Текст книги "Развод под 50. Дорогая, тебе пора в утиль! (СИ)"
Автор книги: Оксана Барских
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Глава 13
Рома вскакивает с пола с таким зверским выражением на лице, что мне становится плохо. Никогда его таким бешеным не видела, даже глазные яблоки, казалось, наливаются кровью.
– Ты, щенок, на отца руку вздумал поднимать?! – цедит сквозь зубы Рома, угрожающе глядя на сына сверху вниз.
Платон всего на пару сантиметров ниже отца, но при этом не такой массивный и жилистый. На его стороне техника, ведь с самого детства мы отдали его на боевое самбо.
– Мальчик должен уметь постоять за себя и семью, – говорил когда-то Роман, не слушая моих возражений, что нашему сыну там руки-ноги переломают.
И вот теперь эта сила обращается против отца.
– Не трогай его, Рома! Ты не в себе. Потом жалеть будешь о содеянном.
Я встаю перед сыном, пытаясь спрятать его за спиной, но ничего не выходит. Он ведь давно уже не малыш, выше меня на полторы головы. Это тоже самое, что пытаться скрыть небоскреб под дождевиком.
Когда Рома хватается рукой за спинку стула, я, наконец, замечаю, как ткань его светлых брюк пропитываются кровью.
– Пап, у тебя кровь! – встревоженно кричит Мелания и кидается к шкафчикам в поисках аптечки.
Вера растерянно хлопает влажными глазами, а затем подлетает к отцу и усаживает его на стул, заставляя закатать штанину. И только я из женщин стою в ступоре, не в силах пошевелиться.
– Роман Станиславович, осколки разбитого графина задели сухожилия, нужно будет зашивать. Я вызываю скорую.
Кирилл из всех ведет себе наиболее хладнокровно, и я ему за это благодарна. Платон же явно чувствует себя виноватым, чуть ли не хвост поджал, и я поглаживаю его по руке, как бы говоря, что он ни в чем не виноват. Просто Роме надо было поменьше руки распускать.
Всё это время Рома смотрит на меня, и впервые я не понимаю, о чем он думает.
Лицо – гранитная маска, глаза – две льдинки.
По коже проходит озноб, и мне становится страшно. Такой взгляд у него обычно бывает, когда он смотрит на конкурентов, которых собирается растоптать.
– Пусть везут меня в областную, – кивает он Кириллу, когда в домофон звонят. Скорая в нашем районе приезжает быстро.
В груди неприятно ноет, и я едва сдерживаюсь, чтобы не расплакаться. Никогда еще мне не было так плохо, как сейчас. Вижу, как девочки смотрят на Платона с осуждением, поддерживают отца. Я не хотела, чтобы в семье, а уж тем более между детьми был разлад, а получилось так, как вышло.
Романа забирают на скорой, я собираю его вещи, и мы всей семьей едем в больницу. О нашем разводе все как-то быстро забывают, на первый план выходит здоровье отца.
Пока его обследуют и зашивают, я присаживаюсь на скамью и опираюсь затылком о стену.
Кирилл уводит плачущую Мел в приемный покой, чтобы ей дали успокоительное.
Платон мрачной глыбой стоит в другом конце коридора с бутылкой воды, явно пока не хочет ни с кем говорить. Винит себя, хотя просто защищал меня, свою мать.
И только Вера сидит рядом со мной и всхлипывает.
– Это всего лишь сухожилия, Вер, всё с вашим отцом будет в порядке.
Она молчит, явно думает о чем-то своем. А затем поворачивается ко мне и сглатывает, явно не зная, как начать разговор.
– Что теперь будет, мам?
– О чем ты?
– Вы с папой разведетесь, а мы как же?
– Что за мысли, Вер? Вы как были нашими детьми, так ими и останетесь. Ничего не изменится, доченька.
Я поглаживаю ее по плечу здоровой рукой, но она дергается и отстраняется. Явно на что-то обижается, но если сама не захочет, то и клещами из нее не вытянуть.
