгорбившись, быстрым шагом уходит.
Артем порывается остановить ее, но я вдруг делаю то, что противоречит моему собственному желанию. Хватаю его, чтобы Вера могла уйти. Я ведь ее мать и знаю, как она проживает эмоции, которые сильно ее беспокоят. Наедине с собой, никак иначе.
– Не нужно, Артем, за ней идти. Вере надо остаться с собой один на один, она… Так для нее будет лучше. Да и нам с тобой нужно поговорить… О тебе и Вере…
– Вы против наших отношений? Из-за Иры? – машет он головой в сторону, прищуривается хищно и недовольно поджимает губы.
В этот момент своими повадками напоминает мне мужа. Тот тоже никогда никого не слушает, если между ним и целью кто-то встает, мешая ему.
– Дело не в Ирине, Артем, но да… Я против ваших отношений с Верой.
Наши взгляды схлестываются в воздухе – его упрямый и мой тоскливый. Но надо положить точку здесь и сейчас, пока не стало слишком поздно.
– Я знаю, что Ира тебе не тетя, а биологическая мать, Артем.
Я не хожу вокруг да около, слежу за его реакцией и с облегчением замечаю, что он не удивлен. Только морщится, словно ему слышать это неприятно. Видимо, с Малявиной у него нет особо хороших отношений.
– Это ничего не значит, теть Полина. Да, я знаю, что Ирина спала с вашим мужем, и мне жаль, что так получилось, но я не имею к этому никакого отношения. Обещаю, Вера контактировать с ней не будет.
Мальчишка смотрит на меня сверху вниз с таким напором и упрямством, что мне становится еще тоскливее от того, что его первая любовь окажется такой болезненной.
– Дело не в этом, Артем, – печально качаю я головой, а затем ненадолго прикрываю глаза. – Биологическая мама Веры… родная старшая сестра Ирины.
До него не сразу доходит смысл моих слов, но когда он понимает их, то бледнеет и неверяще качает головой. Не хочет принимать правду, которая скручивает в узел мои собственные внутренности.
– Нет.
– Артем… Вы с Верой – брат с сестрой.
Я прикусываю язык, не афишируя, что у них еще и один отец на двоих. Не знаю, в курсе ли он истории Малявиной, но не хочу еще больше травмировать ребенка. Пусть ему уже за двадцать, а всё равно для меня он был и остается ровесником моей младшей дочери.
Дорохов-младший сжимает челюсти и резко уходит, не желая продолжать разговор, а вот я без сил опускаюсь на скамью, чтобы перевести дыхание.
Так сильно погружаюсь в себя, что не сразу слышу, как разрывается от звонков телефон. Сердце начинает гулко стучать, меня обдает испариной от нехорошего предчувствия, а когда я смотрю на имя звонившего, не удивляюсь. Я будто чувствовала, что звонит мне Роман.
Я прикусываю губу и не решаюсь принять вызов. Вспоминаю вдруг, что сказала Ирине в порыве гнева.
– Никакого развода не будет, Малявина.
Делаю пару глубоких вдохов и задаюсь вопросом, готова ли я ради семьи временно сохранить брак. Чтобы избавить нас от Ирины, а за это время подготовить себе почву для успешного развода. Заставить мужа страдать так же, как страдаю сейчас я.
– Нам нужно встретиться, Рома, и обсудить наш предстоящий разговор с Дороховыми. Приезжай домой, – говорю я первая, не давая мужу вставить ни слова и всё испортить.
Как и ожидалось, в трубке повисает молчание, после чего он успокаивает свое тяжелое дыхание и явно кивает.
– Буду через час, – заминка. – Я рад, что ты приняла правильное решение, Поля.
Глава 18
Час.
Иногда это целая вечность, а иногда всего миг.
По дороге домой я нервно барабаню пальцами по рулю, постоянно глядя на время в телефоне, и надеюсь приехать домой раньше Ромы.
Меня трясет от одной только мысли, что мы снова будем жить на одной территории, но я уговариваю себя потерпеть. Настраиваюсь, что это временно, совсем ненадолго, но внутри всё равно какое-то неприятное чувство, словно я совершаю ошибку. Что я должна гордо и сразу поставить точку в нашем браке, чтобы сохранить хотя бы остатки гордости, но умом осознаю, что всё это утопия.
Ты можешь позволить себе уйти ни с чем и в никуда только по молодости, когда у вас с мужем ни кола, ни двора, ни тем более детей, о которых каждая женщина думает в первую очередь.
Даже если они все совершеннолетние.
Даже если некоторые из них поддержат при разводе отца.
Мысль о Мел, которая всё это время игнорирует меня и обижается за то, что я выгнала отца из дома, снова вызывает у меня болезненный спазм в груди.
Уговариваю себя не таить на нее ответную обиду, напоминая себе, что она хоть уже и взрослая, а всё равно наша дочь, потому и восприняла новость о разводе в штыки.
Для нее семья это не пустой звук. Для нее это якорь, который держит ее на плаву.
Ей кажется, что если семья распадется, для нее жизнь закончится, и смысл жизни будет потерян, но она не понимает, что это не так. Что всё, что ей нужно, должно быть внутри нее.
Настроение, вопреки попыткам его поднять, падает, так что я звоню помощнице Виолетте, чтобы узнать, нет ли подвижек по галерее.
– Мне нечем вас порадовать, Полина Матвеевна, – отвечает мне Виола, заставляя меня напрячься. – Может, вы поговорите с Романом Станиславовичем, чтобы он узнал по своим каналам, в чем там проблема? Правда ли задержки, или нас… Нас пытаются заставить закрыть галерею?
Поджав губы, я некоторое время молчу. Тяжко осознавать, что мой муж, которого я знала, казалось, как облупленного, оказывается совсем не таким хорошим и честным, как через мои розовые очки. Те разбиваются вдребезги стеклами внутрь, и я вынуждена теперь столкнуться с неприглядной правдой.
Мой муж – моральное чудовище, который испортился с годами и стал считать себя чуть ли не богом-вершителем чужих судеб.
И, к сожалению, как бы я ни хотела это признавать, я до сих пор от него завишу. Как он и предсказывал, когда угрожал мне, что я без него ничего не стою.
С силой сжимаю руль, желая в этот момент разбить мужу лицо и доказать ему, что хоть чего-то я да стою, но сейчас нельзя. Нельзя. Не время и не место.
– Знаешь что, Виолетта, иди-ка ты домой и отдохни как следует. А с Романом Станиславовичем… я поговорю.
Даже я слышу эту вынужденную заминку, которая выходит непроизвольно. Значит, и Рома заметит, если я буду разговаривать с ним в подобном тоне.
Он, может, и псих, но не дурак, сразу поймет, что ни на какое примирение я не настроена.
Вот только я не актриса и никогда не умела притворяться, изображать эмоций, которых не испытываю. Но сейчас я не могу себе позволить осечки. Не могу лишиться шанса всё изменить. Так что заставляю себя перестать дрожать от гнева и отчаяния, и выдавливаю из себя скупую улыбку.
Радость мне изображать необязательно. Спишу свое плохое настроение на встречу с Ириной.
К дому я подъезжаю первой, так что успеваю принять горячий душ и привести свои мысли хоть в какой-то порядок. Надеваю домашнюю пижаму и скручиваю волосы полотенцем, после чего с колотящимся сердцем выхожу из спальни.
Нутром чувствую, что в доме я уже не одна.
Не знаю, как это работает, но я всегда ощущаю, когда муж находится недалеко. Будто все мои рецепторы настроены конкретно на него. Так что когда я спускаюсь вниз и застаю Рому за столом, даже не пытаюсь изобразить удивление.
Под его пристальным пытливым взглядом присаживаюсь напротив и скрещиваю пальцы рук на столе, чтобы они не дрожали, выдавая мою внутреннюю тревогу.
Впрочем, он, словно зверь, чует мое состояние и сразу хмурится, вызывая у меня еще больше переживаний.
– Ты ведь собираешься быть хорошей девочкой, По-ли-на? – протягивает он мое имя и прищуривается, каким-то острым взглядом осматривая мое лицо. Пытается взять в плен мои глаза, чтобы прочитать мои мысли, но я старательно смотрю ему между бровей, чтобы он не догадался о моих целях и помыслах.
– Я уже лет как тридцать не девочка, Рома, тебе ли этого не знать.
Не удержавшись, я хмыкаю, как в старые добрые времена, и он неожиданно расслабляется, откидываясь на спинку стула. Словно ему все эти дни не хватало наших пикировок и моих острых фраз.
Вот только это играет со мной злую шутку. Я не сдерживаюсь и цежу сквозь зубы:
– А хорошая ли? Может, и зря. Видимо, тебе нравятся плохие, раз ты свои причиндалы в чужих баб пихаешь.
Из меня выплескивается яд, но я не могу уже сдерживать его в себе. Мне хочется уколоть мужа так же больно, как он меня. Жаль, что это невозможно. Ведь нет ничего, что я могла бы сказать такого, чтобы перекрыть ту боль, что он причинил мне своей “второй семьей”.
– Злишься? – спокойно спрашивает Рома, даже бровью не дернув. – Это хорошо. Это меня устраивает, Поля. Злишься, значит, ревнуешь. Ревнуешь, значит, любишь.
Сжимаю ладони в кулаки, тщательно сдерживая желание расцарапать ему лицо или ударить по его тупой голове чем-нибудь тяжелым. Внутри меня бурлит целый вулкан, а внешне я стараюсь не показывать, насколько сильно ненавижу эту самодовольную харю, которая решила, что я его до сих пор люблю.