– А что теперь… Как же я… – всхлипывает и опускает голову, будто наступил конец света. Спустя минуту берет себя в руки и протирает лицо рукой. – Я ведь сегодня хотела вам с отцом сказать, что Артем мне предложение сделал. И что его родители приглашают вас в следующую субботу на ужин. Познакомиться…
Вера выглядит потерянной, словно на нее обрушилось небо, и я замираю. Внутри меня противоречие. С одной стороны, не хочу больше видеть предателя, а с другой, мы так и так даже после развода останемся связаны детьми.
Я думаю, что сказать в этот момент, но захлопываю рот. Мимо нас, цокая каблучками, походкой от бедра идет Ирина Малявина. Из-под врачебного халата выглядывают чулки каждый раз, когда она переставляет ноги, а после остается шлейф ненавязчивого приятного парфюма.
Внутренности все перекручиваются, когда она заходит в процедурную, где сейчас обрабатывают Романа, как к себе домой. Будто имеет право. Даже не кидает на нас мимолетный взгляд, словно мы все тут – пустое место.
– Вер, ты посиди тут, я отца проверю, а насчет Артема и его родителей не переживай, мы придем.
В глазах Веры появляется зарождающаяся радость, но я пока не анализирую, просто иду следом за Малявиной. Не это ли лучший шанс доказать детям, что я не вру, и у них роман? Медсестра пулей вылетает из двери, не до конца закрывая ее, и я тихо вхожу внутрь, наблюдая за тенями Ромы и Ирины через ширму.
– Что за цирк, Верхоланцев? То ты мне от ворот поворот даешь, говоришь, что это наша последняя близость, то вызываешь в процедурку, как какую-то девку по вызову. Я тебе не… Роман шипит, когда рука Малявиной касается его бедра, кажется, в месте раны, но затем жестко хватает ее за предплечье и с силой сжимает, судя по вскрику.
– Рот закрой, Ира, и ответь мне на один вопрос. Если ответ мне не понравится, я тебе волчий билет из города организую. И поедешь ты вместе с сыном в какую-нибудь провинциальную дыру!
– Ром, мне больно, – жалобно пищит она, но ему до этого нет никакого дела.
– Артем Дорохов. Я тебе ясно сказал, чтобы ты держала пацана в узде и к дочери моей не подпускала. Что тебе из этого непонятно было, Малявина?!
Воцаряется тишина. Слышно только тяжелое прерывистое дыхание Ромы.
Я замираю, опасаясь сделать лишний шаг, и жду, что ответит Ирина.
Сглатываю, чувствуя, как отрывисто бьется в груди сердце, и зажмуриваюсь, чтобы не упасть из-за головокружения.
– Зачем ты делаешь мне больно, Ром? – протягивает ослабевшим голосом Ирина. – Артем ничего не знает, а если бы я ему рассказала, не стал бы вообще приближаться к твоей младшей дочери.
В ушах барабанит пульс. Сама я пытаюсь воссоздать реальность, совершенно не понимая, какое отношение Малявина имеет к Артему Дорохову. Его семью я знаю заочно. Мать возглавляла школьный совет, пока он там учился, а отец занимается каким-то бизнесом по автомобильным запчастям.
– Чего не знает Артем? – глухо подаю я голос, не в силах больше мучаться неведеньем.
Верхоланцев резким движением сносит ширму между нами и смотрит на меня с такой злобой, что я отшатываюсь. Ноздри его раздуваются, брови нависают над веками, лицо всё смурное и мрачное.
– Молчи, Ирина! – цедит Верхоланцев, но Ирина принимает неожиданное решение.
– Больше я не буду молчать, Рома. Ее ты бережешь все эти годы, а мне достается одно дерьмо? Пусть и она теперь барахтается в хлеве, – выплевывает ему в лицо обиженная женщина, а затем со злорадством смотрит на меня.
– Артем и Вера быть вместе не могут, Полина. У них один отец.
Я перевожу растерянный взгляд с Ирины на Романа и никак не могу соотнести ее слова с реальностью. Но хуже всего не это…
– Что? – звучит сзади неверящий дрожащий голос Верочки. – Что она только что сказала, мам?
Я оборачиваюсь и вижу, как в дверь неуверенно входит младшая дочь. На ней нет лица. Кожа белая, как полотно, скулы заострены, под глазами будто залегли тени, и только глаза выделяются, привлекая к себе внимание.
– Ты не должна была входить, Вер. Выйди пока, я… я позже тебе всё объясню, это… недоразумение.
Я стараюсь успокоить ее, как могу, и сама надеясь, что это какая-то глупая шутка, ведь иначе бы я знала. Роме не было никакого смысла скрывать от меня Артема.
– Нет! – звонко звучит голос Веры. Когда она нервничает или готова вот-вот расплакаться, ее голосок звучит в высокой тональности, режет слух. – Пусть эта женщина скажет всё, как есть! Артем… Мой Артем… Сын папы? Но как же…
Она что-то бормочет себе под нос, обнимает себя за плечи. Я порываюсь дернуться к ней, но она отшатывается, будто я ее ударила. Отступает прямо к стене, прижимается к ней спиной и смотрит на всех нас волком. Сверлит взглядом при этом Ирину.
Я понимаю ее смятение, ведь она запуталась.
Только сегодня утром я сказала детям, что любовница мужа – Ира Малявина, а теперь она считает, что мать Дорохова когда-то спала с ее отцом.
– Довольна?! – тихо рычит Рома, с ненавистью глядя на Ирину, которая хоть и пытается выглядеть дерзко и уверенно, а при этом со стороны прекрасно видно, что она корит себя за несдержанный язык.
Хотела насолить мне, испортить мне настроение, а в итоге сделала то, что Рома ей просто так с рук не спустит. За наших детей он любому глотку перегрызет, неважно что происходит внутри семьи. В его отцовских чувствах я никогда не сомневалась, так что и сейчас не питаю иллюзий, что Малявина останется безнаказанной после этого выпада.
– Вера, послушай меня, – заговариваю я первая, подобрав, наконец, нужные слова так, чтобы не заострять дочь на ненужных сейчас деталях. – Артем – не сын Романа. Это всё, что тебе нужно сейчас знать. Иди к брату и дождись нас, хорошо? Никуда не уходи.
– Почему отец молчит? Пусть поклянется, что слова этой… неправда, – глухо произносит Вера, глядя при этом на Рому, и я кидаю на него не просто рассерженный взгляд, а уничтожающий.
В этот момент ненавижу его сильнее, чем прежде. Его любовница переходит все границы, а он даже не может удержать ее в узде.
– Клянусь, что я не отец Артема Дорохова, – цедит Роман, и я с облегчением выдыхаю, видя, как расслабляются плечи Веры.
Она уходит, кидая на Малявину злой взгляд, а сама при этом будто вот-вот расплачется. Я же прикрываю плотно дверь, сжимаю зубы и снова смотрю на мужа.
– А теперь правду, Верхоланцев. Что значит, у Веры и Артема один отец? И как с этим связана твоя содержанка?
Меня всю трясет, и я не знаю даже, отчего больше.
От того, что муж поделился со своей любовницей тайной, которую мы обещали хранить даже от детей, или от того, что она знает от него то, чего не знаю я.
– Ты расскажешь, или я? – с мрачной решимостью спрашивает вслух Ирина. Выдергивает руку из захвата Романа и отходит подальше. Даже не реагирует на мои оскорбления.
Он же зло сжимает челюсти и посылает ей гневный взгляд, не обещающий ничего хорошего. Но ему некуда деваться, и как бы он ни хотел, придется ответить.
– Полина, – звучит его жесткий баритон, – давай сразу договоримся. О том, что Вера нам неродная дочь, она никогда не узнает.
Глава 14
– Полина, – звучит его жесткий баритон, – давай сразу договоримся. О том, что Вера нам неродная дочь, она никогда не узнает.
Я стою как пришибленная и хватаю жадно ртом воздух, не в силах что-либо сказать.
И дело не в предательстве мужа, а в том, что он привел в нашу жизнь ту, что способна разрушить всю нашу семью.
Сделать то, что хуже любой измены.
Вбить клин между мамой и дочерью.
Всю жизнь это был мой самый большой страх.
Что Вера узнает, что мы с Ромой не ее биологические родители.