Прикрыв глаза, делаю несколько глубоких вдохов и выдохов и только после открываю глаза снова. Но на этот раз на Рому не смотрю, решаю быстро перевести тему, чтобы не заистерить.
– Час назад я сказала Вере, что она приемная, – говорю я глухо, тру грудную клетку в области сердца, чтобы унять другой вид боли. Когда дело касается детей, любую мать накроет отчаянием, если она не знает, как забрать боль ребенка себе.
– Я знаю. Ирина мне уже отзвонилась.
При упоминании Малявиной я резко вскидываю голову, а нижнюю часть лица перекашивает от вспыхнувшего гнева, который усиливается с каждой пройденной секундой.
– Если эта дрянь еще раз подойдет к моим детям, к Вере, я за себя не ручаюсь, Рома. Ты знаешь, за них я любому глотку перегрызу, даже тебе!
В этот раз я забываю обо всех своих планах, так как моментально выхожу из себя, когда представляю, что эта Малявина будет постоянно маячить рядом, угрожая и без того хрупкому балансу в семье.
– Ирина перешла всякие границы, Полина, – кивает хмурясь Рома и даже не злится на мою реакцию. – Больше она нашу семью не побеспокоит.
Несмотря на ненависть к мужу, в сердце всё равно колет, когда я не слышу того, о чем мечтала несколько дней назад. Он ведь так и не сказал, что вычеркнет ее из своей жизни. Что не будет с ней больше спать. Что не будет этих “по вторникам и четвергам”.
Сжимаю зубы, не собираясь уточнять. Не стану снова унижаться. Не перед этим зверем.
– Про Иру Вера не знает, но Артему я об их родстве рассказала, вот только, – чертыхнувшись, запоздало осознаю то, что упустила в тот момент, – я не предупредила его, чтобы он не говорил ничего Верочке.
– Мои люди его пасут, так что до встречи с Дороховыми контакта между ними не будет. Сегодня я поговорю с пацаном и решу этот вопрос.
На удивление, муж идет на контакт. Словно за эти дни он остыл. Даже не разбрасывается угрозами, как я опасалась, а будто хочет достичь компромисса, чтобы сохранить наш брак. Но если неделю назад мне такое его поведение нужно было, как глоток воздуха, то сейчас это уже не играет никакой роли.
Рома успел показать мне изнанку нашего брака и свое истинное лицо. Назад не переиграть, как бы ему не хотелось.
– Насчет галереи… – начинаю я самую тяжелую часть разговора, пока не передумала, но он меня перебивает.
– Завтра транш поступит, и галерея заработает снова, как часы, Поля, не забивай себе этим голову.
На секунду мне кажется, что это прежний Рома, в которого я когда-то влюбилась, но он открывает рот и развеивает мои заблуждения по ветру.
– Я же говорил, Поля, что у всего есть своя цена. Ты свою после истерик и концерта озвучила, и она меня вполне устраивает, дорогая, – холодно и цинично улыбается он, и у меня всё внутри спазмом сводит от неприятной горечи, которая оседает между ребер. – Это всё? Или еще будут какие пожелания?
Выдыхаю, чувствуя себя не в своей тарелке, и прикусываю язык, чтобы не начать кричать и обвинять его в черствости и цинизме.
– Малявина должна исчезнуть из этого города – без должности, без шанса когда-либо здесь работать, с клеймом, которое закроет ей все двери в медицине, – выдавливаю я сквозь сжатые зубы.
– Много просишь, – лениво говорит Рома и наклоняет голову набок, пристально меня изучая.
Затем подается вперед и прищелкивает языком.
– У всего есть цена, Поля. Убедишь взамен детей, что у тебя было помутнение рассудка. Что Ира эта просто вешалась на меня, а ты приревновала и ошибочно посчитала, что я тебе изменяю. Если дети поверят и перестанут на меня волком смотреть, я выполню твою просьбу. Ясно?
Меня будто с головой окунают в бочку воды, заставляя захлебываться и пытаться сделать долгожданный глоток воздуха. Я дергаюсь, чувствуя, как ворот пижамы буквально душит меня, но как бы не оттягивала его, а всё равно легче мне не становится.
Обелить Романа перед детьми… Что может быть сложнее? Что может быть слишком тяжкой задачей, как не это его требование…
И дело не в том, что это невозможно.
Нет.
Мне просто не хочется.
Всё нутро восстает против этого.
Вот только это единственный шанс сейчас, чтобы добиться своего.
– Хорошо, – цежу снова. – Завтра я обзвоню их.
Я стараюсь дышать ровно и не паниковать.
Ничего.
Шаг назад – это не проигрыш.
Это всего лишь битва.
Настоящая же война еще впереди.
И ее я непременно выиграю.