Что возненавидит нас за то, что мы столько лет скрывали от нее правду.
Почти двадцать лет назад, когда она только-только родилась, ее мать погибла в родах, а отец по дороге в больницу попал в аварию. Всеми правдами и неправдами мы удочерили ее, дочку наших друзей, и никому об этом не сказали.
В тот период я как раз набрала лишние килограммы, так что старшие дети, которым было восемь и пять соответственно, поверили, что я была беременна и подарила им сестричку.
Мне казалось, что прошлое никогда больше не всплывет и останется похороненным, но моим надеждам не суждено сбыться.
– Как ты мог предать семью, Рома? – шепчу я, выдавливая из себя слова, и касаюсь руками грудной клетки. Внутри всё дрожит и ноет, тяжело дышать, но я стараюсь изо всех сил не осесть на пол.
Касаюсь спиной стены, так как ноги дрожат, а ближайший стул у ног Ирины, к которой я и на пушечный выстрел не подойду.
– Я не услышал твоего ответа, Полина, – цедит муж раздраженно и насилу встает, не обращая внимания на перебинтованную ногу и то, что он в одних трусах. На бинтах расплывается алое пятно, но никому до этого сейчас нет дела.
– Как ты мог раскрыть нашу тайну любовнице, Ром? – выдыхаю я еле как, хотя легкие сводит, казалось, от боли, а горло режет наждачкой. – Это ведь был только наш секрет. Сокровенный…
Мне кажется, даже измену я приняла не так болезненно, как то, что он поделился с Малявиной тем, что Вера – дочь наших давних друзей.
– Хватит устраивать представление, актриса погорелого театра! – рявкает муж и натягивает с усилием на себя брюки. – У меня к тебе встречный вопрос. Как ты могла недоглядеть дочь и позволить ей связаться с этим непутевым отребьем Дороховых?! Это противоестественно!
Он рычит, едва сдерживая себя, даже вена на лбу вздулась.
Я хмурюсь, а затем вдруг вспоминаю, что Рома упоминал старшего Дорохова. Кажется, когда-то в молодости они были друзьями, а затем стали чуть ли не врагами. Подробностей я так и не знаю, но никогда не думала, что у мужа до сих пор такая сильная к нему неприязнь.
– Крепкая у тебя семья, Ром, как я погляжу, – ядовитым тоном вклинивается в разговор молчавшая Малявина и кривит презрительно ярко накрашенные алой помадой губы. – Стоило спичку кинуть, как целый пожар разгорелся.
Она издевается и при этом получает удовольствие из-за разлада между нами.
Я сжимаю зубы, но ничего не могу поделать.
Наш брак разваливается на части прямо на ее глазах, и она готова станцевать ламбаду на костях некогда супружеского союза Верхоланцевых.
– В общем, некогда мне тут ваши истерики выслушивать, меня пациенты ждут, – фыркает она снова, пока Рома тяжело дышит, оседая обратно от слабости на кушетку.
Малявина переводит взгляд на меня и ухмыляется, отчего у меня всё внутри ухает вниз.
– Раз муж не спешит тебе правду рассказать, то я с удовольствием ткну тебя носом в твою слепоту. Артех Дорохов – единокровный брат Верочки, тут я не соврала.
– Закрой рот! – рычит Рома, но голос его на этот раз звучит скорее устало, чем зло.
Он в отчаянии проводит пятерней по волосам, но остановить Ирину уже не может.
– Вера ведь родилась в законном браке, а вот Артемчику не так повезло, – цокает она. – Ты ведь помнишь их отца? Пашку Севастьянова. Он был тот еще гуляка без особых моральных принципов, на младшую сестру своей жены полез, с первого полового акта ей ребенка заделал. К тому моменту, как Артем родился, вы уже Веру удочерили, а оставшаяся одна, только закончившая медицинский, девчонка, как родила, продала своего сына богатой бездетной семье. Дороховым.
– Ты знаешь мать Артема? Вы вместе учились? Поэтому так хорошо осведомлена? – спрашиваю я с затаенной надеждой, но у меня нехорошие предчувствия.
Малявина издевательски смеется, не оставляя никаких сомнений, что мои предположения ошибочны.
– Неужели Ромчик не рассказал тебе, как мы познакомились? – протягивает она и проводит острыми ноготками по плечу моего мужа.
Он дергается, едва не заваливаясь на спину из-за боли в бедре, а она только смеется, чувствуя превосходство.
– Пятнадцать лет назад, когда я еще не знала Рому, я пришла к тебе домой, Полина. Хотела поговорить именно с тобой, как женщина с женщиной. Исправить ошибки прошлого. Но, как назло для тебя, дома в тот день был наш Ромчик. Для меня всё сложилось удачно.
Напрягаюсь, ощущая, как в горле встает ком, а тело знобит не то от сквозняка, не то от неприятной горечи, которой пропитан голос Ирины.
– О чем ты хотела со мной поговорить?
Ответ на этот вопрос в этот момент интересует меня больше всего.
– Та самая девчонка – это я, Полина, – цинично скалится Ирина. – Артем – мой сын, а Вера… моя племянница.
Глава 15
После того неприятного разговора в больнице проходит четыре дня, а я до сих пор не переварила новость и не приняла нужное решение.
Страх удушливой волной заставляет меня оттягивать неизбежный момент и надеяться, что всё само собой рассосется.
Вот только чуда не произойдет.
Вера не станет моей биологической дочерью.
Ирина Малявина не перестанет быть ее родной тетей.
В их жилах течет одна кровь, и я до трясучки боюсь, что, когда правда всплывет, Вера потянется к этой женщине, захочет узнать ее поближе.
Возненавидит меня и оттолкнет. А Роман этим воспользуется, обставит всё так, что я в итоге окажусь козлом отпущения.
– У тебя есть неделя на подумать, Полина, – говорит он мне напоследок, когда я ухожу из больницы. – Либо мы вдвоем, как одна семья, идем к Дороховым и даем им понять, что никакой свадьбы между нашими детьми быть не может… Либо мы разводимся, и тогда Вера узнает правду от самой Ирины. Отец у Веры один, а вот мать… может появиться и новая.
Намек на то, что после развода Рома найдет, где утешиться, повисает между нами на все эти дни, так что я никак не могу выкинуть его слова из головы.
Вот только время идет, а работу никто не отменял.
– Полина Матвеевна, мне не удалось связаться с фондом, а в банке разводят руками, ни о каком транше не знают. На счетах пусто, сотрудникам нечем зарплату в следующем месяце выплачивать.
Ко мне подходит Виолетта, моя правая рука в галерее.
Я поднимаю на нее взгляд, но ее лицо размывается, как будто я смотрю сквозь мутное стекло. Голова гудит от перенапряжения, а в желудке неприятно тянет от постоянного стресса.
В последние дни моя жизнь рушится, и я цепляюсь за выступы, пытаясь удержаться на вершине, но проблемы возникают роем и наваливаются раз за разом, не позволяя мне сделать и глотка свежего воздуха.
Сжимаю пальцами переносицу, пытаясь унять тупую боль. Даже обезболивающие уже не помогают.
– Неужели на резервных счетах тоже пусто?
– Всю имеющуюся выручку мы потратили на выплату налогов и закупку новых картин для июньской выставки. Если не будет притока денег в ближайшие дни, или мы не продадим новые картины, придется…
Она запинается, но ей нет нужды договаривать.
Придется закрываться.
Либо временно.
Либо навсегда.
Но в таком случае наработанной годами репутации конец. Ни один художник не станет больше сотрудничать с галереей, которая мало того, что задерживает выплаты после продаж их картин, так еще и не сможет дать гарантий обещанной поддержки раскрутки.
Всё под угрозой.
Несколько раз по привычке порываюсь позвонить Роману, но грубо одергиваю себя, напоминая, что не дам ему очередной рычаг давления на меня.
– Полина Матвеевна? – вкрадчиво не в первый раз зовет меня Виолетта.
Я вздыхаю и провожу ладонью по задней части шеи. Меня едва не накрывает паникой, так как я разрываюсь на части и не знаю, за что хвататься в первую очередь.
Черт.
Соберись, тряпка. Ты ведь взрослая женщина, ты сама всё сможешь. Без Романа и его поддержки.
Стараясь сохранить лицо перед помощницей, я киваю ей, что услышала, а сама отхожу, набирая мужа. За навалившимися проблемами я так и не подала на развод, и оттого злюсь сильнее, что мне до сих пор приходится обращаться к Роману, хочу я того или нет.
Он долго не берет трубку. Будто специально тянет время, треплет мне нервы и демонстративно показывает, кто главный.
Вот только отвечает мне вскоре не он.
– Ромаш в душе, Полина, что-то ему передать?
Голос Малявиной звучит слишком томно и хрипло. Она часто дышит, будто только вернулась с пробежки, но никаким спортом там и не пахнет.
– Передай ему телефон, – холодно требую я, а сама внутри дрожу от обиды.
Как ни крути, а нельзя по щелчку пальцев вытравить из себя образ любящего мужа, которым он был все тридцать лет брака. И когда всё меняется на сто восемьдесят градусов, каждая женщина надеется, что муж после череды измен хотя бы извинится, скажет, что сожалеет, пообещает, что этого больше не повторится…
Простила бы я тогда Рому?
Нет.
Не смогла бы.
Но мне стало бы хоть чуточку легче, не тыкай он меня, как бездомного котенка, мордой в грязную лужу. Не демонстрируй так открыто, что теперь он спит с Ириной в любой день недели и даже не собирается больше скрываться.
Неужели сложно хотя бы сделать вид, что ты порядочный семьянин?
– Мам, ты что, папин телефон взяла? – вдруг слышу я ломающийся мальчишеский голос, и моментально прихожу в себя.
Замираю, глотая ртом воздух. Кружится голова, и я стекаю спиной по стене, пытаясь уловить сходство голоса этого мальчика с моими сыновьями. А ведь до этого момента этот ребенок, зачатый мужем на стороне, казался мне миражом. Не реальностью, а иллюзией.
– Он же снова психанет и уедет к своей семье.
Голос ребенка пропитан горечью, и Малявина будто забывает, что я до сих пор на линии.
– Мы тоже его семья, сынок! Ты имеешь такое же право видеть отца, как и другие его дети! Он любит тебя не меньше!
Даже мне слышится в ее тоне отчаяние, но когда ее сын отвечает ей, что-то во мне ломается с хрустом.
– Неправда, мам, хватит уже мне врать. Пусть он больше не приходит, я не хочу его видеть!
С трудом дышу, чувствуя, как горят от нехватки воздуха легкие. Мысль о том, что Рома регулярно навещает мальчика, не приходила мне в голову. И эта новость бьет по мне сильнее, чем мысль о том, что он снова спит с Ириной.
Слышу в трубке возню, крик ребенка, женский плач, а затем хлопок двери. Малявина ревет, а затем, видимо, вспоминает обо мне.
– Ты ответишь за боль моего ребенка, ты слышишь меня?! Я не дам больше вашей семейке над ним издеваться!
Я уже было хочу завершить звонок, но она вдруг говорит то, что заставляет меня напрячься.
– Вы не заставите меня больше молчать, я поеду и всё расскажу Вере. Пусть знает, что вы испортили жизнь не только мне и моему сыну, но и ей.
Голос ее на этот раз звучит холодно и решительно.
Она первой отключается, и сколько бы раз я в панике не набирала номер мужа, абонент всё время теперь отключен.
Вера тоже не отвечает, сбрасывает мои звонки и пишет, что на паре, так что я судорожно подхватываю сумку с ключами от машины и выбегаю из галереи, оставив проблемы на потом. Сейчас куда важнее добраться до дочери первой.
Но когда я спустя полчаса подъезжаю к универу, сразу вижу у входа в здание хмурую дочь, напротив которой стоит Ирина Малявина и, активно жестикулируя, что-то ей втолковывает.
Меня бросает то в жар, то в холод, и я на деревянных ногах выхожу из салона и иду в их сторону. Меня буквально корежит и ломает, лицо горит, а ладони потеют, и больше всего в этот момент я боюсь поймать взгляд дочери. Ненавидящий. Болезненный. Потерянный.
